- -
- 100%
- +
Глава 1
Яна
Ё-маё, опять опаздываю!
Сердце стучит где-то в горле, а в голове — паническая трезвость, от которой только хуже. Пончик мне сегодня не просто секир-башка устроит — она меня в фарш порубит и слепит из остатков новую анатомическую модель для первокурсников. И будет ею хвастаться на лекциях, тыкая карандашом: «Вот, дети, посмотрите, как выглядит хроническая недисциплинированность на органическом уровне».
К слову, «Пончиком» я втихаря величаю нашего преподавателя по пластической анатомии. Ирония судьбы: она учит нас выверять до миллиметра идеальные мускулы Аполлона и нежные изгибы Венеры, а сама напоминает перекормленного ангела эпохи барокко — пухлые, будто ватные, ручки, двойной подбородок, сглаживающий все анатомические углы, и взгляд, от которого атрофируются все жизненно важные органы разом. Говорят, полные люди — добряки? Чушь и провокация! После её лекций я месяц крестила банки с тушёнкой, чтобы они меня не съели — такова была сила её молчаливого, всепоглощающего неодобрения.
Блииин, ну почему именно сегодня?!
Надо же было не просто проспать, а проваляться в забытьи, как забальзамированный труп в учебной анатомичке — без движения, без мыслей, только тяжёлое дыхание в подушку. Виновата, конечно, вчерашняя тусовка в «Палитре»… Точнее, три фирменных коктейля с дурацкими названиями вроде «Акриловый поцелуй» и «Кишечная палитра». Но я же не какая-нибудь тряпка, я — будущий титан анимации! Поступила на бюджет, через все эти адские творческие конкурсы — значит, должна выучиться. Должна!
Где же этот несчастный носок?!
Я металась по комнате, переворачивая подушки и вороша груду «условно чистого» белья. До семинара — всего ничего, а я тут скачу, как папуас на раскалённых углях, в поисках одной пары полосатого хлопка. Так, всё, иду без второго носка. В конце концов, не зима ведь — всего лишь начало ноября. «Золотая осень», блин. Самое время для голых щиколоток и надежд, что простуда обойдёт стороной.
Натягиваю меховые кроссовки на босу ногу, накидываю куртку, обматываюсь шарфом, который в спешке больше похож на бинт взъерошенной мумии, и с грацией гиппопотама на роликах вываливаюсь из комнаты общежития в коридор.
И бегу. Несусь по длинному линолеумному тоннелю, как таракан, застигнутый резким светом на кухне — стремительно, отчаянно, всеми своими шестьюдесятью килограммами.
Волнистые каштановые волосы торчат нечёсаной щёткой (ну, не успела — бывает!), светло-карие глаза от ужаса и недосыпа стали широкими, как блюдца, рюкзак, набитый тяжёлыми учебниками, оттягивал плечи, а жвачка со вкусом «арбузной свежести» хоть как-то пыталась освежить дыхание после вчерашних коктейлей. Обычная история утра понедельника.
— Смайлик, ты куда это несёшься, ураган?! — раздаётся голос справа, и я чуть не влетаю в Верку, мою знакомую с… какого-то там гуманитарного факультета. Стоит себе, языком чешет с подружками — зараза, никуда не спешит! А я-то спешу.
— Посторонись, жизнь решается! — кидаю я ей, не сбавляя темпа, и продолжаю свой олимпийский забег с препятствиями. Перепрыгиваю через забытое уборщицей ведро с тряпкой и исчезаю в темноте коридора.
К слову, бегаю я на самом деле неплохо. И не потому, что с пелёнок спортом занималась или мечтала о марафонах. Всё куда прозаичнее: я с этих самых пелёнок везде и всюду опаздываю. В садик, в школу, на свидания, на автобусы. Ну вот стиль жизни у меня такой!
