Твой страх светлее темноты

Феликс Михайлович вёл себя правильно: тихим голосом нёс какую-то чепуху, сдержанно шутил, один раз ловко оградил спутницу от высоченного юноши с всклокоченной шевелюрой, что мчал на жёлтом электросамокате. Впереди Горячевой и Негодяева шла ещё одна знойная парочка: мужчина по-братски положил крепкую ручищу на свою, по-видимому, супружницу. Почти лёг на неё корпусом, будто готовился сделать борцовский приём, и что-то тихонько напевал. Причём даму столь вольное обращение ничуть не смущало. Показалось даже, что ей нравится — значит, любит.

Лина Горячева внимательно изучила местность на карте. Подумала, что Феликс Негодяев приведёт её к знаменитому ресторану «Сковорода» — хорошие отзывы, приличная кухня. Однако кавалер остановился у вывески с яркими и кричащими бордовыми буквами, которые сложились в весьма оригинальное название: «ЕДЬБА». Пожилой швейцар в золочёной ливрее с поклоном раскрыл двери.

«Куда там запропастился мил дружок Скепсис?» — озадачилась Лина, входя в просторное помещение заведения.

Однако она моментально сменила кисленькую гримасу на лице, когда рассмотрела чудной интерьер ресторана — здесь всё искрилось броским обаянием шика. Элегантные официанты в чёрных одеждах, супермодель на входе — длинноногая госпожа Хостес. Феликс Негодяев явно подготовился к встрече. Ослепительная красотка провела пару на самое лучшее место — в дальний угол с чуть приглушённым светом. Бордовая скатерть с золотыми кистями, сверкающие приборы на асимметричном овале стола. Пальма в золочёной кадке. Лина села на резной стул с мягким сиденьем, оставила в покое чёрную сумочку Gucci, а потом расплылась в улыбке.

— Почему вы так мило улыбаетесь, Лина Витальевна? — задал вопрос Негодяев, устраиваясь напротив дамы.

— Первое: мне здесь нравится. Золотые и бордовые тона — удачное сочетание. Второе: настоящая пальма. В моём рабочем шатре тоже стоит пальма — только неживая. Третье: крутой стол. Я обожаю асимметрию.

Лина подметила, что кавалер расположился в самом удачном месте — ближе к полукругу стола, словно парусник в заливе. Она сидела впритык к овальному изгибу, будто оседлала волну.

— Почему вы назвали свой кабинет шатром? — спросил Феликс.

— Я же целительница, — без всякого жеманства ответила Лина.

Подошёл чёрный официант, разлил комплимент от шефа по длинным фужерам с тонкими ножками, а потом принял заказ. Лина выбрала салат из хрустящих баклажанов и каре ягнёнка. Феликс заказал более экзотические блюда — салат «Тай с папайей» и лукум из говядины.

С вином вышла заминка. Лина неуверенно предложила пить белое.

— Нет-нет, — категорично заявил Негодяев. — В таком колорите надо наслаждаться только красным сухим.

— Хорошо, — сдалась девушка. — На ваш выбор, в красных я не особо разбираюсь.

— Château Mouton Rothschild, — сказал Феликс Михайлович Негодяев, как завзятый француз из региона Бордо, — десять лет выдержки. Пока всё, вы свободны.

Официант вскинул брови — точёные, как ноги Лины, обёрнутые в чёрные колготки, — затем поклонился и удалился.

Горячева пригубила ядовито-бирюзовый комплимент от шефа. Вкус был довольно оригинальным — пряным и будто отдающим базиликом. Она поставила фужер на бордовую скатерть и внимательно посмотрела на кавалера. Негодяев ответил ей свечением синих глаз, потом улыбнулся и перевёл взгляд поверх головы девушки.

На небольшую сцену в дальнем углу ресторана вышли трое лабухов-музыкантов и полная дама в обтягивающем розовом платье. Вскоре они взялись за дело. Певица довольно приятным меццо-сопрано запела что-то на иноземном наречии, лабухи ловко залабали на инструментах.

Негодяев снова взглянул на Лину Горячеву, а потом заговорил:

— Вы тоже это не любите?

— Неловкое молчание? — быстро ответила девушка и разочарованно протянула: — Как банально, Феликс Михайлович.

Кавалер рассыпал сдержанный смех на бордовую скатерть, залился краской, а затем со смущением посмотрел на Лину.

— Простите, в самом деле — банально. Я бы даже сказал — пошло.

— Феликс Михайлович, я готова выслушать вас, — «завела двигатель» этой встречи Горячева. — Что же случилось в вашем отеле?

— Не будем торопиться, Лина Витальевна, хорошо?

— Только если вы не будете говорить пошлостей.

