Междувремье. Перстень Вельзевула

Последним, что он почувствовал, был металлический жетон Наташи на груди.

Он становился горячим.

ГЛАВА 3

Те, кого называют нами

Дэниел пришёл в себя оттого, что незнакомый старик ел его виноград.

Тот сидел у окна больничной палаты, поставив трость между коленями, и с сосредоточенным видом выбирал ягоды из пластикового стаканчика. Был он худ, прям и одет в чёрный костюм старого покроя. Седые волосы зачёсаны назад. На безымянном пальце — простое обручальное кольцо, слишком свободное для иссохшей руки.

Увидев, что Дэниел открыл глаза, старик сорвал ещё одну ягоду.

— Кислый, — сообщил он. — Не советую.

Дэниел попытался сесть. В левую руку от ладони до локтя словно насыпали битого стекла. Горло пересохло. На груди под больничной рубашкой тянули провода.

— Кто вы?

— Человек, которому ваш лечащий врач запретил вас волновать.

— Тогда начните с выхода.

— Я предложил то же самое врачу. Он почему-то обиделся.

Старик поставил стаканчик на тумбу и нажал кнопку вызова. Дэниел проследил за его рукой. Под пиджаком обозначилась плоская кобура.

— Ваша очередь, — сказал старик. — Как вас зовут?

— Вы знаете.

— Конечно. Проверяю, знаете ли вы.

Дэниел назвал имя, дату рождения, звание и адрес. После адреса пришлось остановиться: дом представлялся то кирпичным, то оштукатуренным белым; в одном воспоминании перед окном рос вяз, в другом на его месте стояла телефонная будка.

Старик заметил паузу.

— Два образа?

— Что?

— Ничего. Продолжайте.

Вошла медсестра. Дэниел видел её впервые, но знал, что зовут её Меган и что у неё трое детей. В следующую секунду имя исчезло из памяти. На бейдже было написано «Сара Дойл».

Она проверила приборы, посветила в глаза и задала обычные вопросы. Головная боль? Тошнота? Двоение? Необычный вкус во рту?

— Железо, — сказал Дэниел.

Медсестра переглянулась со стариком.

— Это нормально, — сказал тот.

— Вы врач? — спросил Дэниел.

— Боже упаси.

Сара попросила Дэниела не вставать и вышла. Дверь за ней закрылась почти бесшумно.

— Где жетон? — спросил Дэниел.

Старик не стал притворяться, что не понял. Достал из кармана металлическую пластину и положил на одеяло.

НАТАША МАЙЧУС. Номер. Группа крови. Внизу — 2060–2097.

Края жетона почернели. Теперь на металле была ещё одна царапина, которой Дэниел не помнил: тонкая линия делила дату смерти надвое.

— Вы Сэмюэл Локри.

— Значит, майор успела представиться. Вежливость пережила конец света — обнадёживает.

— Она говорила так, будто знает вас.

— Наташа знает одну из моих версий. По большей части покойную.

— А вы знаете её?

— По большей части — покойную.

Дэниел снял датчик с пальца. Прибор возмущённо запищал.

— Закройте дверь с той стороны.

— Вы хотите остаться один или чтобы я вышел?

— Я хочу позвать охрану.

— Охрана сейчас пьёт кофе на первом этаже. Инспектор Холт заполняет шестую версию отчёта. Ваш констебль Хейз рассказывает психиатру, почему нашёл вас в помещении без входа. А четверо задержанных в порту не говорят ни на одном языке, известном переводчикам. У одного отпечатки пальцев человека, умершего в тысяча девятьсот восемьдесят шестом. У второго нет отпечатков вообще. Третий за последние два часа постарел примерно на семь лет. Четвёртый попросил священника и съел крест, который ему принесли.

Дэниел смотрел на него.

— Так что, — продолжил Локри, — охрана несколько занята.

— Сколько я был без сознания?

— Девятнадцать часов.

— Вейн?

— Не найден.

— Погибшие?

— Двое из его людей. Полицейские живы. Портовый рабочий отделался порезом и теперь считает себя избранником Божьим. Возможно, так оно и есть, но это обычно проходит.

— Лора Пайк?

— Цела. Очень сердита на вас за нарушение приказа.

Дэниел откинулся на подушку. Только теперь он позволил себе выдохнуть.