Помню, на вручении аттестатов, наша директор — милейшая Армине Гагиковна (отчество, конечно, язык сломаешь) — положила мне в руки заветную корочку, посмотрела своими умными, тёплыми глазами и с грустной, понимающей улыбкой сказала:
— Улыбина… Знаешь, ты могла бы горы свернуть. Реальные. Если бы не одно твоё маленькое, но упрямое «но».
Её указующий перст, украшенный скромным перстнем, торжественно взметнулся вверх, будто она указывала на путь к просветлению.
— Точность — вежливость королей, дорогая! Запомни это раз и навсегда.
И тут же, не выдержав серьёзности момента, легко щёлкнула меня по курносому носу.
Вслед за этим раздался сдержанный, добродушный хохот учителей, столпившихся рядом. А я стояла, красная, как ассорти из спелой помидорки и отварной свеколки, чувствуя, как жар разливается от щёк до ушей.
Но ровно через секунду, не в силах сопротивляться заразительному смеху и этому щелчку, который стёр всю напускную важность церемонии, я не выдержала, и сама расплылась в своей фирменной, до ушей, улыбке. Ну, а как по-другому? Смайлик же.
Глава 2
Яна
Мысль о том, что я мчусь, как загнанная лошадь, а в горле у меня Сахара, пришла ко мне ровно в тот момент, когда я с визгом тормозов миновала поворот. Учебный корпус уже маячил вдали зловещей бетонной глыбой, но между мной и ним лежала дистанция, сравнимая, по ощущениям, с марафоном. И киоск «Пресса».
Этот киоск был не просто точкой продаж. Это был оплот надежды для всех опаздывающих студентов: сигареты для нервных, шоколадки для голодных и, самое главное, ледяная вода для умирающих от жажды спринтеров вроде меня. А в киоске была тётя Люда — местная фея-спасительница, которая выручала студентов то водичкой, то ручкой, то последней тетрадью в клетку.
«Только быстро. На раз-два. Заскочить, схватить, отдать деньги. Никаких разговоров», — бубнила я себе под нос, сбивая дыхание. — «Только бы не опоздать, только бы не опоздать… Пончик, если ты меня съешь, у тебя будет несварение от моей не выспавшейся печени, я тебя предупреждаю!»
Я рванула к киоску, притормаживая рядом с витриной, заставленной яркими обложками глянцевых журналов. В окошке, как и ожидалось, виднелась знакомая причёска-пучок и доброе, вечно уставшее лицо.
— Воду, п-пожалуйста! Холодненькую! — выдавила я, роясь в карманах куртки. Откуда-то выпал чек из «Вкусно и почка», смятая записка с загадочной пометкой «быть в 19:00» и три конфетных фантика.
— Холодная только «Родничок». — невозмутимо сообщила тётя Люда, даже не глядя на холодильник. Она, кажется, знала его содержимое наизусть.
— Давайте «Родничок»! — почти взмолилась я, суя ей в руки найденную купюру. Казалось, каждая секунда ожидания капала на мою совесть раскалённым свинцом. Я мысленно уже видела, как Пончик начинает лекцию, поправляя мольберт со схемой скелета и бросая многозначительный взгляд на моё пустое место.
Схватив бутылку, я рванула дальше, не дожидаясь сдачи, крикнув на бегу: «Спасибо, тёть Люд, вечером заберу!». Её спокойное «Ладно, Смайлик, беги» прозвучало мне вслед как благословение.
Дальнейший путь лежал через небольшую асфальтированную площадку — излюбленное место дислокации кафедрального голубиного парламента. Сегодня тут заседала целая стая, важно и мерно поклёвывая разбросанные кем-то крошки. Они расхаживали с таким невозмутимым, бюрократическим видом, будто решали судьбы мира, а не подбирали остатки чьей-то булки.
Оббегать — далеко. Бежать сквозь них напрямую — быстрее.
