Междувремье. Перстень Вельзевула

— Кто открыл? — спросила Наташа.

Белл вызвала спектр следа. Четыре цвета наложились друг на друга: синий Таймкопов, золотой Рыцарей, красный Легионеров и чёрный, который система не смогла подписать.

— Все, — сказала она.

— Так не бывает.

— Теперь бывает.

Карта дрогнула. В жилом блоке на секунду погас свет. Когда лампы включились, одна из нарисованных детьми картинок изменилась: вместо солнца над домом висело чёрное кольцо.

Наташа смотрела на него, пока не поняла, что доктор что-то говорит.

— Повторите.

— В тысяча четыреста пятьдесят третьем появился Вейн. И ещё один человек с вашей генетической меткой.

— Кто?

— Робин Уорд. В архиве он проходит как Робин Лучник.

Наташа закрыла глаза.

Так начиналась каждая версия семейной легенды. С человеком, который не умел промахиваться, и с выстрелом, которого никто не хотел.

— Поднимайте группу, — приказала она.

— Совет запретил переходы до конца волны.

— Совет существует благодаря людям, которых эта волна стирает.

— Ваша задача?

Наташа посмотрела на Дэниела в дверном проёме — то молодого, то старого, то несуществующего.

— Сохранить ошибку, из которой мы родились.

Через десять минут у восточного шлюза выстроились шесть Солдат Апокалипсиса. Рук проверял оружие, Беккет молча наматывал на рукоять ножа полоску бумаги. На ней было написано имя, которое он уже не помнил.

Мэй принесла Наташе новый дозиметр.

— Вы идёте в прошлое?

— Да.

— Там красиво?

Наташа застегнула бронепластину.

— Там всё ещё можно потерять.

— Это не ответ.

— Это единственный честный.

Она почти улыбнулась, услышав в собственном голосе Локри.

Потом шлюз открылся, и шестеро солдат пошли к церкви, которой в их времени не существовало.

ГЛАВА 5

Стрела Робина

В октябре 1453 года в Корнуэвике было легче купить человеческую кость, чем сухие дрова.

Кость доставалась бесплатно после каждой лихорадки. За дрова просили три пенса связка, а если дождь шёл дольше недели — четыре. Поэтому на Рыночной площади жгли сломанные телеги, старые ставни и однажды, по слухам, целую часовню. Господь не покарал горожан. Возможно, решил, что без крыши они и так достаточно наказаны.

Элис Харроу стояла под навесом красильщика и следила за человеком в чёрном.

Дождь стекал с полей его шляпы, но сукно плаща оставалось сухим. Уже одного этого хватило бы, чтобы вызвать подозрение. Люди Корнуэвика мокли с рождения и до могилы. Сухим в такую погоду мог быть только святой, колдун или чужеземец с большим кошельком.

Элис не верила в святых, колдунов выслеживала по долгу, а кошелька у незнакомца не видела.

Зато видела мальчика.

Он шёл рядом с человеком, не поднимая головы. Лет шесть, босой, в короткой синей одежде из ткани, которую Элис не могла узнать. На груди белело изображение улыбающегося зверя с круглыми ушами. Мальчик дрожал, хотя плащ незнакомца прикрывал его плечи.

— Не местный, — сказал торговец за спиной Элис.

Она обернулась. Старик-красильщик перестал мешать чан и тоже смотрел на ребёнка.

— Почему?

— Ноги чистые.

Действительно. Мальчик прошёл половину площади по грязи, но ступни оставались чистыми, будто земля не решалась к нему прилипнуть.

Человек в чёрном остановился у мясных рядов и оглянулся.

Его лицо Элис видела дважды. Первый раз — на рисунке в тайном архиве отца Уилсона. Второй — вчера, в подвале дома, где нашли трёх мёртвых женщин и дверь, открывавшуюся в каменную стену. Там он назвался братом Лазарем.

Сегодня на его правой руке не хватало мизинца.

В архиве палец был на месте.

Элис опустила взгляд, словно выбирала моток шерсти. Под коричневым платьем давила на рёбра короткая кольчуга. Меч висел вдоль бедра, скрытый складками плаща. Отец Уилсон считал, что женщина с оружием вызывает слишком много вопросов. Элис отвечала, что женщина без оружия часто не успевает услышать ни одного.

Брат Лазарь повёл мальчика к западной улице.

Элис бросила красильщику монету.

— Если кто спросит, меня здесь не было.