За окном стоял Корнуэвик: больничная парковка, многоэтажные дома, шпиль Новой церкви. Небо было чистым, неожиданно голубым. На крыше соседнего корпуса рабочие устанавливали солнечные панели.

Он помнил, что вчера на этой крыше была вертолётная площадка.

— Что со мной происходит?

Локри посмотрел в окно.

— В пятнадцатом веке кто-то только что убедил епископа не продавать участок земли монастырю. Через пятьсот лет на участке построили не вертолётную площадку, а дополнительное крыло больницы. Перемена незначительная. История любит начинать с мелочей.

— Я помню оба варианта.

— Пока.

— Почему?

— Потому что вы прошли через порог во время волны. Представьте, что ваша память — надпись на мокрой глине. История пишет поверх старых букв. Первое время они видны. Потом остаётся только новая строка.

— А жетон?

— Металл добыт после Прорыва. В нём есть примеси, которых в наше время ещё не существует. Такие предметы сопротивляются переписи дольше людей.

Дэниел взял пластину. Она была холодной.

— Где дверь?

— Там же, где всегда. Просто не всегда там, где вы её оставили.

— Это не ответ.

— Это единственный честный ответ, который у меня есть.

Локри поднялся и подошёл к окну. Двигался он без старческой неуверенности; трость, похоже, была нужна не ногам, а образу.

— Две тысячи лет люди строят храмы на местах, которые считают священными. Они думают, что выбирают красивый холм, источник или древнее захоронение. На самом деле некоторые места выбирают людей. В Корнуэвике таких мест пять. На каждом новый храм поглощал часть прежнего: камень алтаря, фундамент, порог. Через эти пороги можно выйти в четыре периода жизни города.

— Почему четыре?

— Если узнаете, сообщите. Я потратил на этот вопрос тридцать два года и две печени.

— Перестаньте шутить.

Локри повернулся.

— Если я перестану, сержант, всё это станет реальностью.

На несколько секунд в палате остался только ровный писк монитора.

Дэниел положил жетон на тумбу.

— Начните сначала. Кто такой Вейн?

— Не знаю.

— Вы пришли сюда с оружием, знаете о двери, о будущем, о женщине, которая ещё не родилась, но не знаете главного подозреваемого?

— Я знаю его имена. Сайлас Вейн — одно из семнадцати. В тысяча четыреста пятьдесят третьем он называл себя братом Лазарем. В триста шестьдесят седьмом — переводчиком Аластаром. В будущем его зовут Пилигримом. Но имя и человек — не одно и то же. Мы не знаем, родился ли он вообще.

Локри достал из внутреннего кармана прозрачный пакет. Внутри лежал сложенный лист пергамента, покрытый бурыми пятнами. Он развернул его на столике.

Рисунок был сделан углём. Толпа у костра, всадники, городской герб старого вида. В центре стоял человек в длинной одежде. Художник плохо передал пропорции и всё же лицо узнавалось: высокий лоб, тонкий нос, светлые волосы.

На правой руке не хватало мизинца.

— Датировка? — спросил Дэниел.

— Пергамент, чернила и пятна крови — середина пятнадцатого века. Рисунок нашли в девятнадцатом под полом церкви Святого Албана. Сто лет он считался изображением проповедника. Пока Вейн не попал на камеры в Дувре.

— Допустим.

— Не допускайте. Проверяйте. Недоверие — единственное качество, за которое я готов платить вам хорошие деньги.

— Вам?

— Службе Надзора. Формально она подчиняется Святому престолу. Практически Святой престол предпочитает не знать половины того, что мы делаем, а вторую половину исповедовать под чужими именами. Наше современное подразделение называется Полицией Времени.

— «Таймкопы»?

Локри поморщился.

— Это слово придумал американец. Мы его уволили, но слово осталось.

— И вы предлагаете мне вступить.

— Нет. Предлагают там, где можно отказаться.

Дэниел медленно повернул голову.

— Это угроза?

— Констатация. Вы уже видите изменения. Вейн знает ваше имя. Дверь приняла вашу кровь. Перстень попытался воспользоваться вашей рукой. Вернуться к дорожным авариям и семейным скандалам вы не сможете, даже если очень постараетесь.

— Какой Перстень?

Локри снова сел. На этот раз не взял виноград.

— Перстень Вельзевула. Один из предметов, через которые чужая воля может действовать в нашем мире. Его уничтожили в Корнуэвике больше пятисот лет назад. Это задокументировано семью свидетелями, двое из которых умерли от одного взгляда на него. Проблема в том, что спустя пятьсот лет люди научились возвращаться к мгновению до уничтожения.