«Голубки, милые, не обессудьте, тут дело жизни и смерти!» — мысленно взмолилась я и, не сбавляя скорости, врезалась в пернатую делегацию.
Наступил хаос, достойный съёмочной площадки триллера. С десяток возмущённых, откормленных птиц с громким хлопаньем крыльев и негодующим воркованием взметнулись в воздух. Перья полетели во все стороны. Один особенно солидный голубь, видимо, председатель собрания, едва не задел меня крылом по лицу, выражая всем своим видом глубочайшее презрение к человеческой бесцеремонности. На секунду я бежала в облаке паникующих птиц, чувствуя себя разрушителем благостной идиллии.
— Извините! — крикнула я уже удаляющейся стае, отплевываясь от воображаемого пера. — Пластическая анатомия, поймите меня...!
Выскочив на финишную прямую к корпусу, я, задыхаясь, открутила крышку и залпом хлебнула воды. Она была тёплой. Совсем не «Родничок». Ё-маё, тётя Люда, ну как так-то! Но даже тёплая жидкость показалась нектаром. Одной рукой протирая пот со лба, другой придерживая бьющееся о грудную клетку сердце, я рванула к дверям.
«Всё, Смайлик, ты либо герой, либо труп. Либо и то, и другое!».
Я влетела в здание, и дверь с грохотом захлопнулась позади, отрезая меня от мира, возмущённых голубей и тёти Люды с её условно-холодным «Родничком». Осталось только подняться на третий этаж и узнать свою судьбу.
Глава 3
Яна
До института в этот раз я долетела, в принципе, быстро. Даже выкроила у судьбы целых пять минут на стратегически важный латте из коричневого автомата в холле — тот самый божественный нектар, который по вкусу напоминает жженую промокашку со слабым, но гордым намёком на кофе. Это был акт самоуспокоения: держа стаканчик, я почти верила, что успею.
Иллюзия контроля длилась ровно до первого поворота в главном коридоре. Тут начался цирк. Я пыталась совершить невозможное: удержать на плече сползающий рюкзак, набитый альбомами и книгами; распутать шарф, который вдруг восстал и решил задушить меня с особой жестокостью; и, самое главное, не пролить на себя обжигающую жижу из стаканчика, который норовил выскользнуть. В этот момент из недр куртки оглушительно взвыла сирена. Не звонок, не мелодия — именно сирена, будто где-то рядом начался апокалипсис.
«Да чтоб тебя!» — мысленно выругалась я, похлопывая по карманам джинсов, куртке, рюкзаку – но эта техника-предательница продолжала орать, будто её режут.
В отчаянии я сделала резкий поворот и...
И... БАМ!
Я врезалась. Не в холодную штукатурку, а во что-то твердое, упругое и на удивление теплое. Мир перевернулся. От неожиданности пальцы разжались сами собой. Мой драгоценный, обжигающий латте описал в воздухе дугу и шлёпнулся на пол, а злосчастный телефон, вырвавшись на свободу, звонко отскочил куда-то в сторону. Я же, инстинктивно изогнувшись в дугу (спасибо, школьная физра, хоть что-то пригодилось!), полетела назад, чувствуя, как теряю равновесие.
Пятая точка: удар.
Телефон: трещина.
Достоинство: уничтожено.
А потом... потом случилось странное. Вместо ожидаемой боли в затылке я ощутила тепло. Чью-то руку, мягко принявшую моё падение. И в лицо ударил чистый, холодный аромат — мята, смешанная с запахом свежей кожи. И ещё... теплое, нежное прикосновение к моим губам. На секунду всё замерло.
Я в шоке. Мой мозг отключился. Да я, кажется, дышу не тем, чем нужно. Я лежу на полу институтского коридора, а надо мной, опершись на локоть, застыл он.
Мистер-Совершенство.
