Литературные шаржи, или Зарисовки кошачьей лапой

– Профессор, светило медицинского скепсиса, позвольте, – насмешливо протянул Хреномот, – да они ведь и страдать теперь хотят исключительно с комфортом: инъекции от печали, чипы от совести, и, разумеется, новая кожа с функцией уведомлений. Им не нужно страдание как сосредоточение опыта, им подавай боль как опцию в меню.

– Но ведь, – заговорил Преображенский медленно, будто делал надрез по воздуху, – если человек уходит от боли, от переживаний, он уходит и от осмысленного выбора. Возможно, что трансгуманизм хорош, только когда он спасает, но он опасен, когда искушает забыть, зачем мы становились людьми. Согласитесь, что душа — это не приложение, а та самая часть, которую нельзя ни пересадить, ни закодировать, её можно только взрастить.

– А значит, – подытожил Хреномот, спрыгивая на пол с видом врача, закончившего консультацию, – весь ваш трансгуманизм – не революция, а электронная анафема на чувство меры? Тогда, простите, профессор, но у меня к вам финальный вопрос, кого первым перепишут – тело или совесть?

– К сожалению совесть, – ответил Преображенский тихо. – Потому что она самая неудобная часть человека, а значит, первая на очереди.

Часы в кабинете пробили время, которое давно никто не называет. Профессор зажёг лампу, а Хреномот подошёл к батарее. Снаружи бушевала новая эпоха, но в кабинете всё ещё пахло хлоркой, книгами и последним настоящим спором о душе человека.

«О смехе без глубины»

Диалог Ф.М. Достоевского и кота о «Кружке гогота».

Хреномот (принюхиваясь к запаху сарказма):

– Фёдор Михайлович, скажите честно, вот если бы вы сейчас жили, вы бы пошли в «Кружок гогота»? Ну так… развеяться. А то у вас всё: топоры, вино, подземные люди…

Достоевский (сдержанно передёргивая плечами):

– Я, признаться честно, смотрел пару выпусков одним глазком. Был там человек, который искренне смеялся, не окончив надлежаще фразу. И у меня сложилось мнение, что это смех без повода, а фраза без смысла. По моему глубокому мнению, тишина в паузах была более выразительной, чем весь его монолог.

Хреномот (усмехаясь в усы):

— Ах, ну конечно. У вас же смех — это трагедия, а грех — расплата. А у них всё просто и весело. Может, вы им просто завидуете, а? Признайтесь.

Достоевский:

— Я не завидую, я боюсь. Смех, лишённый искренней и настоящей причины, прочувствованной умом, — это уже не смех, а нервный тик общества, которое не хочет, а может быть, уже и не способно смотреть внутрь себя. Это не освобождение, а бегство в балаган.

Хреномот:

— Да бросьте. Разве плохо, что люди смеются? Животы надрывают. Не над вами же. Да, кстати, вы у них в списке литературы. Почётным товарищем числитесь. И знаете, мне кажется, они просто хотят отдохнуть от… ну, от вас, если честно.

Достоевский (взвешенно):

– Но если отдых заключается в истреблении мысли и смысла, то кто потом будет их искать? Вы называете это представление юмором, а я слышу в нём усталость, обёрнутую в громкость фраз и нескончаемую пошлость. Они смеются не потому, что смешно, а потому что иначе придётся молчать, ведь сказать будет им нечего.

Хреномот (вздыхает с театральной жалостью):

– Ну всё, началось… «совесть, страдание, человек в снегу». А если без надрывной драмы? Просто – шоу, вечер пятницы, человек устал. Ему подают шутку. Он улыбается. Где тут грех?

Достоевский:

— Нет греха. Есть пустота души, спрятанная под личину веселья. Ведь раньше человек смеялся над собой и становился глубже, лучше и чувственнее. Теперь же он смеётся над всем подряд, и ему вроде становится легче. Но лёгкость, как ты сам знаешь, не всегда означает свободу. Зачастую это падение на дно.