— Вейн хочет его спасти.

— Уже спасает. Времена глаголов здесь превращаются в издевательство.

— Что делает Перстень?

— Находит цель.

Дэниел вспомнил, как пистолет тянулся к Наташе.

— Я никогда его не видел.

— Это не обязательно. Некоторые долги переходят по наследству.

Локри коснулся экрана телефона. На нём появилось фото: Дэниел на полицейском стрельбище шесть лет назад. Мишень с одной рваной дырой в центре. Следующий снимок — соревнования кадетов, снова одна дыра. Потом газетная вырезка о вооружённом ограблении. Пуля Дэниела прошла через щель между дверью автомобиля и рамой, остановив водителя.

— Вы изучали меня.

— Мы изучали вашу семью. Дольше, чем вы живёте.

— Отец?

— Плотник и реставратор. Прекрасный стрелок, хотя ненавидел оружие. Дед — армейский снайпер, после войны ни разу не взял в руки винтовку. Прадед выигрывал соревнования лучников. И так далее, пока документы не становятся легендой о человеке по имени Робин.

— Робин Гуд.

— Не льстите семье. Ваш Робин грабил только тех богатых, кого мог догнать, и раздавал бедным лишь то, что не удавалось продать.

— Вы всерьёз связываете мою стрельбу со средневековым кольцом?

— Я всерьёз связываю её с договором, заключённым человеком, который хотел, чтобы его потомки никогда не промахивались.

— И что он отдал взамен?

— Вот это нам предстоит выяснить раньше Вейна.

Локри говорил спокойно, но в последней фразе Дэниел услышал ложь. Не прямую — пропуск. Старик знал цену или хотя бы боялся назвать её.

— Зачем им дети?

Впервые выражение Локри изменилось. Он посмотрел на пакет с рисунком, будто предпочёл бы отвечать изображённому там человеку.

— Переходы не любят тех, у кого есть место в истории. Чем больше связей — родители, документы, люди, которые помнят имя, — тем труднее протащить человека против течения. Культу нужны дети, ещё не вписанные в мир. Новорождённые без регистрации. Проданные. Украденные. Они называют их чистыми страницами.

Дэниел почувствовал, как под бинтом пульсирует ладонь.

— Что с ними делают?

— Пишут двери.

— Где пропавшие дети?

— В разных веках. Некоторые, возможно, ещё живы.

— «Возможно»?

— Это не обещание. Обещания — валюта шарлатанов и кандидатов на выборах.

— Но вы знаете, как их искать.

— Да.

— Тогда чего ждёте?

Локри едва заметно улыбнулся.

— Когда вы перестанете задавать этот вопрос и начнёте одеваться.

• • •

Инспектор Холт пришла через десять минут после того, как Локри вышел. Вид у неё был такой, будто за эти девятнадцать часов она успела поседеть, покрасить волосы и снова поседеть.

— Врач сказал, ты жив, — произнесла она вместо приветствия.

— Обычно они начинают с хороших новостей.

— Хорошие закончились в порту.

Она закрыла дверь и положила на тумбу служебное удостоверение Дэниела. Не вернула — именно положила между ними.

— Ты проигнорировал прямой приказ. Вошёл в неразведанное здание без поддержки. Сделал тринадцать выстрелов внутри церкви, хотя эксперты нашли только четыре пули. Исчез с камеры на одиннадцать минут и сорок две секунды. Потом Хейз обнаружил тебя за шкафом в ризнице.

— За шкафом была дверь.

— Нет.

— Я через неё прошёл.

— Дэниел.

— На мне был пепел. Проверьте состав.

Холт отвела взгляд.

— Проверили.

— И?

— Цезий, стронций, частицы бетона, два неизвестных сплава и пыльца растения, вымершего в Британии после последнего ледникового периода. Отчёт забрали люди из министерства до того, как я успела сделать копию.

— Люди Локри.

— Я не знаю никакого Локри.

Она сказала это слишком быстро.

— Конечно.

— Ты временно отстранён. Оружие уже сдано. Будет внутреннее расследование, психиатрическая оценка и всё остальное, что положено, когда хороший полицейский входит в стену и возвращается с радиоактивной пыльцой.

Дэниел взял удостоверение.

