Твой страх светлее темноты

Лина Горячева расслабилась и стала смотреть на тягучие стальные воды залива. Как резко сменилась погода — обычные питерские фокусы. С утра отчаянно ярко светило солнце последнего летнего месяца. Сейчас петербургское небо заволокли хмурые грозовые тучи, усилился ветер.

«Жаль, что так вышло, — подумала Лина. — Я вскоре обязательно к ней заеду ещё раз. Совсем забыла про тётку. Она ведь тоже человек, хоть и странный: одинокая, несчастная, смешная. Какой-нибудь недобрый остряк скажет, увидев её: «Типичная городская сумасшедшая...»

День начался с освежающего душа. Потом был чудный завтрак: омлет, кофе, хрустящие тосты. Горячева вспоминала ночной разговор с паяцем и часто улыбалась. Она поняла, что Скепсис дал ей дорожную карту.

Через час Лина Витальевна въехала на белом «пыжике» в Петергоф. Забавный городишко — чудом сохранившийся осколок некогда затонувшей Атлантиды. Парки и дворцы, которые ещё помнили цокот копыт, шуршание дамских платьев и грохот помпезных салютов. Лина проехала мимо музея-училища имени Кирова и вскоре остановила машину у старого кирпичного дома, утопающего в зелени лип.

Она заглушила двигатель и стала вспоминать...

С тёткой Лина просуществовала шесть лет — до восемнадцати. Затем переехала в родительскую квартиру у Парка Победы. Уже на первом курсе Университета она осознала: её «вторая матушка», словно действуя заодно с первыми двумя бесами, породила в ней третьего демона — сексуальную скованность. Запрещала встречаться с мальчиками, пугала «всяческими глупостями, после которых живот пухнет», «заразой спидовой» и прочими страшилками. Все свои комплексы старой девы и отпетой мегеры «добрая» тётушка старательно пыталась привить и племяннице.

И всё же Лина чувствовала: она для чего-то нужна тётке. Одинокая и сварливая женщина по-своему любила и жалела её. Тётушка не признавала мобильных телефонов, поэтому поездка Лины была рисковым занятием. Но только отчасти. Девушка знала, где всегда можно сыскать Веру Павловну — в местной библиотеке, где она до сих пор служила не пойми кем. Опасения оказались напрасными: Лина набрала на домофоне «16», и парадная дверь сразу открылась.

В нос ударил знакомый запах сырости и ветоши. Внутри дома словно ничего не поменялось за последние двести лет. Только оранжевые «кишки» интернет-кабелей, растянувшиеся по грязно-белому потолку, несомненно, портили ретроколорит. Лина Горячева поднялась на третий этаж и нажала крохотную розовато-чёрную пипку. В левой руке она держала презенты: коробку с тортом и тёплый вязаный шарф.

Старинная деревянная дверь распахнулась — Лина вошла в квартиру. И половицы на полу были те же самые, и тот же спёртый запашок древности застыл в воздухе. И тётка не изменилась за год — высокая сухощавая дама с бледным, изъеденным морщинами лицом. Вера Павловна Пална ничуть не удивилась и не обрадовалась внезапному нашествию племянницы. Только молча кивнула седой головой в ответ на приветствие, а потом резво ушла шаркающей походкой в комнату.

Однако едва Лина разулась и разогнула спину, как тётушка вернулась и забрала торт и шарф. Девушка улыбнулась. Она почувствовала — сейчас будет острота.

— Хороший шарф, — произнесла хозяйка квартиры глухим и низким голосом. — Удавиться на нём — самое приключение.

— Клянусь, Вера Павловна. Когда ехала в машине — так и подумала, что скажешь именно эту шутку.

— Проходи, коли ехала.

Лина Горячева обошла все комнаты, вспоминая тревожную юность. Шесть лет она жила здесь: страдала, привыкала, взрослела. Неожиданно в её душе зашевелилось тёплое чувство. Видимо, некая ностальгия.

Квартира тётки была подлинным «музеем древностей». Старинный патефон с огромной позолоченной трубкой. Три гобелена. Хрустальная ретролюстра с мерцающими «каплями слёз» охряного оттенка. Матово-чёрный рояль в углу. Зачем он стоял тут — неизвестно. Тётка за инструмент не садилась ни разу. Множество дубовых шкафов с фолиантами и книгами. Почему-то Лина была уверена, что тётка прочла почти все эти творения.