Старик поймал пенни, попробовал на зуб.

— За два пенса вас не было бы дольше.

Она добавила второй.

— Никогда вас не видел, — заверил он.

Через минуту Элис уже шла за незнакомцем.

Рыночная площадь переходила в улицу Мясников. Под ногами текла красная вода. Из окон высовывались женщины, лавочники ругались с подмастерьями, на углу проповедник обещал скорый конец света. После известия о падении Константинополя такие проповедники появлялись каждый день. Они расходились только в дате.

Мальчик споткнулся. Лазарь поддержал его за плечо.

— I want my mum, — сказал ребёнок.

Слова были английскими и всё же неправильными: короткими, сглаженными, словно их много поколений перекатывали во рту. Элис поняла только «мать».

— Скоро, Томас, — ответил Лазарь на том же странном наречии. — Твоя мать родится больше чем через пятьсот лет.

Мальчик заплакал.

Элис перестала сомневаться.

Они свернули к монастырской стене. Здесь было тише. Война во Франции закончилась, но город ещё жил среди вернувшихся солдат. Люди без хозяина и жалованья спали в конюшнях, продавали доспехи, нанимались выбивать долги. У ворот бывшего приюта стояли трое таких — в ржавых нагрудниках, с алебардами. Один узнал Лазаря и открыл калитку.

Элис прошла мимо, не замедляя шага. За углом нырнула в проход между домами, перелезла через низкую стену и оказалась в саду приюта.

Когда-то монахини выращивали здесь шалфей и иссоп. Теперь грядки заросли крапивой. Здание пустовало после мора, а часовню выкупил неизвестный благотворитель — тот самый, которого никто из городских служащих не сумел описать одинаково.

За мутным окном двигались свечи.

Элис сняла плащ, вытащила меч и обмотала клинок тканью, чтобы не звякнул о пряжку. Кольчуга доходила до середины бедра. Её изготовили для мальчика-пажа, умершего раньше, чем он успел вырасти. На Элис она сидела тесно в груди и свободно в плечах, но спасла жизнь уже дважды.

Третий раз мог наступить сегодня.

— Я бы не входил через окно, — сказал голос сверху.

Элис вскинула меч.

На ветке старой яблони лежал мужчина в зелёно-буром плаще. Сапог свисал почти над её головой. В руке он держал лук, на поясе — колчан и длинный нож. Лет тридцать, тёмная борода, волосы перевязаны кожаным шнурком. Лицо красивое ровно настолько, чтобы ему доверяли люди, которых он собирался обмануть.

— Слезай, — тихо приказала Элис.

— Тогда ты меня увидишь.

— Я уже вижу.

— Но сверху я кажусь благороднее.

— Слезай, Робин.

Он вздохнул и бесшумно спрыгнул на землю.

— Вдова Харроу. Слышал, ты служишь попам.

— Слышала, тебя повесят.

— Обо мне всегда говорят в будущем времени.

— Что ты здесь делаешь?

— Смотрю, как человек в дорогом плаще заводит ребёнка в пустой монастырь. В отличие от церкви, я интересуюсь настоящими грехами.

— Ты интересуешься серебром.

— Одно другому не мешает.

Элис приблизила клинок к его горлу.

— Уходи.

Робин не отступил. Посмотрел на лезвие, потом ей в глаза.

— В часовне восемь человек. Трое у двери, двое за алтарём, ещё двое на хорах. Восьмой — твой сухой господин. У двоих арбалеты. Ты умеешь считать до восьми или церковь разрешает женщинам только до семи?

— Девятый — мальчик.

Улыбка исчезла.

— Значит, идём вместе.

— Нет.

— Тогда я войду первым и испорчу тебе тайное дело.

— Зачем тебе мальчик?

Робин пожал плечами.

— Он плачет.

Это был глупый ответ. Элис поверила ему больше, чем поверила бы клятве.

Она убрала меч.

— На счёт три отвлечёшь тех, что у двери.

— Я не умею считать до трёх. Только до семи.

— Тогда стреляй, когда начнётся.

— Что начнётся?

Из часовни донёсся колокол.

Не звон. Один низкий удар, от которого задрожала вода в бочке. Яблоня сбросила последние листья. В стене приюта проступила вертикальная трещина.

— Это, — сказала Элис.

• • •

Они вошли через крышу.

Робин знал проход на чердак, потому что однажды крал у приюта свинец. Элис не стала спрашивать, сколько дождей теперь пролилось на головы сирот из-за его предприимчивости. Сирот всё равно давно не было.