— Это всё?

— Нет.

Холт достала фотографию. Девять детских лиц, распечатанных в три ряда. Дэниел знал их по делу. Под каждым имя и дата исчезновения.

Теперь лиц было десять.

В нижнем углу появилась девочка лет пяти с рыжими косичками. Эмма Хейнс, исчезла три года назад.

— Её не было, — сказал Дэниел.

— Кого?

Он указал.

— Эммы. В деле было девять детей.

Холт нахмурилась.

— Она была первой.

— Нет.

— Я разговаривала с её отцом.

— Пол Хейнс служит у нас водителем. У него нет детей.

Холт побледнела.

— Кто такой Пол Хейнс?

Дэниел помнил мужчину: тяжёлый смех, татуировку якоря, привычку приносить на ночные смены домашний пирог. Помнил, как Пол за час до операции жаловался на сломанный бойлер. Помнил его голос по радио после того, как Вейн пробил внешний пост.

Но в памяти уже проступал другой рисунок. За рулём первой машины сидела женщина по фамилии Барлоу. Он видел её руки на руле. Слышал её крик.

Пол исчезал, пока Дэниел думал о нём.

Он закрыл глаза и повторил вслух:

— Пол Хейнс. Сорок один год. Водитель группы. Якорь на левом предплечье. Ненавидит изюм.

— Ты меня пугаешь, — тихо сказала Холт.

— Запишите имя.

— Зачем?

— Просто запишите.

Она не двинулась.

Дэниел сам взял ручку и написал на обороте фотографии: ПОЛ ХЕЙНС. Потом ниже: СУЩЕСТВОВАЛ.

Чернила на последнем слове на секунду стали бледными, затем снова потемнели.

— Я должен уйти, — сказал он.

— Ты под наблюдением.

— Тогда наблюдайте внимательно.

Он оторвал датчики и встал.

В коридоре его уже ждал Сэмюэл Локри. В одной руке он держал пальто Дэниела, в другой — пластиковый стаканчик с оставшимся виноградом.

— Я же говорил, кислый, — сказал он и выбросил стаканчик в урну.

— Где дети?

— Первый разумный вопрос за сегодня.

— Не испытывайте меня.

— Уже поздно. Испытание началось в тот момент, когда ваш предок надел Перстень.

Локри протянул пальто.

Дэниел не взял его.

— Майор Майчус велела спросить, кого именно вы называете «нами», когда говорите, что хотите нас спасти.

Старик замер.

Всего на мгновение, но этого хватило.

— И что вы ответите? — спросил Дэниел.

Локри посмотрел на людей в коридоре: медсестру с тележкой, старика под капельницей, мальчика, который спал на плече у матери.

— Тех, кого ещё можно спасти, — сказал он.

— А тех, кто живёт в её времени?

— Их время не должно наступить.

— Они уже живут.

— Для нас — ещё нет.

Дэниел вспомнил серые глаза за забралом и жетон с будущей датой смерти.

— Плохой ответ.

— Другого у меня нет.

Локри снова протянул пальто.

На этот раз Дэниел взял.

— Я не работаю на Ватикан.

— Прекрасно. Я тоже стараюсь делать это как можно реже.

— Я найду детей. Потом уйду.

— Разумеется.

— И если вы солгали…

— Вы застрелите меня. — Локри кивнул на перевязанную ладонь. — Если Перстень разрешит.

ГЛАВА 4

Наследники конца света

Когда дверь закрылась, Наташа забыла цвет глаз деда.

Не постепенно. Ещё секунду назад она видела его лицо — бледное от потери крови, растерянное, упрямое, моложе, чем на единственной семейной фотографии. Потом на месте глаз остались два серых пятна. Можно было вспомнить их форму, но не цвет.

Волна шла быстро.

— Майор!

Сержант Рук стрелял с пролома в стене. Белые трассы прошивали пепел. Рядом с ним двое бойцов тянули кабель из катушки, устанавливая дуговой заслон. За их спинами мигал зелёный огонь бронетранспортёра.

— Отходим! — крикнула Наташа.

Она выстрелила в существо, выбиравшееся из-под камней. Заряд ушёл выше. Тварь дёрнулась, но не упала.

Наташа промахнулась.

Такого не случалось семь лет.

Она выстрелила снова, теперь в голову. Существо рухнуло. Остальные остановились у невидимой границы — кабель на земле зашипел, между электродами поднялась синяя дуга. Воздух запах озоном и палёной шерстью.

