Когда тебя нет

***

Старший лейтенант Завьялов как раз в тот день был свободен от службы. Конец августа уже возвещал о приближении осени, а осень была для Завьялова самым любимым временем года. Леса золотились. Тёплый ветер играл разноцветными листьями, кружил их, теребил до тех пор, пока они не отрывались от ветвей и вместе с тонкими черешками, похожими на мышиные хвостики, медленно не опускались на землю.

Их сухой шелест неизменно настраивал Завьялова на лирический лад. В отличие от большинства мужчин, прилив нежности к женщинам он испытывал именно осенью, а не весной.

Он уже давно решил для себя, что выпить с утра пару рюмок водки в одиночку — вовсе не порок. Опрокинув их и закурив папиросу из помятой пачки «Казбека», он твёрдо решил навестить Марию.

Ему было приятно просто наблюдать за ней: как она двигается, как поправляет волосы, выбившиеся из-под косынки. О физической близости с ней он, как и в первые дни знакомства, не думал. Душевная близость — вот что волновало его в тот момент.

«Это и есть лирический настрой», — подумал он.

Стройный, высокий старший лейтенант, в начищенных до блеска сапогах, с расправленной под портупеей гимнастёркой, на которой красовался ряд орденских планок, был неотразим.

Окончательно убедившись в этом, он вышел из дома, вдохнул аромат сорванной с клумбы розы, которую выращивали пионеры, и лёгкой походкой направился к Марии.

Завьялов не мог знать, что в этот же день, немного позже, Марию решит навестить и майор Загуляйко. Для неё у него был приготовлен подарок — ордер и ключи от нового дома, и вручить их он решил лично.

Сообщив Клаве о своём намерении, Загуляйко бархоткой протёр и без того блестящие сапоги, поправил звезду Героя на расправленной под портупеей гимнастёрке, усмехнулся, похлопал ладонью по кобуре, подмигнул восторженной Клаве и вышел из комендатуры.

Глава 11. Двое молодцов

Завьялов вышел из дома раньше, и путь к Марии у него был заметно короче. Молодой герой войны, красавец — глаз не отвести, — но почему-то постоянной женщины у него не было. Не хотели женщины строить с ним отношения всерьёз. Чем дольше они оставались рядом, тем отчётливее росло в них тревожное ощущение: с ним что-то не так. Что именно — никто не мог объяснить. Проще было уйти.

Обычно до этого доходило быстро — два-три дня, не больше. Где проходит эта невидимая граница, определял сам Завьялов. И когда отношения заходили в тупик, он словно отступал внутрь себя, обрывал всё — резко, без объяснений.

Странности в его поведении замечали главным образом женщины. С ними он расслаблялся, терял внутреннюю выправку, и тогда наружу прорывались истерики, видения, короткие запои. С мужчинами же держался сухо, по-военному, общался мало — в основном по службе. Поэтому они ничего не замечали.

Сам Завьялов был человеком самокритичным. Причину своих «заскоков» он знал — и держал её под семью замками. Он говорил себе: всему виной контузия. Но сам понимал — это лишь повод. Не причина.

Настоящую причину он прятал ещё глубже.

Ему не хотелось вспоминать, при каких обстоятельствах он её получил. Потому что с тех пор его не покидало ощущение, будто он живёт чужую жизнь. И живёт в неоплатном долгу.

Снаряд накрыл их сорокопятку неожиданно.

В расчёте тогда были он — молодой командир — и ещё двое: наводчик и заряжающий, который одновременно исполнял обязанности подносчика. Сам подносчик к тому времени уже погиб.

Всё было просто: Завьялов командовал, солдаты стреляли.

Огонь противника был прямым и предсказуемым. Оборону держали стойко.

Рядовой Сивин и сержант Бойко считались опытными бойцами. Они давно привыкли к опасности, смирились с ней и почти перестали её замечать.