Хреномот:

— Прекрасно сказано. Запишу. Только знаете, Фёдор Михайлович, людям не хочется всё время страдать, мучиться, каяться. Они уже научились хохотать над смертью, бедностью, политикой — и в этом, между прочим, тоже своего рода мужество.

Достоевский (грустно, почти шепотом):

— Смех без любви — далеко не мужество. Это шум, в котором прячется отголосок отчаяния. Когда шутка остаётся единственным языком, значит, боль уже разучилась говорить человеку о важном.

Хреномот (подмигивая):

– Ну хорошо. А если бы вам предложили прийти туда. Представьте, ведущий, сцена, публика, свет. И вы такой выходите в своем сером пиджаке и рассказываете, ну, например, про Ставрогина. Что бы вы сказали?

Достоевский:

– Я бы встал. Посмотрел в зал. И сказал только одно: «Я верю, что вы можете смеяться иначе. Нет, не громче, не острее, а глубже, именно глубже». И, быть может, после моих слов кто-то бы не засмеялся над шутками комиков. Он бы понял, задумался и запомнил.

Хреномот (молчит, глядя в сторону):

– Знаете, вы ужасно неудобный человек. Как сейчас говорит молодежь – душный.

Достоевский (спокойно):

— Я не для удобства и свежести, я для того, чтобы на миг остановиться и подумать о важном, ценном и главном. Даже если это придётся делать с отвращением.

Пауза. Хреномот кладёт пачку входных билетов на стол. Достоевский отодвигает её от себя. Где-то звучит очередная шутка, но она уже не кажется такой громкой и задорной.

«Мёртвые машины и живые совести»

Время: поздний вечер, ламповый свет.

Место: старый гараж на окраине. На стенах – карты дорог, рядом стоит «Волга» без капота и портфель, набитый бумагами.

Чичиков – в пальто и лакированных сапожках. Деточкин – в потёртом пиджаке, с гаечным ключом в руке.

Чичиков (внимательно, обводя взглядом помещение):

– Дорогой мой Юрий Иванович, послушайте-ка меня: автомобили – это вам не мёртвые души, конечно, но сущность похожа. Купил машину, у которой нет прошлого, подлатал, продал. Красиво, законно, духовно даже – ведь вы же людям помогаете.

Деточкин (со вздохом, вытирая руки о ветошь):

– Помогать нужно не за счёт выгоды, Павел Иванович. Я ведь свои машины продавал, чтобы детям – в детдом. А вы, как я понимаю, хотите, чтобы в каждой машине дышал процент?

Чичиков (улыбаясь с лоском чиновничьей логики):

– Ах, милейший, ну отчего ж не совместить? Вы – мораль, я – форма. Я оформлю фирму: "Чистый металл, прозрачная совесть", вы – лицо честное, бывший страховой агент, бывший... ну, почти герой. Векселя, доверенности, комиссионное соглашение – и всё по закону!

Деточкин (морщит лоб):

– У вас всё по закону, но душа ведь не в документах. Вот скажите – если человек купил машину, думая, что она новая, а она с прошлого света – это же как будто ему обещали жизнь, а дали… ну, мёртвую душу.

Чичиков (вскидываясь с деловым азартом):

– Позвольте, позвольте! Душа-то у машины будет, и ещё какая! Мы оформим её в новом паспорте транспортного средства. А прежний владелец – ну что с него взять? Разве он лучше машины? А ведь ездил!

Деточкин (печально):

– Вы очень ловко говорите, Павел Иванович. Вы, наверное, и на исповеди могли бы договориться.

Чичиков (с лёгким поклоном):

– Признаюсь, мне приходилось беседовать с разными архиереями… но дело ведь в том, Юрий Иванович, что народу нужен транспорт. Не правда ли? А мы дадим им… возрождённые средства передвижения.