В просторной зале на стене висела за стеклом большая фотография старого фата в костюме. Он плотоядно улыбался полными губами. Лысая сияющая голова, по бокам — седые остатки волос. Фат залихватски изогнул правую бровь и жеманно прислонил указательный палец к обрюзгшему подбородку. Это был легендарный театральный режиссёр. На его рубашке и костюме в крапинку имелась разухабистая подпись: «Да! Именно так! Весь мир наш — действительно театр!»

Фотография была чёрно-белая. Когда Лина жила здесь, ей всё время хотелось напакостить — щёлкнуть по носу этого заносчивого дядьку или зачеркнуть лишние слова в его собственноручной подписи: «так», «весь», «действительно». Тётка очень дорожила личным знакомством с легендой и устроила бы племяннице взбучку за такие проказы.

Вдруг она увидела на другой стене новинку — плакат цвета ядовитой кислоты. Удалой бритоголовый молодец с острым носом дерзко смотрел на Лину. Большими красными буквами на плакате обозначилась надпись: «Кто убил Лициния Красса?»

Лина звонко расхохоталась, а потом крикнула:

— Вера Павловна, ты что, слушаешь его треки?

— А я чего — хуже людей? — послышался глухой голос из кухни.

— И кто убил Красса? Как ты поняла песню? — снова крикнула Лина.

— Мне и без песен известно, — донеслось издалека, — кто убил Марка Лициния Красса. А парфиняне сочинили потом легенду...

— Какую легенду, Вера Павловна? — громко сказала Лина и отошла от стены.

— Пустяки, суебесие, — еле слышно пророкотала тётушка из кухни. — Все устали от вранья, каждый третий — как свинья. Хе-хе... кхм-м. Хватит!

— Хорошо, не буду, — произнесла Лина, улыбаясь, и продолжила своё небольшое путешествие по зале-музею.

На круглом столе лежала толстая книга в бордовом переплёте. Лина прочла надпись на обложке. Золочёные буквы, готический шрифт: «Десять причин ненавидеть империю». Девушка усмехнулась. Она знала: в личных покоях тётки на стене висела в рамке старинная чёрно-белая фотография — Эмма Голдинг.

Пока пили чай на кухне, Лина Витальевна поведала Вере Павловне о своих успехах на службе. Тётка щурила глаза, внимательно слушала Лину и делала осторожные глотки. Проницательная хозяйка квартиры смекнула, что визит племянницы — особый случай.

Девушка допила чай, доела кусок слоёного торта, а потом принялась водить ложечкой круги по блюдцу, размазывая чёрно-белые остатки.

— Чего ты скрипишь? Говори, коли по делу явилась.

Лина посмотрела на старомодное чёрное платье тётки — забавное, с серой тесьмой на груди и блеклой антикварной брошью.

— Вера Павловна, — сказала девушка с грустинкой в голосе, — ты лет десять в этом платье щеголяешь. Смешно...

— Смейся, раз тебя забавляет, — ответила невозмутимая тётка. — А я в этом платье ещё лет десять пощеголять успею. Если планида сложится.

— Как здоровье, Вера Павловна?

— Здоровье — что поп у изголовья.

— Болеешь?

— Не морочь мне голову! — рассердилась тётка. — Дело говори.

Лине захотелось сменить обстановку. Замызганная временем кухня — неподходящее место.

— Вера Павловна, идём в залу?

Тётка села ближе к овалу стола. Лина Витальевна — на расстоянии от хозяйки квартиры. Племянница глубоко вздохнула, посмотрела на чёрно-белую фотографию старого фата, а потом начала:

— Вера Павловна, у меня большие проблемы в жизни.

— Денег не дам, — отрезала тётка.

Лина горько усмехнулась.

— Меня пожирают страхи. Если не избавлюсь от них — край.

— Эк удивила-то, — рассыпала баритончик тётушка.

Племянница расправила спину и пристально посмотрела в серовато-зелёные глаза Веры Палны.

— Я знаю, что смерть матери и гибель отца — звенья одной цепи.

— Догадливая, — съязвила тётка. — И чего хочешь?

Лина сообразила: хватит прелюдий.

— Мне нужен архив.

Глаза тётушки вспыхнули... но она промолчала. Лина ещё в машине решила начать разговор с блефа. Если не прокатит — тогда мольба. Самый отчаянный метод — угрозы и гнев.

— Вера Павловна, я знаю — архив отца у тебя. Отдай его мне.

— Зачем? — сузила мутные глаза тётка.

Лина малость растерялась. Она не ожидала, что блеф сработает. Это был пробный шар. Девушка надеялась швырнуть его и понять: её расчёты верны или нет? И вот — пожалуйста.