Сивин, девятнадцатилетний студент исторического факультета, ушёл на фронт добровольцем. Он каким-то образом сумел уговорить военкома закрыть глаза на очки с толстыми, почти как у бинокля, линзами и отправить его именно в артиллерию. В полку над ним поначалу добродушно посмеивались:

— С такими биноклями не промахнёшься.

Сивин не обижался и смеялся вместе со всеми. К шуткам над своей близорукостью он давно привык и, вероятно, даже был рад тому, что очки, едва не закрывшие ему дорогу на фронт, теперь стали всего лишь поводом для солдатского юмора.

В том бою Сивин был заряжающим. Он вытянул из ящика тяжёлый осколочный снаряд и уже собирался подать его, когда краем глаза заметил вспышку справа. Почти одновременно прогремел танковый выстрел.

Всё произошло за какие-то доли секунды. Сивин даже не успел толком понять, откуда появился танк. Разведка докладывала, что всё чисто, никаких сюрпризов не ожидалось. Огонь ждали прямой, с переднего края, но только не окружения и не такого стремительного удара с фланга.

Следующая мысль оказалась гораздо яснее: снаряд к чёрту — командир открыт.

Сивин бросил его, прыгнул к Завьялову, сбил командира с ног и накрыл собой. Дальше Завьялов помнил только оглушительный взрыв, землю, ударившую в лицо, звон в ушах и тяжесть чужого тела, придавившего его сверху.

Сивин погиб. Погиб и Бойко. А их командир остался жив, и именно этого Завьялов почему-то не мог себе простить. Разумом он понимал, что не заставлял девятнадцатилетнего мальчишку закрывать его собой, что в бою никто не успевает рассуждать о справедливости и выбирать, кому жить, а кому умирать. Но это понимание ничего не меняло. После того боя его начали преследовать видения, особенно по ночам, когда вокруг становилось тихо и уже нечем было отвлечь себя от собственных мыслей.

Завьялов сделался нервным, легко выходил из себя, терял самообладание из-за пустяков, а потом долго не мог понять, что именно вызвало очередную вспышку раздражения. И тогда к нему стал приходить Сивин.

Завьялов видел его настолько ясно, что порой сам не понимал, спит он или находится в полном сознании. Сивин появлялся возле койки таким, каким остался в его памяти: молодой, худой, в своих нелепых очках с толстыми линзами. Он ничего не говорил, только стоял и смотрел на своего бывшего командира.

— Сивин… уходи… Или скажи, зачем пришёл… — шептал Завьялов в темноте.

Но тот продолжал молчать. Его долгий, тяжёлый взгляд заставлял Завьялова холодеть изнутри, а потом видение так же неожиданно исчезало, как и появлялось. Только сон после этого уже не возвращался. До самого утра Завьялов ворочался на койке, обливаясь холодным потом, а утром вставал, умывался, приводил себя в порядок и снова становился тем старшим лейтенантом, которого привыкли видеть окружающие.

На вопросы врачей он отвечал спокойно и уверенно:

— Никаких видений не наблюдаю. Чувствую себя нормально. Считаю себя годным к дальнейшей службе в Советской армии.

Доктора смотрели на него с уважением. Перед ними сидел бодрый, подтянутый старший лейтенант, красавец с открытым лицом, производивший впечатление почти образцового офицера и гордости армии. Попробуй такого комиссуй.

— Как такого комиссовать? — переговаривались врачи.

И всякий раз решение выносилось практически единогласно:

— Годен к строевой. Иди служи. Только смотри — по уставу.

— Есть по уставу! — отвечал Завьялов и, едва оказавшись за дверью врачебного кабинета, облегчённо выдыхал.

.

***

Мария закончила с шитьём, собрала грязное бельё — штаны, рубашки — и принялась за стирку. Выйдя во двор, она налила в большой таз воды, уже успевшей нагреться под солнцем. Ей было приятно, что мальчики заботятся о ней. Всё это было взаимно: она тоже заботилась о них и любила их больше всего на свете.

Одно только не давало ей покоя: как может человек исчезнуть бесследно? Она не могла поверить, что её Вася не вернётся. Такого просто не могло быть.