Тёплые карие глаза, в которых плескался не испуг, а самый что ни на есть искренний, живой смех. Высокие скулы, слегка растрёпанные тёмные волосы, падающие на лоб. «Господи, — пронеслось в голове пустой, сияющей мыслью, — да он прямо с обложки того журнала, что продаёт тётя Люда!»
Он осторожно убрал руку с моего затылка, которой, видимо, и смягчил мой удар о пол, и легко поднял меня, будто я была не шестидесяти кило живого веса и паники, а пуховая подушка.
— Ты в порядке? — его голос был низким, спокойным, и в нём всё ещё звенела усмешка.
А я стою, только глазами хлопаю. Вот же тормоз, давай, отмирай, ругаю себя.
— Ооо, да, спа-спасибо тебе – выдавливаю я.
Моё лицо:
Краснеет.
Бледнеет.
Возможно, синеет (но это не точно).
Боже, как же неловко!
— Эээ… — попыталась я собрать рассыпавшиеся мысли в подобие связной фразы. — Я… я очень спешу…
— Я так и понял, — он рассмеялся открыто, и в уголках его глаз собрались лучистые морщинки.
Этот смех добил меня окончательно. Я продолжила немое шоу «радуга на лице», чувствуя, как уши наливаются жаром.
— Я Марк, — сказал он просто, протягивая руку. Чистый, прямой взгляд.
— Я… Яна, — пролепетала я, вкладывая свою холодную от стресса ладонь в его.
Его пальцы оказались сухими и очень тёплыми. А мои колени вдруг стали абсолютно ватными, предательски подрагивая. В голове, где секунду назад был хаос, воцарилась кристальная, обречённая ясность.
Всё. Я влипла. Безнадёжно, бесповоротно и, кажется, намертво.
Глава 4
Яна
В тот день до пар я так и не добралась — судьба, видимо, решила, что знакомство с Марком куда важнее скучных лекций по пластической анатомии. Да и что это за Пончик по сравнению с живым человеком, который еще и выступил в роли демпфера при моем падении? Выяснилось, правда, что мой спаситель не только поймал меня в полете, но и в процессе благородно содрал кожу на руке о грубую фактуру университетского пола.
— Какой кошмар, — сказала я, рассматривая его ладонь с краснотой и содранной кожей на костяшках. Чувство вины накрыло как цунами.
— Зато теперь мне положен трофей за героизм, — рассмеялся он, словно это была не травма, а почетный знак.
— Конечно положен! С меня что хочешь… ну, почти что хочешь, — уточнила я, чувствуя, как снова краснею. — Но сначала давай обработаем твои трофеи!
Мы устроили импровизированный медпункт на первой же лавочке у института. Я вывалила на скамейку весь ассортимент своей походной аптечки, которую носила с собой на случай творческих катастроф: пузырёк зелёнки, жгущей, как адское пламя, перекись, которая шипела на ранах белыми пузырями, и единственные имевшиеся пластыри — с милыми котиками и собачками. Потому что они такие «мииилые», а в аптеке других просто не было.
— Держись, сейчас будет больно, — предупредила я с важностью полевого хирурга, смачивая ватный диск в перекиси.
Марк скривился, когда жидкость зашипела на царапинах, но тут же рассмеялся, потому что я, по давней детской привычке, прошептала свой фирменный заговор:
— У кошечки боли, у собачки боли, а у Марка — заживи!
— Ну, после таких заговоров точно заживёт, — усмехнулся он.
— А то! Ты уж мне без «ха-ха» давай. Я-то знаю, что точно поможет.
— Ну, я как-то так и подумал, глядя на тебя, — его взгляд стал игривым.
— А что ты там такого подумал, глядя на меня?
— Много чего, — он загадочно улыбнулся. — Но об этом я тебе расскажу чуть позже.
— Заинтриговал. И как теперь дождаться этого «чуть позже»?
— Очень просто. Давай лепи своих котиков и собачек, а потом пойдём вон в ту кофейню, — он показал рукой на уютную кафешку через дорогу. — благодарить меня будешь.