Рук подбежал к Наташе.

— Это был он?

— Кто?

— Уорд.

Имя осталось. Хорошо.

— Он.

— Вы отдали ему метку?

Наташа коснулась пустого места на груди.

— Да.

— Совет приказал не передавать предметы до рождения носителя.

— Пусть Совет придёт сюда и заберёт её у него.

Рук посмотрел на запечатанную дверь. От церкви остался только кусок алтарной стены, но чёрные доски стояли вертикально, не опираясь ни на что. Между ними пробегали тусклые красные жилы.

— Вейн?

— Ушёл к восточному коллектору. Он ранен.

— Пошлю группу.

— Не догоним. Он хотел, чтобы Уорд прошёл порог. Всё остальное было представлением.

— Зачем?

Наташа посмотрела на собственный пистолет. На спусковой скобе остался след от пули Дэниела — маленькая светлая вмятина. Стрелял он с тридцати шагов, одной рукой, в толпе голодных. Если бы не отвёл ствол в последнюю долю секунды, пуля вошла бы под забрало.

— Проверял кровь, — сказала она.

За их спинами кто-то закричал.

Крик был коротким, человеческим. Бойцы развернулись, подняв оружие. Никакого нападения не было. У бронетранспортёра на коленях стоял капрал Беккет и держался за голову.

— Где Джим? — повторял он. — Где Джим? Он только что был здесь.

Рядом лежала бухта кабеля. Второй её конец тащился по земле сам по себе.

Наташа знала, что кабель устанавливали двое. Видела две фигуры. Но имени второго бойца не помнила.

— Никого с тобой не было, — сказал Рук.

— Был! Джим держал катушку. Рыжий, из северной роты. У него сестра в тепличном блоке.

— У нас нет северной роты.

На форме Беккета проступило тёмное пятно — кровь пошла из носа. Он попытался подняться и снова упал.

Наташа схватила его за разгрузку.

— Полное имя.

— Джим О’Нил.

— Повтори.

— Джим О’Нил.

— Год рождения.

— Семьдесят шестой. Родился в бункере Уитби. Переведён к нам после… после…

Лицо Беккета опустело.

— После чего?

— Я не знаю никакого Джима.

Он посмотрел на собственные руки, не понимая, почему стоит на коленях.

Наташа отпустила его.

Кабель всё ещё был размотан на двоих.

— Волна, — сказал Рук.

— Вижу.

— Что они изменили?

— Пока мелочь. Человек не родился.

Рук посмотрел на пустой конец кабеля.

— Для него не мелочь.

Наташа подняла с земли карабин Дэниела. Магазин был пуст. На корпусе — герб полиции Корнуэвика, серийный номер, наклейка с датой проверки. Обычная вещь из мира, где заводы выпускали миллионы одинаковых деталей и люди выбрасывали исправные приборы, потому что появлялись новые.

В её времени за такой металл могли убить.

— Забираем оружие, — приказала она. — И все записи с визоров. Если волна доберётся до архива, сделаем копию на бумаге.

— Бумага тоже меняется.

— Тогда вырежем на камне.

— Камень меняется.

Наташа посмотрела на него.

— Рук.

— Да, майор?

— Найдите мне хоть что-нибудь вечное и вырежьте на нём имя Джима О’Нила.

• • •

Подземный Корнуэвик начинался там, где старый город когда-то заканчивался.

После Первого удара люди прятались в метро, коллекторах и парковках. После Прорыва выяснилось, что железобетон защищает не только от радиации. Стены обшили свинцом, тоннели перегородили шлюзами, станции соединили с церковными криптами. За семьдесят лет убежища стали улицами. Здесь появлялись на свет, учились, женились, старели и умирали люди, которые никогда не видели открытого моря, хотя жили в миле от него.

У шлюза Наташу ждали дети.

Трое — в одинаковых серых комбинезонах, с планшетами дозиметристов. Старшей, Мэй, было двенадцать. Она держалась серьёзно, пока Наташа проходила очистку, но глаза всё время возвращались к старому полицейскому карабину в руках Рука.

— Он оттуда? — спросила она.

— Из прошлого, — ответил Рук.

— Настоящего прошлого?

— Поддельного не держим.

Дети засмеялись. Наташа сняла шлем. Дезинфекционный туман осел на коротких тёмных волосах.