Джульетта весело носилась неподалёку, подбирала с земли прошлогодние жёлуди и, смеясь сама себе, бросала их куда-то вдаль.

Завьялов приближался к землянке, где, как ему казалось, его ждала Мария. Вот и знакомая крыша, поросшая мхом и едва возвышавшаяся над землёй. Но самой Марии в землянке не оказалось — она стирала во дворе, для удобства высоко подвернув юбку. Завьялов впервые увидел её обнажённые бёдра, и у него перехватило дыхание. На какое-то мгновение ему даже показалось, будто он ощущает её запах.

Мария стояла к нему спиной. Плеск воды заглушал шаги, поэтому Завьялов смог подойти совсем близко, оставшись незамеченным. Когда между ними оставалось всего несколько шагов, он словно перестал владеть собой. Рука сама потянулась вперёд, и он схватил Марию за бедро.

От неожиданности она выронила и бельё, и таз. Вода с шумом выплеснулась на землю. Мария резко обернулась. Завьялов на мгновение растерялся, затем нелепо улыбнулся и вдруг схватил её за грудь. Она с силой отбросила его руку и быстро огляделась, надеясь, что Джульетта сейчас в землянке, после чего бросилась к двери, стремясь как можно скорее укрыться от обезумевшего офицера.

Завьялов пошёл следом. Дверь можно было захлопнуть и запереть изнутри, но он успел вставить сапог в проём и не дал ей закрыться. К счастью, Джульетта действительно оказалась внутри. Мария схватила дочь за руку, крепко прижала к себе и, понимая, что долго сопротивляться не сможет, забилась вместе с ней в угол.

Джульетта, на удивление, оставалась спокойной. Вероятно, ей казалось, что мама и этот знакомый дядя просто играют. Она уже видела его раньше — он приносил сахар, разговаривал с мамой и поэтому не казался ей чужим или опасным.

Завьялов медленно приближался.

— Ну чего ты дёргаешься… — тихо, почти ласково, заговорщицким тоном произнёс он, протягивая к Марии руки. — Это же для здоровья… Не любишь меня — ну и не надо… Мы просто поиграем…

Кроме Марии, он уже ничего не видел. Она вырывалась, дёргалась, вся покрылась испариной, и её сопротивление лишь сильнее распаляло его. Завьялов вырвал у неё Джульетту и небрежно отбросил девочку на нижние нары, затем навалился на Марию всем телом и одним рывком разорвал на ней блузку.

Мария поняла, что положение становится безвыходным. На ремне Завьялова зловеще поблёскивала чёрным глянцем кобура пистолета, и одно её присутствие лишало надежды на то, что она сможет просто вытолкнуть его за дверь. Мария взревела — глухо, страшно, как медведица, защищающая своих медвежат:

— Уходи! Уходи!

Джульетта, забившись в угол нар, тоже закричала, подражая матери тем же отчаянным голосом:

— Уходи! Уходи!

Завьялов с отстранённым, почти пустым взглядом расстегнул кобуру и достал свой табельный ТТ. Он действительно хотел лишь припугнуть Марию — заставить её перестать кричать, успокоиться и сделать так, чтобы всё, как ему представлялось в его воспалённом сознании, произошло «по любви». Ведь он по-прежнему считал себя нормальным человеком. Просто Мария почему-то не хотела его понимать.

А Мария уже знала, чем иногда заканчиваются встречи с «нормальными людьми». В её жизни такой человек уже был — тот самый, который убил её первого мужа. От нахлынувшего воспоминания у неё потемнело в глазах. Она перестала ясно видеть происходящее, но одно поняла совершенно отчётливо: сейчас может случиться самое страшное. Мария прижала к себе Джульетту и приготовилась защищаться до конца.

И именно в этот момент в землянку вошёл майор Загуляйко.

Он не остановился, не стал задавать вопросов — лишь скользнул взглядом по происходящему. Этого оказалось достаточно. Опыт разведчика сделал своё дело: всё стало ясно в одно мгновение.