Сквозь дыру в потолке часовня казалась маленькой и слишком яркой. На полу горели десятки свечей, расставленных в четыре круга. Между кругами чёрной краской провели линии. В центре стоял каменный стол, на нём лежал мальчик в синей одежде. Он не двигался.

Лазарь снял плащ. Под ним оказалась белая монашеская ряса без единого пятна. Вокруг стола стояли семеро наёмников. Те, что на хорах, держали арбалеты, но смотрели вниз, на ребёнка.

— Он жив? — шепнул Робин.

Элис кивнула. Грудь мальчика поднималась.

Лазарь положил возле его головы чёрное кольцо.

Перстень был широким, грубо отлитым, с тремя зубцами вместо камня. Даже сверху Элис видела, как свечи отклоняют пламя от него.

— Узнаёшь? — спросил Робин.

— Нет.

Он слишком быстро отвёл взгляд.

— Врёшь, — сказала она.

— Я разбойник. Это моё ремесло.

Лазарь заговорил на латыни:

— Кровь без прошлого. Кровь без имени в этом веке. Кровь, которую не позовёт ни один колокол.

Мальчик открыл глаза.

— Mum, — прошептал он.

Элис вытащила нож.

— Левый арбалетчик твой.

— Уже.

Стрела Робина ушла раньше, чем она закончила слово. Пролетела через дыру, ударила в верёвку, на которой висела лампа. Тяжёлый бронзовый светильник качнулся и сбил с ног обоих арбалетчиков.

Элис прыгнула.

Падение вышибло воздух. Она перекатилась по соломе, рассекла мечом линию чёрной краски и ударила ближайшего наёмника рукоятью в лицо. Свечи погасли в одном из кругов.

Лазарь даже не обернулся.

— Поздно, сестра Элис.

— Я не сестра.

— Пока.

Наёмник с алебардой шагнул между ними. Элис приняла древко на клинок, ушла под удар и полоснула мужчину по бедру. Он упал, зажимая ногу.

С хоров выругался Робин. Один из арбалетчиков выбирался из-под светильника.

Вторая стрела прибила его рукав к полу.

Третья ударила в запястье человека, тянувшегося к мальчику.

Робин не целился — по крайней мере так казалось. Он двигался по балке, стрелял вниз, и каждое движение заканчивалось ровно там, где должно. Стрелы не убивали. Одна пробила ремень шлема, ослепив наёмника металлом. Другая расколола рукоять меча. Третья застряла между камнями пола перед носком сапога.

Элис никогда не видела такой стрельбы.

Лазарь поднял Перстень.

Робин замер.

— Нет, — сказал он.

В часовне всё остановилось вместе с ним. Наёмники перестали кричать. Даже мальчик замолчал.

Лазарь надел кольцо на отсутствующий мизинец.

Перстень держался на пустоте.

— Договор помнит форму руки лучше, чем рука, — произнёс он.

Робин медленно вынул стрелу.

— Не слушай его, — сказала Элис.

— Я и не слушаю.

Но тетива натянулась.

Стрела смотрела на неё.

Элис подняла меч. Расстояние было слишком велико, чтобы отбить выстрел. Она знала это. Робин тоже.

— Цель названа, — сказал Лазарь.

— Нет, — выдохнул Робин. — Ещё нет.

— Для Крикса — нет. Для тебя — да.

Тетива скрипнула.

Элис увидела лицо Робина. Вся лёгкость исчезла. Он боролся не с чужой рукой и не с колдовством вокруг лука. С чем-то внутри собственного движения — с уверенностью, которая всегда приводила стрелу к цели.

— Стреляй, — сказала Элис.

Робин моргнул.

— Ты сошла с ума?

— Ты никогда не промахиваешься. Значит, выбери другую цель.

— Я не могу.

— Тогда впервые научись.

Лазарь повернул кольцо.

Робин выпустил тетиву.

Элис не успела увидеть стрелу. Она услышала удар у виска и почувствовала, как воздух шевельнул волосы. Позади звякнул металл.

Стрела прошла в дюйме от её головы и выбила Перстень из руки Лазаря.

Кольцо покатилось по каменному столу.

Лазарь посмотрел на пустой палец. Впервые его спокойствие нарушилось.

— Невозможно.

— Я тоже так думал, — сказал Робин.

Элис бросилась к столу.