Кавалер потерзал правой ладонью левую, а потом произнёс:

— Что ж. Я готов заслужить прощение. У меня есть для вас довольно интересная история. Это ещё помимо случая в отеле. Кстати, я надеюсь, вы ничего не стали гуглить в Сети?

— Сначала хотела, но быстро передумала. Говорю честно: я не знаю, что приключилось в вашей «Атлантиде».

— Замечательно! — вспыхнул своими синими фонариками бонвиван. — Случай в отеле... будет нашим десертом сегодня.

— Хорошо, Феликс Михайлович. А покамест расскажите мне первую сказочку.

— Покамест, — сказал Негодяев и лукаво улыбнулся. — Какое редкое слово.

— Извините, я имею странную привычку: временами вставляю в речь ретрословечки. Шалость девочки, воспитанной начитанной тётушкой. Если вас раздражает — я не буду так говорить.

— Что вы, Лина Витальевна! — расплылся в белой улыбке Негодяев. — Наоборот, это очень очаровательно. И весьма в тему нашей встречи.

Горячева сдержанно улыбнулась и слегка кивнула.

— Покамест, — ещё раз произнёс забавное слово кавалер.

— Феликс Михайлович, прошу пардону за навязчивость, но я готова слушать вашу первую историю.

— Я тоже прошу пардону, — сказал Негодяев серьёзным голосом. — Но эта история настолько деликатная, что я бы хотел рассказать её, когда нам принесут блюда и оставят в покое.

Лина внимательно посмотрела на собеседника.

— Тогда я желаю задать вам вопрос, Феликс Михайлович.

— Слушаю.

— Вы же знали моего отца?

— Да, знал, — покачал сверкающим зализанным пробором Негодяев. — Печальная история. Мне очень жаль. Более того, я предупреждал вашего отца, что дело, которым он занимался, — очень опасное. Но разве Виталия мог кто-нибудь остановить? Он был суперзвездой тогда — самым матёрым журналистом нашей газеты. Невероятно смелый человек. Мы все смотрели на него снизу вверх.

— Сколько вам лет, Феликс Михайлович?

— Сорок один.

— Вы прекрасно выглядите. Я думала, что вам лет тридцать.

— Благодарю, — улыбнулся Негодяев.

— Скажите, а как вы из журналиста перевоплотились в гостиничного работника?

— Перипетии, — вскинул вверх длинные пальцы кавалер. — Причуды судьбы.

Горячева заметила дорогой перстень на левом указательном пальце бонвивана. Кажется, сапфир. Тёмно-синий, искрящийся.

— Вы не женаты?

— Увы, нет, — сдержанно улыбнулся одинокий мужчина.

Лина Витальевна нахмурилась, а потом сказала:

— Я хочу задать довольно неожиданный вопрос. Вы — человек со связями. Возможно, вам приходилось его встречать.

— О ком это вы? — спросил Негодяев, взял фужер и напился ядовито-бирюзовым комплиментом.

— Известная личность — Руслан Борисович Воронцов.

Негодяев рассмеялся, вернул пустой фужер на бордовую скатерть, а потом вальяжно откинулся на резном стуле.

— Я бы сказал так: весьма известная личность, Лина Витальевна.

— Вы его знаете? — тихо произнесла девушка.

— Разумеется. Руслан Борисович — мой босс.

— Вы серьёзно?

— Конечно. Иначе это была бы слишком банальная шутка, а мы с вами заключили договор. Воронцов, в том числе, ресторатор и отельер.

— А ещё кто?

Негодяев вздохнул, будто слегка раздосадованный тем, что беседа свернула в деловое русло.

— Инвестор, владелец двух металлургических комбинатов, также имеет солидную долю в ритейле. Он миллиардер, Лина Витальевна.

— И как вам трудится под его руководством?

Негодяев устало вздохнул, а затем произнёс:

— «Минуй нас пуще всех печалей...»

— «И барский гнев, и барская любовь», — закончила фразу девушка. — Феликс Михайлович, я отлучусь ненадолго.

Когда Лина вернулась из дамской комнаты, по мужским делам ушёл Негодяев. Скоро он вернулся, они поболтали ещё десять минут просто так, а потом к ним явился чопорный официант с точёными бровями.

На столе появились блюда, а также изящная бутылка Château Mouton Rothschild. Лакей ловко откупорил пробку и разлил по фужерам гранатово-красную жидкость с пурпурным оттенком.

— Благодарю вас. Не тревожьте нас больше. Если вы понадобитесь — я сам подойду к бару.