Деточкин (глядя на «Жигули» в углу):

– Это если бы они действительно воскресали, эти машины. А то ведь у многих – биография страшнее уголовника. У этой, вон, был хозяин – аферист из Пятигорска, она же глушила, как будто совесть ему при жизни давила.

Чичиков (хохочет):

– Так мы и совесть починим, вместе с глушителем!

Деточкин (медленно):

– Только вот вы не подумали… я ведь могу и передумать. Не в продаже дело. Иногда надо машину просто отдать. Или даже – не брать.

Чичиков (прищуриваясь):

– М-да… вы человек сложный, Юрий Иванович. Вам бы в поэзию, а не в бизнес. Но знаете что – я ведь тоже не совсем бесчестный. Если хотите, половину прибыли – в фонд сирот. Пусть и мёртвые машины служат живым людям.

Деточкин (глядя в окно, где тает снег):

– Если уж мёртвое можно обратить во благо… тогда, быть может, и с вами получится.

Чичиков (потирая руки):

– Ну вот и славно. А теперь давайте подумаем, как из «Москвича» сделать «мерседес». Бумажно, конечно.

Вдалеке зазвучал радио-транзистор с голосом диктора: «Госавтоинспекция напоминает: доверяй, но проверяй…» Чичиков и Деточкин переглянулись, каждый усмехнулся по-своему. Один – коммерчески, другой – по-доброму.

«Между топором и евангелием: о долге, свободе и литературных траекториях»

В старой библиотеке, где под потолком висит пыль из веков, где корешки книг похожи на старые эполетные ряды, а окна отбрасывают мягкий свет, похожий на рассвет в романе. Тут пахнет чернилами, мужеством и тонкой грустью – здесь встретились два духа, знакомые с печатью литературной вечности: граф Дюма, весь в осанке гасконской уверенности, и Кот, по прозвищу Хреномот, философ с лапами, но без лишней сентиментальности.

Кот, обводя хвостом витиеватую фразу, словно очерчивая мысль:

– О, блистательнейший Александр, меч страниц и мэтр интриги! Позвольте мне, как уважающему читателю с когтями и рефлексией, задать вопрос: что, по-вашему, сделал бы наш многострадальный Раскольников, окажись он на месте Жана Вальжана? Я имею в виду не риторически, а по-настоящему. Ведь одно дело – каяться со свечкой в руке, и совсем другое – вылетать из квартиры через крышу с топором наперевес и декларацией о правах человека в кармане.

Дюма, с мягкой улыбкой, положив руку на томик «Графа Монте-Кристо»:

– Ах, достопочтенный Кот, столь изысканно язвящий, позвольте мне вас уверить: человек, прошедший через внутреннюю пустоту, как прошёл её Родион, способен на преображение не меньше, чем Вальжан. Но у каждого народа – своя икона греха. Вальжан крадёт хлеб – и начинает путь страдания. Раскольников – крадёт право судить, и получает путь одиночества. Но разве они не встречаются в финале – в жертве, в женщине, в прощении?

Кот, стряхивая воображаемую пыль с уса, как доказательство сомнения:

– Сударь, как же лукаво и благородно вы прячете топор в метафору. Но давайте откровенно: Жан Вальжан – человек, кующий железо, а Родион – человек, кующий парадоксы. У первого есть путь, у второго – спираль. И вот, скажите: когда Раскольников увидел бы Маленькую Козетту, он что бы сделал? Преподал ей лекцию по экономике нравственного падения или предложил инвестиции в мораль через ссудный процент?

Дюма, словно приподнявшись на волне внутреннего пафоса:

– Ах, если бы! Он, быть может, прошёл бы мимо… вначале. Но потом – в момент истины – он бы вернулся. Пусть даже не в епископский дом с подсвечниками, но в камеру собственной совести, как он и сделал. Молча, гордо, и, да, возможно, с рубленой логикой, но ведь не с равнодушием. Поверьте, мой друг с хвостом, у Раскольникова не было выбора – и потому он достоин большего.