Лазарь оказался быстрее. Не к Перстню — к мальчику. Он схватил ребёнка за руку и полоснул маленькую ладонь ногтем. Кровь упала на камень.

Все четыре круга вспыхнули.

Стена за алтарём распахнулась, хотя двери там не было. За проёмом на миг возник город из стекла, залитый белым светом. По улице двигались железные повозки без лошадей. Потом картина сменилась: чёрные башни, пепел, люди в броне. Ещё раз: солнце над каменной дорогой и воины с овальными щитами.

Лазарь схватил Перстень.

Элис ударила его мечом. Клинок прошёл сквозь белую рясу, как через дым. На ткани не осталось разреза.

— До встречи в вашем будущем, — сказал он.

И шагнул в проём.

Робин выстрелил ему вслед.

Стрела вошла в дверь, но с другой стороны не появилась. Проём схлопнулся. Каменная стена содрогнулась и снова стала сплошной.

Кольцо исчезло вместе с Лазарем.

Мальчик остался на столе.

Элис подняла его. Он был лёгким, горячим от лихорадки. Обнял её за шею и заговорил на своём странном английском — быстро, сквозь слёзы. Она поняла только имя.

— Томас, — повторила Элис. — Ты Томас.

Мальчик кивнул.

Наёмники начали приходить в себя. Тот, чей рукав Робин прибил к полу, сумел освободиться и потянулся к ножу.

Стрела вошла в камень между его пальцами.

— На сегодня чудес достаточно, — сказал Робин.

Снаружи зазвонил колокол монастыря. Затем другой. По улице приближались лошади.

Элис узнала ритм — три быстрых удара, два медленных. Рыцари Времени.

— Отец Уилсон, — сказала она.

— Тогда мне пора.

— Ты пойдёшь со мной.

— От предложений церкви обычно нельзя отказаться. Поэтому откажусь сейчас.

— Робин.

Он уже поднялся на хоры, но остановился.

— Откуда ты знал Перстень?

— Не знал.

— Он назвал имя Крикса.

Робин смотрел в отверстие крыши. Дождь падал на лицо.

— Крикс Меткий Глаз был отцом моего деда. По семейной сказке, он однажды встретил в лесу человека, который обещал сделать его лучшим лучником на свете.

— В обмен на что?

— В сказке об этом молчат.

— Ты целился в меня.

— Знаю.

— Почему?

Он посмотрел ей в глаза.

— Потому что на одну секунду хотел попасть больше всего на свете.

Элис крепче прижала мальчика.

— Но промахнулся.

— Нет. — Робин взглянул на стену, где исчез Лазарь. — Я попал в то, что выбрал сам.

Лошади остановились у часовни. Послышался голос отца Уилсона, отдающего приказы.

— Найди меня у Первого креста после заката, — быстро сказала Элис.

— Зачем?

— Если Лазарь вернётся, он снова заставит тебя выбрать цель.

— И ты хочешь помочь?

— Я хочу узнать, кого ты убьёшь, если не помогу.

Робин усмехнулся, но глаза остались серьёзными.

— Вот теперь ты говоришь как церковь.

Он исчез на крыше.

Дверь часовни распахнулась. Вошёл отец Уилсон — высокий мужчина в пластинчатом нагруднике поверх чёрной рясы. За ним теснились шестеро вооружённых людей с белыми крестами на плащах.

Его взгляд прошёл по раненым, по рассечённому кругу и остановился на ребёнке.

— Ты опоздала, — сказал Уилсон.

— Я спасла мальчика.

— Но потеряла Перстень.

— Я не знала, что он здесь.

— Потому и опоздала.

Он подошёл к стене за алтарём, коснулся ладонью холодного камня.

— Кто прошёл?

— Брат Лазарь.

— Его так не зовут.

— Тогда скажите настоящее имя.

— У него нет настоящего имени.

Мальчик уткнулся лицом в плечо Элис. Уилсон посмотрел на синюю ткань, на улыбающегося зверя, на чистые ноги.

— Из какого он времени?

— Не знаю.

— Значит, нельзя оставлять его здесь.

Элис почувствовала, как напряглось маленькое тело.

— Он ребёнок.

— Он перемена. Каждый день его жизни в нашем веке создаст людей, которых не должно быть, и уничтожит тех, кто должен родиться.

— Что вы предлагаете?

Уилсон ничего не ответил.

Этого было достаточно.

Элис отступила на шаг.