— Показатели? — спросила она.

Мэй поднесла дозиметр к её броне.

— В пределах выездной нормы. На левом рукаве споры. Бета — два и восемь. Кровь не ваша.

— Молодец.

— Небо там какое?

— Серое.

— А в прошлом?

Наташа вспомнила мгновение за дверью: окно ризницы, мягкий утренний свет, дождь на целой крыше. Мир, который принимал себя как должное.

— Не видела.

Мэй не поверила, но спорить не стала.

За шлюзом начинался жилой блок. В бывшем автомобильном тоннеле горели полосы искусственного света. По центральному проходу тянулись трубы отопления и грядки с низкой фасолью. На стенах дети рисовали мелом то, чего не знали: солнце с прямыми лучами, зелёные деревья, дома с трубами, из которых шёл совершенно безопасный дым.

В алькове у столовой музыкант играл на скрипке, собранной из пластика и старого дорожного знака. Пахло грибным супом.

Дэниел назвал бы это лагерем беженцев. Сэмюэл Локри — ошибкой, которую следует исправить.

Для Наташи это был дом.

В архиве её встретила доктор Аша Белл. Невысокая, седая, в очках с одной круглой и одной прямоугольной линзой. Перед ней на столе лежали три раскрытые книги, два терминала и кусок церковной плиты.

— Вы столкнулись с волной, — сказала Белл вместо приветствия.

— Джим О’Нил. Рыжий, северная рота, семьдесят шестой год. Запишите.

— Северной роты не существует.

— Уже знаю.

Белл взяла карандаш. На чистой странице вывела имя. Несколько секунд буквы оставались чёрными, потом «О’Нил» расплылось, словно бумагу намочили.

— Быстрая, — сказала она. — Очаг не дальше пятнадцатого века. Возможно, ближе.

— Почему?

— Более ранняя перемена шла бы дольше и ударила сильнее. Где метка?

— У Уорда.

Белл перестала писать.

— Вы отдали ему собственный смертный жетон?

— Он открывает двери.

— Он фиксирует вас в линии, где вы умерли сегодня.

— Именно. Пока жетон рядом с ним, эта версия моей смерти существует в его времени. Значит, меня сложнее стереть здесь.

— Или легче убить там.

— Проверим.

Доктор сняла очки.

— Наташа, это ваш дед, а не лабораторная мышь.

— Я видела его две минуты. Мышей знаю дольше.

— Вы ждали этого всю жизнь.

— Я ждала человека с фотографии. На фотографии ему семьдесят четыре, он улыбается и держит меня на руках. Сегодня я встретила полицейского, который едва не прострелил мне лицо.

— В семейной записи сказано, что он исчез за двадцать лет до вашего рождения.

— В одной записи. В другой — растил мою мать. В третьей его застрелили в больничном коридоре. Поэтому я и не люблю семейные предания.

Белл потёрла переносицу.

— Что сделал Перстень?

— Назначил меня целью. Уорд сопротивлялся.

— Уверены?

— Пуля попала в скобу, а не в глаз. Он не промахивается.

— Значит, договор уже действует.

— Или Вейн хотел, чтобы мы так подумали.

Наташа положила на стол модуль записи с визора. Белл подключила его к терминалу. Появилось дрожащее изображение: руины церкви, стая, открытая дверь. В проёме стоял Дэниел.

Лицо было размыто.

Не из-за помех. Камера чётко показывала камни и кровь на его рубашке, но черты человека не удерживались. В одном кадре он был молодым, в следующем — стариком, затем женщиной с короткими волосами. На несколько долей секунды в дверном проёме вообще никого не оказалось.

Белл прокрутила запись назад.

— Его линия не закреплена.

— Что это значит?

— В обычной истории он должен был умереть сегодня у церкви. Вейн провёл его через порог и создал развилку. Теперь Уорд существует сразу в нескольких возможных биографиях. Пока одна не победит.

— Можно определить, какая?

— Если хотите подождать семьдесят лет.

Сигнал тревоги раздался во всём блоке. Три коротких, один длинный — хронологическое вторжение.

Наташа надела шлем.

На главном экране архива появилась карта Корнуэвика. Пять церковных точек мигали белым. Над Старой церковью свет погас. Загорелась другая — Новая церковь, находившаяся к западу, на месте бывшего монастыря.

Рядом возникла дата: 18 октября 1453 года.