Он едва заметно сдвинул кобуру вперёд, а руки спокойно опустил в карманы широких галифе.

Со стороны — ничего особенного.

Но это была привычная маскировка истинных намерений.

Свой «ТТ» он носил в левом кармане, а кобуру с муляжом пистолета — справа, для отвода глаз. Никто не знал, что он левша. И сейчас его палец уже лежал на спусковом крючке. Оружие, скрытое в кармане, было направлено прямо на Завьялова.

Карамболь был прост: кобура справа, а пуля приходит слева.

Предугадать такое было почти невозможно.

Завьялов всё ещё что-то говорил — уже заносчиво, уже нагло, предлагая «пустить Марию по кругу»: мол, всем хватит…

Он не договорил.

Выстрел прозвучал коротко и глухо.

Пуля, выпущенная от бедра сквозь новенькие галифе, вошла прямо в высокий лоб старшего лейтенанта.

Завьялов замер. Глаза его широко раскрылись и словно остекленели; в них застыл немой вопрос, на который он уже не успевал получить ответа. Ещё мгновение он оставался на ногах, будто тело не сразу поняло, что произошло, а затем тяжело рухнул на пол.

Под низким бревенчатым потолком повисла тишина. Мария, прижимая к себе Джульетту, не двигалась. Загуляйко тоже некоторое время стоял на месте, всё ещё держа пистолет перед собой и не сводя глаз с Завьялова. Потом медленно подошёл, наклонился и привычным, почти профессиональным движением проверил пульс.

Готов.

Майор выпрямился, посмотрел на лежавшего перед ним товарища, затем снова присел и осторожно провёл ладонью по его лицу, закрывая оставшиеся открытыми глаза. В этом движении уже не было ни злости, ни того напряжения, с которым он несколько секунд назад нажимал на спусковой крючок. Осталась только усталость и, наверное, сожаление о том, что всё закончилось именно так.

— Вот дурак… доигрался, — тихо проговорил Загуляйко. — И врачи тоже… поиграли в добродетелей. Ведь каждый знал — псих. Комиссовать надо было. А они жалели… Хотя на гражданке ему, может, ещё хуже было бы…

Он говорил негромко, скорее самому себе, чем присутствующим. Получилась короткая, неровная, но по-своему искренняя прощальная речь над телом товарища, фронтовика, которого не убила война, но всё-таки догнала уже после своего окончания.

Время было тяжёлое. Люди возвращались с фронта совсем не такими, какими когда-то уходили туда. Кто-то быстро привыкал к мирной жизни, заводил семью, работал, смеялся и постепенно учился жить заново, а кто-то продолжал воевать внутри себя ещё долгие годы. Война ломала людей незаметно, оставляя после себя раны, которых не было видно под гимнастёркой. Она обесценивала многое, а прежде всего — человеческую жизнь. За несколько военных лет люди слишком привыкли видеть смерть рядом, чтобы после Победы сразу научиться снова относиться к жизни как к чему-то бесценному.

Завьялов вернулся с войны живым, но какая-то его часть, вероятно, так и осталась там — возле разбитого орудия, рядом с погибшими Сивиным и Бойко. И теперь война, давно закончившаяся для остальных, наконец закончилась и для него.

***

Второй раз в жизни Мария испытала настоящий страх. Даже когда немцы бомбили, было не так страшно — там всё было понятно: враги, чужие, звери. А здесь — свои, родные люди. И снова труп.

Война покалечила всех.

— Ты это… главное не дрейфь… и не смотри на него… — негромко сказал Загуляйко, уже взяв себя в руки. — Давай шинелькой его прикроем… и на двор вынесем. Ну давай, очнись ты, не стой… давай шинельку.

Джульетта молча смотрела на мать.

Майор перевёл взгляд на девочку и сразу сменил тон — заговорил мягче, почти по-отечески:

— Не бойся, девочка… дядя просто лёг поспать… притомился. Сейчас мы его с мамой на воздух вынесем, а то душно у вас тут… Ну давай, Мария, подсоби.