Рыцари у двери положили руки на мечи.

И тогда в каменной стене за спиной Уилсона проступила чёрная щель.

Сначала тонкая, как след от ножа. Потом шире. Из неё пахнуло холодом, железом и пеплом.

Отец Уилсон обернулся.

Дверь открылась.

На пороге стояли шестеро людей в серой броне. У женщины впереди оружие смотрело прямо ему в грудь.

— Отойдите от моего предка, — сказала Наташа Майчус.

Элис не поняла ни одного слова.

Но угрозу перевода не требовалось.

ГЛАВА 6

Последний римлянин

Марк Элий Варрон видел, как умирает Рим, и больше всего его раздражало, что Рим этого не замечал.

Из столицы приходили приказы взимать налоги с разорённых вилл. Из Галлии присылали чиновников, которым требовалась охрана, но не присылали солдат для самой охраны. На монетах император сохранял молодой профиль, пока в Британии старели дороги, осыпались стены и целые гарнизоны исчезали вместе с жалованьем.

В тот день Марк стоял на северной башне Корнувиума и смотрел, как горят три фермы за рекой.

— Скотты? — спросил молодой знаменосец.

— Слишком далеко от моря.

— Саксы?

— Слишком мало кораблей.

— Тогда кто?

— Голодные люди.

Знаменосец не нашёлся что ответить. Римские офицеры учили его названиям врагов, их оружию и боевому строю. Враг без названия пугал сильнее.

На дороге к городу появились беженцы. Женщины толкали тележки, дети несли узлы, мужчины оглядывались на дым. Стража у ворот проверяла каждого — искала оружие и знаки культа. За последние недели в Корнувиум дважды пытались пронести отрезанные детские ладони.

Марк поправил плащ. Ветер тянул с запада дождь.

— Закрыть ворота до темноты, — приказал он. — Семьи впустить. Одиноких мужчин держать во внешнем дворе, пока не назовут поручителя.

— А если не назовут?

— Накормить и выставить утром.

— Совет велел не тратить зерно на чужих.

— Пусть совет сам стоит у ворот, когда чужие вернутся с топорами.

Знаменосец кивнул и побежал вниз.

Марк задержался. За рекой пламя на одной из ферм вдруг вытянулось в тонкую чёрную полосу. На мгновение оно образовало кольцо. Потом ветер разрушил рисунок.

На груди под одеждой нагрелся бронзовый диск.

Иоанн звал его.

• • •

Молитвенный дом стоял рядом с бывшими банями. Когда-то здесь хранили полотенца и масло, потом крыша провалилась, а христиане выкупили здание у города за сумму, о которой предпочитали не говорить. Они заложили лишние двери, поставили деревянный алтарь и нарисовали на стене рыбу. Под полом по-прежнему шли трубы гипокауста, хотя печи давно не топили.

У входа Марк снял меч. Не из почтения — Иоанн не терпел оружия возле алтаря и при этом держал под скамьями шесть копий.

Внутри ждали пятеро. Все в дорожных плащах, без знаков гарнизона. Марк служил с ними третий год, но горожане считали их писцами, землемерами и церковными сторожами. Только в шутку они называли себя легионерами. Настоящий легион покинул Британию раньше, чем родился младший из них.

Иоанн Вертокрикс стоял у алтаря.

Высокий бритт с седой бородой носил римское имя, греческую веру и кельтскую привычку ничего не забывать. Формально он был пресвитером и советником наместника. На деле командовал людьми, охранявшими Корнувиум не от саксов.

Перед ним на столе лежала человеческая рука.

— Надеюсь, не моя, — сказал Марк.

— Пока нет.

У руки не хватало мизинца. Срез был старым, заросшим. Кожа оставалась тёплой.

— Где нашли?

— В запечатанной урне под храмом Митры. Рабочие вскрыли кладку после землетрясения.

— Эта рука не могла лежать там долго.

— Урне двести лет. Смоле на печати столько же. Рука умерла сегодня.

Марк не стал касаться находки.

— Чья?

Иоанн развернул кусок льна. На нём углём был отпечатан знак: четыре круга на одной линии.

— Человека, который приходил через порог прошлой зимой.

— Аластар.

— Так он назвался.

Марк вспомнил переводчика с севера: бледного, учтивого, говорившего на латыни без местного выговора. Он предупреждал о нападении пиктов и оказался прав. Потом исчез из запертой комнаты, оставив на столе монету с лицом неизвестной королевы.