Мы устроились за маленьким столиком у окна. Я заказала большую кружку травяного чая с мятой — его аромат напомнил мне о нашем столкновении — и тарелку ещё тёплых, румяных пирожков с капустой. Марке же ограничился экспрессо.
Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь стекло, мягко перебирали пряди его волос. Они были того самого оттенка, который в моём внутреннем каталоге значился как «молочный шоколад» — да-да, именно молочный, ведь он, по моему твердому убеждению, куда вкуснее тёмного. Его карие глаза, в которых уже не было прежнего смеха, а светилось добродушное, спокойное внимание, казалось, изучали мир с неподдельным интересом. Вся его осанка, неторопливые движения — всё излучало такую уверенную, тихую надёжность, что я невольно залюбовалась. Это было приятнее, чем разглядывать античные статуи в учебнике по анатомии.
— Яна, а почему ты выбрала именно анимацию? — неожиданно спросил он, когда разговор зашёл о нашем обучении. Вопрос прозвучал без пафоса, с искренним любопытством.
Хороший вопрос. Настоящий, честный ответ был бы слишком сокровенным: потому что моя голова — это вечный мультсериал канала «Ну погоди!» с элементами абсурдной фантастики, где плюшевые мишки торгуют контрабандным мёдом на чёрном рынке, а коты в цилиндрах строят межгалактическую империю на пустых банках из-под «Жигулёвского». Но вываливать всю эту начинку при первом же чаепитии казалось опрометчивым.
— По той же причине, по которой ты стал… инженером-конструктором и создателем дронов-убийц в одном лице, — улыбнулась я, размахивая своим пирожком для пущей убедительности. — Ты с детства, наверное, обожал разбирать папины часы и собирать обратно, чтобы они тикали громче. А я в это самое время разбирала по косточкам диснеевских принцесс, чтобы понять, как они так плавно машут ресницами. Ты решал олимпиады по физике, а я ставила рекорды по количеству пролитых слёз на «Хатико» и «Короле Льве». Просто разные способы познания мира. Твой — через формулы, мой — через… ну, через вот это, — я ткнула пальцем в свой висок.
Марк рассмеялся так заразительно и открыто, что у меня в животе немедленно объявили фестиваль «Нашествие». Бабочки, дремавшие до этого момента, пустились в самозабвенный пляс, кузнечики завели рок-группу, и вообще вся внутренняя энтомологическая братва дружно сорвала крышечку.
— Тебе часто говорят, что ты забавная? — спросил он, отодвигая пустую чашку.
— Примерно раз в пять минут, — пожала я плечами, стараясь сохранить невозмутимость. — Надо же как-то оправдывать фамилию — Улыбина, между прочим! Хотя для особо приближённых лиц есть упрощённый вариант — просто Смайлик. Это почти что титул.
Он кивнул, принимая это к сведению, как будто заносил в какую-то внутреннюю анкету. Мы болтали ещё о чём-то лёгком и неважном — о музыке, о странных привычках преподавателей, о том, как пахнет наш институт в разных его концах. И время, которое до этого гнало меня с сиреной, вдруг растеклось медленным, тёплым мёдом.
Расстались мы только когда начало темнеть, и синее небо наливалось фиолетовыми чернилами. Марк расплатился в кафе и к моему удивлению и тайной радости, проводил меня аж до самого общежития — настоящий рыцарь пешего эскадрона и защитник от всех мнимых опасностей тёмного переулка между корпусами.
— Спасибо за медобслуживание, Смайлик, — улыбнулся он на прощание, и его глаза в сумерках казались ещё теплее и глубже.
— Спасибо за… ну, за то, что не раздавил при столкновении, ну и за чай с пирожками, — выдавила я, чувствуя, как снова начинается предательское светошоу на лице.