Вдвоём они вытащили тело старшего лейтенанта на крыльцо, а затем, тяжело, волоком, дотащили до туалета.

Загуляйко остановился и повернулся к Марии.

— Значит так. Он хотел тебя изнасиловать. Махал оружием, угрожал расправой. Я вошёл — он навёл пистолет на меня. Я выстрелил первым. Так ведь?

Он внимательно посмотрел ей в глаза.

— Ну вот. Так и будешь говорить следователю. А он… — майор кивнул в сторону тела, — пускай пока здесь полежит. Я за транспортом. Одна нога здесь, другая там.

Он уже было развернулся, но вдруг вспомнил:

— Да, вот ещё… Зачем пришёл-то. Ключи тебе от нового дома… и ордер принёс. Так что сегодня и переедете.

Загуляйко оставил её одну с телом и, хромая, подпрыгивая на здоровой ноге, быстро направился к комендатуре.

Мария долго сидела рядом с телом, боясь даже пошевелиться. Тишина давила.

Присутствие Джульетты словно постепенно выводило её из оцепенения. Мария понемногу приходила в себя и, всё ещё рассеянная, начала собирать вещи.

Стирка отменялась.

Мокрое бельё она сложила в одну кучу, чтобы потом сразу закинуть в кузов. Большинство узлов уже были завязаны. Она выволокла их на улицу. Оставались кухонная утварь, немного продуктов, швейная машина, шинели — без них никак.

Иногда она невольно смотрела туда, где возле туалета лежал Завьялов. И вдруг ей стало его жалко. Как-то неожиданно. Тихо. Она подумала: это всё война… Он не виноват… Не мог он быть таким…

Всё произошло, как в театральной пьесе: на сцене появилось оружие — и, по законам жанра, оно выстрелило.

— Что же это за времена такие… — почти шёпотом сказала она самой себе. — Чего же ему в жизни не хватало?..

Она не углублялась в рассуждения, не искала объяснений. Да и не знала она его по-настоящему. И не понимала, что жалеть его не стоит. Что он просто заплатил по своим долгам.

Вскоре приехал грузовик. Водитель — седой старшина — до прихода детей помог погрузить вещи. Когда дошло до тела, решили грузить его вдвоём.

И тут начались трудности. Мария никак не могла приподнять ноги Завьялова до уровня кузова. Она напрягалась, кряхтела, изо всех сил старалась удержать их у борта. Оставалось совсем немного подтолкнуть. Но каждый раз то одна нога, то другая выскальзывала из рук, и всё приходилось начинать сначала.

С другой стороны старшина возился с телом: сопел, тужился, заваливал голову в кузов, придерживал её рукой, грудью и подбородком прижимал плечи покойника и, помогая себе коленом, пытался приподнять таз. Казалось, ещё немного — и получится. Но в этот момент у Марии снова выскальзывала нога. И мёртвый Завьялов опять оказывался на земле.

Старшина раздражённо выдохнул, едва сдерживаясь:

— Ну что ж ты… ёпть… каши мало поела, что ли?.. Силёнок-то никаких…

И снова взялся за дело.

***

Дорога к земляному посёлку тянулась через весь город. На одном из перекрёстков, как обычно после занятий, встречались Барбара, Томас и Марек и вместе шли домой.

Говорили немного — в основном об учёбе. Хотя у каждого уже была своя, личная жизнь, о ней не произносилось ни слова.

Каждый нёс своё в себе.

Томас думал о Наташе. Он представлял, как вечером они снова уйдут в лес, заберутся в самую чащу, упадут в высокую траву на своей привычной поляне, укрытой от посторонних глаз, и до глубокой ночи, освещённые полной луной, будут предаваться взаимным ласкам.

Он был влюблён.

И с нетерпением ждал вечера, чтобы вдохнуть её запах, почувствовать её рядом.