— Мы убили его? — спросил Марк.

— Возможно, ещё убьём.

— Терпеть не могу ваши глаголы.

— В этом ты похож на Локри.

— На кого?

— На человека, которого ты не встречал. И лучше бы не встретил.

Иоанн накрыл руку тканью.

— Сегодня открылся западный порог. Сразу в трёх временах.

Один из людей у стены перекрестился. Другой коснулся амулета с изображением волчицы.

Марк не сделал ни того ни другого.

— Куда ведёт?

— В век, который называет себя тысяча четыреста пятьдесят третьим годом от рождения Христа.

— Они всё ещё считают годы?

— Это единственное, чего люди не перестают делать.

— Что там?

Иоанн посмотрел на пламя масляной лампы. Оно клонилось к западной стене.

— Артефакт. Перстень, посвящённый Владыке Мух. В нашем времени он ещё не нашёл носителя. В том веке должен быть уничтожен. Кто-то пытается изменить это.

— Почему нас заботит вещь, которую уничтожат через тысячу лет?

— Потому что уже не уничтожили.

Иоанн поднял с алтаря маленький кожаный мешок и высыпал содержимое на ладонь. Там лежали три зуба, кусок чёрного металла и римская монета. На денарии вместо императорского профиля проступило лицо с пустыми глазницами.

— Этой монеты вчера не было в казне, — сказал он. — Сегодня она была всегда. Двое писцов помнят, что занесли её в список десять лет назад. Я помню прежний список.

— Волна.

— Да.

Марк подошёл к стене, где христиане нарисовали рыбу. Под слоем штукатурки просвечивали более древние краски: красная нога Дианы, часть охотничьего лука. Одно святилище поедало другое, не сумев уничтожить до конца.

— Если мы вернёмся раньше, — сказал он, — можно не допустить появления Перстня.

— Можно.

— И Аластара.

— Возможно.

— Тогда почему мы идём в поздний век, а не к началу?

Иоанн долго молчал.

— Потому что один из людей, создавших пороги, считал: история принадлежит тем, кто живёт позже. Он поставил замок. Из нашего времени мы можем двигаться только вперёд.

— Мудрый человек.

— Он жил в двадцать первом веке.

— Тогда варвар.

— Разумеется.

Марк улыбнулся, но мысль уже зацепилась. Поздние века видели их время прошлым и, вероятно, считали себя хозяевами всего, что было раньше. Так человек считает себя хозяином мёртвого отца, потому что получил дом.

— Что нам разрешено изменить? — спросил он.

— То, что сохранит империю.

Ответ прозвучал слишком быстро.

— Империю или мир?

— Без Рима это одно и то же.

Марк снова посмотрел на чёрную монету. В детстве он тоже верил, что дороги существуют только там, где прошёл легион. Потом увидел старые тропы в горах, проложенные за века до Цезаря.

— А люди поздних времён? — спросил он. — Если мы сохраним Рим, они останутся?

Иоанн опустил взгляд.

— Другие останутся.

— Значит, эти умрут.

— Нельзя умереть, если не родился.

— Скажите это матери до родов.

В помещении стало тихо. Люди у стены смотрели на Марка. Он понимал, что перешёл границу, но не знал, где её провели — между солдатом и командиром или между верой и сомнением.

Иоанн взял мешок.

— Когда-нибудь ты станешь хорошим христианином, Марк.

— Мне нравится выбор богов. Он позволяет откладывать решение.

— Сегодня выбирать не придётся. Твоя задача — войти в порог, найти Перстень и принести сюда.

— А если его держит человек?

— Принеси руку.

Марк посмотрел на завёрнутую конечность на столе.

— Теперь надеюсь, что всё-таки мою.

• • •

Порог находился под полом бывших бань.

Иоанн открыл каменную плиту, и легионеры спустились в служебный коридор. Здесь пахло влажным кирпичом и старым дымом. Узкий ход вёл к печи гипокауста, за которой строители обнаружили стену из чёрного камня. В центре стояла дверь.

Не римская. Не бриттская. Доски были старше железных гвоздей, но на них не было гнили.

Марк надел кольчужную рубаху, закрепил овальный щит и проверил спату. Остальные сделали то же. Шестеро людей — меньше пограничного дозора, больше похоронной процессии.

Иоанн коснулся его плеча.

— В позднем веке будут христиане. Не обнажай меч первым.

— А если они обнажат?

— Убедись, что они христиане.