— Кстати, я ведь тебя так и не отблагодарила, — вдруг выпалила я, когда мы уже почти дошли до тускло освещённого подъезда моего общежития. Слова сорвались сами собой, будто я пыталась хоть как-то уравновесить щедрость этого дня.
Марк остановился и посмотрел на меня с искренним, неподдельным удивлением.
— Ну почему же? Отблагодарила!
— Не понимаю, — я беспомощно развела руками, чувствуя, как в голове путаются все логические цепочки.
— Ты же составила мне компанию в кафе, потратил на меня своё время… Разве это не самая большая награда?
Я замерла. «Ничего себе, — пронеслось у меня в голове, и мир на миг замер. — А что, так можно было?! Не считать минуты, не взвешивать, кто кому больше должен, а просто… радоваться времени, проведённому вместе?»
Эта простая, честная мысль ударила в самое сердце, и у меня в животе снова закружился тот самый фестиваль, но теперь под тихую, удивлённую музыку.
На прощание я помахала ему рукой и быстрыми перебежками, которые в моём воображении выглядели лёгкими и элегантными, а на деле, наверное, напоминали побег испуганного оленёнка, добежала до входа в общежитие.
Рухнув на кровать в своей комнате с грацией перевёрнутой черепахи, я уставилась в потолок и с ужасом осознала страшную, неизбежную правду. Это не просто симпатия от столкновения. Я влюбилась. Не просто влюбилась, а с разбегу, со всего маху умудрилась вляпаться в свою первую, самую настоящую, зефирно-розовую и абсолютно безнадёжную (ну, на первый взгляд) любовь. И всё это к парню, чьи карие глаза излучали столько спокойного тепла, что, казалось, могли бы отапливать наше холодное общежитие всю предстоящую зиму.
Глава 5
Яна
Институтские коридоры в эту пятницу тонули в особенно безнадёжном, будничном свете. Серые стены, протёртая чуть ли не до дыр серая плитка цвета школьной мыши, вечный химический запах дезинфекции, от которого щипало в носу — всё это работало как мощное, неумолимое напоминание: «Улыбина, ты здесь не для того, чтобы рисовать в полях тетради сердечки, а чтобы методично, со скрипом, грызть тот самый гранит науки».
В аудитории №34, пристанище философии и всех моих нефилософских грёз, высокие окна, не мытые, кажется, с прошлой пятилетки, пропускали ровно столько сероватого дневного света, чтобы не уснуть окончательно и не упокоиться на парте вечным сном. Но катастрофически мало, чтобы хоть одна живая мысль могла взбодриться и вырваться на свободу. Зато этого света было идеально достаточно, чтобы подчеркнуть мириады пылинок, которые начинали свой лихорадочный, хаотичный танец в воздухе, едва старичок Аркадий Кириллович — живое воплощение аскетизма — принимался ворошить свои пожелтевшие, испещрённые пометками конспекты. Создавалось ощущение, что пыль — это его мысли, материализовавшиеся за долгие годы преподавания.
С Марком в будние дни мы существовали в параллельных, лишь изредка пересекающихся реальностях. Его мир был заселён формулами, чертежами и кнопками, мой — пропорциями, раскадровками и вечными сомнениями, достаточно ли у меня таланта. Нас разлучал ненасытный «гранит науки», требовавший постоянных и щедрых жертвоприношений в виде зубов, нервных клеток и, что обиднее всего, ночного сна. Хотя, если честно, мой сон и так давно превратился в жалкую пародию на отдых — слишком много мыслей вертелось вокруг Марка, слишком много черновиков сообщений, которые я писала, стирала, перечитывала по пять раз, добавляла смайлик, убирала его, ставила снова и только потом, с замиранием сердца, нажимала «отправить».