Наташа была похожа на свою мать буквально во всём. Молодая красавица, живая копия Зинаиды. Спокойная, выдержанная, умная и при этом хитрая. Но хитрость её никогда не вредила тому, кого она любила. Напротив, для такого человека она становилась настоящей палочкой-выручалочкой.

Она думала за двоих. И заботилась — тоже за двоих. Томасу повезло. И он, будучи человеком неглупым, прекрасно это понимал.

Всё началось с сухарей, а теперь в ремесленном училище парторг с комсоргом буквально за уши тащили его в комсомол.

Характер у Томаса оказался ровным, спокойным, покладистым.

Свою роль, конечно, сыграли и гены. О настоящем отце — польском дворянине — он никому не рассказывал. Да и воспоминания о нём были уже такими далёкими, что почти стёрлись.

Воспитанием Томаса, по сути, никто не занимался. Родной отец погиб, отчим был постоянно занят, и, как нередко бывает с самородками, он воспитал себя сам — наблюдая, впитывая, учась у всего, что его окружало.

Материала для этого было предостаточно.

Ему везло на людей. Чаще всего рядом оказывались добрые, честные, отзывчивые. Именно у них он научился самому главному — уважать человека и видеть в нём хорошее.

Такого парня не могли не заметить.

Партийные и комсомольские руководители присматривались к нему, разговаривали, проверяли.

Какую роль в этом интересе сыграла Наташа — сказать было трудно. Возможно, сама того не осознавая, она стала для Томаса чем-то вроде талисмана-хранителя.

Мареку и вовсе нечего было рассказывать.

Он встречался с Зинаидой — матерью Наташи. И это была его тайна.

Эти встречи изменили его. Он успокоился, ушли юношеские метания, мысли стали яснее, движения — увереннее. Он перестал жадно пожирать глазами сверстниц.

Зинаида умела снять внутреннее напряжение. После встреч с ней он смотрел на девушек спокойно, по-товарищески, без прежнего вожделения.

А они, наоборот, чувствовали в нём зрелого мужчину, скрытого в таком молодом облике, и теряли голову. Многие добивались его внимания.

Он не был холоден. Реагировал с интересом, общался, слегка флиртовал. Порой даже забывал, что у него есть страстная любовница.

Считать, что Зинаида использует его, было бы неверно. Их отношения были взаимовыгодными, но оба понимали: это не навсегда и когда-нибудь им придётся расстаться.

Барбара была совсем другой.

Скромная девушка с прекрасно сложенной фигурой и тонкими, выразительными чертами лица. И при этом — прилежная ученица.

Учёба давалась ей легко. Память была цепкой: всё, что говорили учителя или читалось в учебниках, она запоминала быстро и надолго.

Способность логически мыслить проявилась ещё в младших классах. А в старших, с полного одобрения учителя математики Петра Евграфовича, она решала задачи университетского уровня, словно щёлкала орехи.

Не уступала она и в литературе. Разбирая романы, повести и эссе, поражала учительницу русского языка и литературы Василису Кондратьевну глубиной понимания авторского замысла.

В общественной жизни школы Барбара участвовала охотно, с увлечением. Всё — жизнь класса, школы, комсомольской организации — давало ей силы, укрепляло её желание стать педагогом.

Ей было семнадцать, когда комсорг школы Коля поручил ей простое, на первый взгляд, дело: пригласить любого, первого встречного фронтовика на тематический вечер «Наши герои».

Барбара вместе с подругами отправилась на поиски. Они бродили по Могилёву, по Первомайской улице, среди строек, подъёмных кранов и груд обломков разрушенных зданий.

Фронтовиков встречалось много, но на приглашение все вежливо отказывались, ссылаясь на занятость. Согласился только один — высокий, широкоплечий молодой капитан по имени Иван. Он сказал, что придёт. Обязательно. Но только если Барбара пригласит его лично.

Он сразу отметил про себя: голубоглазая брюнетка с мягкими, чувственными губами — точь-в-точь как девчонки с Дона, из его родной станицы.