— Я уже говорила тебе. Меня пожирают страхи. Архив отца — это мой спасательный круг.

— Я что-то не вижу логики, — ядовито сказала тётка.

И вдруг она стукнула себя кулачком по колену и резко встала. Отошла от стула ближе к тюлевой занавеске и стала уничтожать гневным взглядом бежевые кружева.

— Вот же порода противная — лезть в самое пекло! — почти крикнула тётка. — Уймись, дурочка. Эти бумажки сгубили отца, потом мать. Теперь ты хочешь сгинуть. Сама себе петлю плетёшь!

Лина тоскливо посмотрела на сгорбленную чёрную спину.

— Отдай, Вера Павловна. Прошу, умоляю.

— Как эти окаянные бумаженции могут спасти тебя? — задала вопрос бежевым занавескам тётушка. — Они тебе шею свернут!

Лина вспомнила зелёные глаза госпожи Куклиной.

— У меня в ближайшее время могут случиться некие неприятности, — металлическим голосом сказала девушка. — И у тебя тоже, Вера Павловна! За мной уже следят, понимаешь?

— Кто? — усмехнулась тётка.

— Дед Пихто! — рассердилась Лина. — Они и к тебе могут прийти. Без торта и прочих презентов. Стальными пальцами за шею возьмут.

— Напугала ёжика, — хохотнула тётушка. — Что они сделают человеку, который не страшится смерти? Наоборот, личность давно ждёт её, словно жених невесту желанную... в будуаре. Мне жить — с гулькин хер!

Тётушка по-прежнему стояла спиной к Лине.

— А у тебя, дорогая моя, — горизонты и волны. Не дам!

— Отдай, Вера Павловна, — почти прошептала девушка.

Тётка метнулась к племяннице и встала в трёх шагах от неё. Сложила из пожелтевших костлявых пальцев кукиш.

— На! Выкуси, милая. С маслом.

«Что там второе? — растерялась Лина Горячева, вспоминая висячие губы паяца. — Характер! Точно — надо показать ей характер! Но как?»

Девушка растерянно оглянулась. Взгляд злобно впился в чёрно-белую фотографию, прикрытую мутным и тонким стеклом: обрюзглый фат с лихо изогнутой бровью. «Да! Именно так! Весь наш мир — действительно театр!» Не помня себя, Лина вскочила со стула, бросилась к бледно-жёлтым обоям и сдёрнула деревянную рамку с крючка.

Вера Пална с любопытством взглянула на племянницу. Лина тявкнула, как молоденькая болонка, и швырнула добычу на старинный паркет. Стекло разлетелось на миллиарды осколков. Фат уткнулся породистым шнобелем в пол.

— Дура поганая! — выпалила тётушка, села на резной стул и скрестила на груди костлявые руки.

Лина Витальевна тяжело задышала. Время дорого. Пора сразить эту вредную старуху заключительным аккордом.

— Знаешь, чего я больше всего боюсь, — зашипела племянница, — когда смотрю на тебя?

— Скажи, порадуй тётку.

— На закате своих лет стать тобой, Вера Павловна. Старая, полоумная мегера! Одинокая и никому не нужная. Прохожие шарахаются от тебя, как от средневековой чумы. Почитаешь свободу, а сама по натуре — типичный восточный деспот! Я знаю твою биографию: в молодости была подающим надежды филологом, но вляпалась в скандал. Тебя обвинили в краже — стащила редкую книгу из государственной библиотеки. Доказать не сумели, но репутацию ты обвалила в помойную яму. А теперь — мстишь всему роду человеческому за ошибку молодости. Напичкала мне, созревающей деве, идиотских глупостей в голову! Зараза спидовая и прочее. Сама ты, тётушка, — зараза спидовая. Старая... взбесившаяся кляча!!

Лина оторвала ошалелый взгляд от Веры Павловны и уставилась на осколки. Хозяйка квартиры невозмутимо смотрела на чёрный рояль.

— Значит — такая планида твоя, — спокойно молвила «взбесившаяся кляча».

Тётка вышла из залы. Вскоре она вернулась и аккуратно положила на круглый стол массивную пожелтевшую папку. Потом резко сдвинула книгу в бордовом переплёте, словно желала оградить достойное от гадкого.

— Почитай на досуге, — загудела своим почти мужским баритончиком тётка. — В этой папочке не только каракули папочки. Здесь также имеются любопытные записки твоего пращура.

— Какого ещё ящура?