Официант кивнул и торопливо скрылся в мерцающем золотисто-бордовом антураже ресторана. Со сцены продолжал литься приглушённый, ненавязчивый джаз. Лина и Негодяев приступили к трапезе, обмениваясь репликами, какими обычно делятся посетители ресторанов, вкушающие яства. Девушка быстро прикончила своего ягнёнка. Протёрла салфеткой красные губы — аккуратно, по краям, — а затем лишь поковыряла в тарелке хрустящие фиолетовые дольки и стала выжидательно смотреть на спутника. Феликс Негодяев осилил только половину лукума из говядины, так как часто отвлекался на салат «Тай с папайей».

Мужчина заметил пристальный взгляд спутницы, отложил приборы, а потом так же протёр припухлые алые губы салфеткой. Девушка пригубила вина, оставила фужер в ладони и снова уставилась на собеседника острым взором. Её серо-голубые глаза говорили одно: «Ну, начинай».

— Лина Витальевна, — размеренно произнёс Негодяев медленными движениями ладони, натирая перстень, — знаете... я никогда не ходил, гм, к психологам.

— Неудивительно. Наши клиенты — женщины или семейные пары. Одинокие мужчины — большая редкость.

— А мне есть что рассказать психологу.

— Любопытно. Поделитесь?

— Да-с, — кивнул бонвиван. — Знаете, я не коренной житель Питера. Приезжий, из области. Городишко — Сосновый Бор.

— Замечательный городишко. Бывала там пару раз — летом.

— Так вот, Лина Витальевна. На первом курсе Универа я жил в общаге — на Васильевском острове. Знаете, я тогда был совсем скромняга, хотя и нравился многим девушкам. Но мне не хватало... раскованности.

Негодяев как-то виновато улыбнулся.

— Знакомая песня, — спокойно сказала Лина Горячева, постепенно погружаясь в роль целительницы.

— В нашей общаге жила четверокурсница — яркая брюнетка с очень стройными ногами и, прошу пардону, с весьма сочной попой.

Горячева сделала серьёзное усилие, чтобы не улыбнуться.

— Вы же помните, что это такое — первый курс и четвёртый. Один год разницы — и то часто пропасть, а три года — бездна.

— Помню, — металлическим голосом произнесла Лина, вспомнив про своего второго демона.

— Однажды я стоял на улице, рядом с общагой. За брюнеткой заехал её приятель — байкер на мотоцикле. Она уселась к нему на сиденье... и они уехали, оглушив меня стрёкотом. Я стоял как пришибленный... и долго ещё не мог сдвинуться с места. Знаете, почему?

— Вы подумали: на его месте должен быть я?

— Нет, — улыбнулся какой-то странной улыбкой бонвиван и покачал набриолиненным пробором. — Так я подумал потом, после этого случая.

— Простите, тоже сказала банальность. Будем считать, что у нас ничья. Так почему вас пришибло?

— Когда она садилась на байк, я увидел её наполовину оголившуюся смуглую спину. Синие джинсы сильно натянулись. И ещё кое-что увидел...

— Кажется, я догадалась, что вы там разглядели.

Бонвиван пригубил вина, а потом продолжил:

— Через неделю, в субботу, в общаге состоялась пирушка — самая обыкновенная попойка, какая случается в любой общаге на выходных. Мы, перваки, уже обжились и познакомились со многими старшаками. В ту ночь пирушка гуляла на пятом этаже — в комнате ребят с третьего курса. Мы их называли тогда третьяками.

— Я знаю. Перваки, втораки, третьяки. Ваша зазноба — четвертак. И ещё пятаки — главные авторитеты, так?

— Верно, Лина Витальевна. И вот — гулянка в разгаре, и вдруг... в этом блоке появилась компания. И она — среди них. Прибыли четвертаки и пара пятаков — серьёзное пополнение. Они принесли портвейн и сыр.

— Извините, Феликс Михайлович, я ведь не жила в общаге. Что такое блок?

— Наши жилища были устроены так: коридорчик, туалет с душем, две комнаты — трёшка и двушка. Апартаменты назывались блоком. В коридоре на этаже — кажется, по восемь блоков. Так называемая блочная система.

— Ясно, — покачала головой Лина Горячева. — Превосходные условия для студентов. В каждом блоке — душ и отдельный туалет.

— Эта брюнетка несколько раз промелькнула рядом со мной. Знойная она была девочка — факт, — сказал Негодяев, пристально глядя на зелёные листья пальмы. — Я чуял, как от неё исходил невероятный аромат — какой-то пряный запах, кружащий мне голову.

Негодяев столь плотно увяз взглядом в пальме, что Лина невольно тоже покосилась на зелёные листья.

— Ближе к утру гулянка стала сворачиваться. Но потом... один третьяк, Сева Затевахин, достал из закромов добавки. Вскоре я почувствовал себя в открыто