Наша переписка в чате была шедевром абсурда и напоминала диалог гиперактивной белки, объевшейся шоколада, с суровым, немногословным IT-шником. Мои сообщения были настоящими словесными джунглями, где буйно цвели тропические лианы из эмодзи, случайные ассоциации и воспоминания прыгали с ветки на ветку, а знаки препинания в панике разбегались кто куда, подчиняясь только моему сиюминутному настроению. На этом пестром, кричащем фоне ответы Марка выглядели как спартанский кодекс, высеченный в граните: «Да», «Нет», «Давай», «Ок» — будто он платил суровую дань по десять рублей за каждое лишнее слово.
Но за этой поразительной словесной экономией я очень быстро разглядела главное — он отвечал почти мгновенно. Даже в такие часы, когда нормальные, адекватные люди, не обременённые романтическими терзаниями, уже видели третий сон. Что, впрочем, было неудивительно — я ведь та самая сова, у которой в три ночи «ещё рано спать, тут целый интернет непросмотренный», а в одиннадцать утра «тьма кромешная, ещё ночь, отстаньте все».
Мы будто играли в бесконечный пинг-понг через несколько временных зон, где мячиком служили мои бессвязные, но искренние мысли вроде «представляешь, соседский кот сегодня утром пытался поймать солнечного зайчика и свалился с тумбочки!», а его ракеткой — те самые лаконичные, но всегда точные ответы: «Цел?», попадавшие прямо в цель моего ожидания.
Каждые выходные я с энтузиазмом экскурсовода-садиста таскала Марка на самые разные приключения. Наша стандартная программа развлечений, отточенная до автоматизма, включала:
1. Экстремальное велопадание на аллеях ВДНХ.
Мой фирменный трюк — грациозно грохнуться на идеально ровном месте, зацепившись взглядом за интересную архитектуру, а не за дорогу. Его роль — героически сдерживать смех, пока он поднимает меня, велосипед и моё пошатнувшееся достоинство.
— Ты специально ищешь эти кочки?
— Это не кочки, это аномалии асфальта!
— Пожалей свою пятую точку, Смайлик!
2. Научный подсчёт и классификацию белок в Сокольниках.
Я, указывая на пушистого зверька: «Смотри, этот пушистик — явно прямой потомок Рапунцель! У неё ведь таким же цветом волосы, как и его хвост!»
Он, прищурившись: «Кто такая Рапунцель?»
Я, в ступоре: «…»
Он, невозмутимо: «Это, кстати, самец.».
Я так и не смогла в тот день восстановить дар речи. Как можно не знать Рапунцель? Это же базовый культурный код!
3. Гастрономический разврат в виде мороженого в парке Горького.
Я — классический консерватор: «клубничное», без вариантов. Проверено поколениями, безопасно для психики и вкусовых рецепторов, идеально. Он же — гастрономический мазохист и экспериментатор.
Его выбор каждый раз вызывает у меня тихий ужас: то «солёная карамель», от которой он незаметно морщится, будто случайно отхлебнул уксуса, то вдруг решит попробовать «чесночное» или «кукурузное» — мороженое, от одного названия которого у меня сводит скулы.
Но что самое удивительное — на следующей неделе он снова тянется к ларьку с видом первооткрывателя и выбирает нечто столь же сомнительное.
— Зачем? — допытывалась я. — Тебе же не нравится!
— Интересно!
— Может, просто возьмёшь шоколадное?
— Неее. Это слишком просто.
Мы были странной, но ужасно гармоничной парой (во всяком случае я так считала): я — вечный двигатель в потрёпанных джинсах с фирменной дыркой на колене (она появилась после первого же велопадания), он — спокойный, немного отстранённый наблюдатель в своей потёртой до благородного блеска кожаной куртке. Но мне безумно нравилось, как он смотрел на все мои сумасшедшие идеи — с той самой смесью искреннего удивления и тихого восхищения, с каким учёные, наверное, смотрят на редкое, необъяснимое природное явление. Видимо, мои выходки были для него чем-то вроде бесплатного, но очень увлекательного стендап-шоу с абсолютно непредсказуемым сюжетом.