— Почитай, — усмехнулась тётка. — Гори, моя бабочка, гори. Свобода воли — дело такое. Пращур похлеще отца был. Игрок и делец, репортёр и Казанова. Любил деньги и острые ощущения. Пошёл ко дну вместе с нашей Атлантидой.

— Это как? — нахмурилась Лина.

— В начале восемнадцатого года драпанул из Совдепии. На финской границе, у Белоострова, попался в лапы. Отдал красногвардейцам деньги, все бриллианты из подкладок вытащил — и спокойно встал к стенке.

— Я про бумаги отца хочу уточнить, — робко произнесла Горячева. — Там и документы имеются, верно?

— Там всё есть.

— А кассеты? Или — хотя бы одна кассета.

— Всё там найдёшь, — пробаритонила тётка и отошла подальше.

Хозяйка квартиры стала крутить медную ручку старинного патефона, потом прислонила иглу к пластинке. Огромная позолоченная труба издала шипение, но помехи вдруг кончились, и Лина услышала волшебное меццо-сопрано:

— «Я ехала домой, душа была полна...»

Племянница взяла в руки увесистую пожелтевшую папку и, не глядя на тётку, направилась к выходу из квартиры.

Вера Павловна застыла у патефона и мрачно глядела на охряные обои. Голос чаровницы степенно обволакивал залу: «Казалось мне, что все с таким участьем, с такою ласкою смотрели на меня...»

Зачастил мелкий и косой дождь. Брюнетка включила «дворники». Со стороны залива на неё надвигалась серовато-пурпурная бездна. Тренер её «футбольной команды» — госпожа совесть — сверлила душу девушки.

«Но ведь иначе... тётка не дала бы архив», — утешила себя Горячева, и по её щеке пробежала тоненькая слезинка.

Когда цель была достигнута и Лина Витальевна уселась в «пыжик», она стала лихорадочно строить маршрут к дому. Изначальный план был такой — затяжной крюк через север Петербурга. Но потом девушка укорила себя за малодушие. Въезжая в Ломоносов, решила уйти на развязку — вернуться к логичному и кратчайшему пути. Возле парка Ораниенбаум ей показалось, что на «хвост» сел преследователь — чёрный автомобиль, столь похожий на гигантскую пиявку. Но перед Кронштадтом здоровяк втопил «под двести» и быстро скрылся из вида. Лина успокоилась. Проехала мрачный Кронштадт, выскочила на дамбу, свернула на развязку. И всё-таки сделала остановку — «островок» из щебёнки. Мрачные небеса и пурпурный залив. Оранжевый фонарь на запертой двери. Знак на заборе: «STOP».

«Хватит терзаться», — подумала Лина и обернулась.

На заднем сиденье лежала массивная пожелтевшая папка. Лина выехала на дорогу. Снова за окнами автомобиля: дамба, Кронштадт, залив, Ломоносов, Петергоф, Стрельна...

«Вот же проклятье!» — чертыхнулась Лина, добравшись до проспекта Стачек.

Каждый пятый автомобиль на дорогах был чёрного цвета. Пора уже свыкнуться и перестать нагнетать страсти. Снова померещилось — её кто-то «ведёт». На Ленинском проспекте она сделала остановку — на город яростно обрушился ливень. Потоки мутной воды заливали стёкла. Дворники на чумовой скорости мелькали перед глазами и дико скрежетали. Ни один смертный не имел права забыть, в каком городе он сейчас находился.

Лина обернулась. На заднем сиденье, по соседству с заветной папкой, расположилась она самая — Мисс Отчаяние. Сверлила спину осуждающим взглядом. Идиотская шляпка едва покачивалась. Платье охряного цвета.

— Не трожь папку там! — рявкнула на унылую клушу Горячева.

Мисс Отчаяние молчала, смотрела и молчала... Спустя четверть часа Лина всё же тронулась и вскоре припарковала «Пежо» у дома. Так и доехали вместе: мадемуазель Горячева, унылая леди и отцовский архив.

Через час ливень кончился. Девушка, прижав к груди заветную папку, словно птица, несущая пищу голодным птенцам, осторожно вошла в свою квартиру. Мисс Отчаяние осталась сидеть в машине.

«Вот и торчи там, — окрысилась Лина. — Мерзотная сволочь».

Тёплый душ, кофе, ужин на скорую руку. Потом Горячева включила ноутбук, настроила свет и положила на блеклую оранжевую скатерть архив отца. Он весело смотрел на дочь с пожелтевшей фотографии на стене.

«Любопытно... очень даже любопытно, — подумала Лина Витальевна, суетливо развязывая полусгнившую тесёмку.