Бывший Архитектор Системы. Том 1. Код Бездны

Глава 5. Испытание боем

Воздух в Яме пах сыростью, тяжелым машинным маслом от кустарных генераторов и сушеной зеленью, которую здесь выращивали под ультрафиолетовыми лампами. Для человека, который привык дышать стерильным, синтезированным и многократно отфильтрованным кислородом Верхнего города или даже смрадом Нижнего сегмента, этот букет ароматов поначалу казался удушающим. В первые дни у Льва постоянно кружилась голова, а в горле стоял ком, словно он наглотался бетонной пыли.

Но теперь, спустя несколько дней пребывания вне зоны тотального контроля нейросетей Виктора Вайна, Лев Удалов вдыхал этот густой, грязный воздух жадно, как величайшее благословение. Каждое дуновение сквозняка, приносившее запахи ржавчины и пота, было доказательством того, что он свободен.

Его тело болело невыносимо. Каждая мышца, каждый сустав, отвыкший от элементарной физической силы тяжести и настоящих, не смоделированных в виртуальной реальности нагрузок, отзывался ноющей, тупой болью. Встроенные в тело Льва импланты, которые долгие годы намеренно подавляли его физические возможности из-за присвоенного ему социального статуса «Бездарь», здесь, за толстыми экранирующими куполами и свинцовыми переборками Ямы, превратились в бесполезный кусок пластика, силикона и металла.

Система больше не видела его. Ее всевидящее око, состоящее из миллионов камер и микрофонов, слепло здесь, под землей. Система не могла его давить своими бесконечными уведомлениями, штрафами и социальными рейтингами. Впервые за долгие, мучительные годы Лев был просто человеком. Слабым, не тренированным, кашляющим от сырости, с кровоточащими мозолями на руках, но живым. По-настоящему живым.

Яма представляла собой грандиозное, пугающее и одновременно восхитительное инженерное сооружение. Она была вырублена в толще твердых пород глубоко под старыми, давно заброшенными линиями метрополитена, куда даже городские крысы спускались редко. Здесь не было кричащих неоновых реклам, предлагающих купить счастье за кредиты. Вместо них во мраке светились бесконечные гирлянды тусклых галогеновых ламп, собранных из утиля, и стеклянные резервуары с генетически модифицированным люминесцентным мхом, дававшим мягкий, пугающе-зеленоватый свет.

Дома местных жителей располагались по берегам подземной реки, через которую был переброшен узкий мост. От берега к берегу курсировал паром. Силовые установки экранов располагались поодаль от жилых домов и наполняли грот тихим басовитым гулом, который поначалу давил на слух, но постепенно Лев привык к нему и больше не обращал на него внимания. Рядом с каждым домом был разбит небольшой огород, где росли грибы, не нуждающиеся в солнечном свете, и овощи, что получали ультрафиолет от ламп, закрепленных на высоких штативах.

Лев с головой погрузился в суровый быт местных жителей. Эта простая, изматывающая человеческая работа стала для него лучшей терапией. Она не оставляла времени на тревожные мысли и сомнения.

Он таскал тяжеленные пластиковые ящики с питательным раствором на гидропонных фермах, помогал укреплять обваливающиеся перекрытия на третьем ярусе, орудуя тяжелой кувалдой, чинил постоянно протекающие водопроводы, стоя по колено в ледяной воде. Физический труд выжигал из него остатки той цифровой апатии, которой он страдал Наверху.

Однажды, во время короткого перерыва на обед возле большой подземной теплицы, где выращивали репу и какую-то странную, толстолистую зелень, Лев, тяжело дыша, подсел к группе стариков. Они сидели на перевернутых ведрах и чистили собранный урожай корнеплодов. Их руки были по локоть в земле — грязные, покрытые глубокими морщинами и жесткими мозолями. Поймав себя на мысли, что он завороженно смотрит на эти работящие руки, Лев неловко кашлянул.

— Мешаешь глину, парень? — добродушно усмехнулся старик с густой, давно не чесаной седой бородой, ловко орудуя кривым самодельным ножом. Репа в его руках очищалась в одно выверенное движение. — Я смотрю, ты лопату держишь, как будто впервые. Меня, кстати, Корнеем зовут.

— Лев. Учусь понемногу, — кивнул Удалов, вытирая пот со лба тыльной стороной грязной ладони. — Руки пока не слушаются.

— Все мы тут учились заново, поверь мне, — подала голос полная, краснощекая женщина по имени Сара. Она методично сбрасывала очистки в большое пластиковое ведро. — Я в Системе кем была, как думаешь? Логистом четвертого уровня. «Класс Оптимизатор», звучит-то как гордо! Моя работа заключалась в том, чтобы лежать в сенсорной капсуле по восемнадцать часов в сутки и силой мысли маршрутизировать потоки грузовых дронов над восточным сектором. У меня мышцы на ногах атрофировались до такой степени, что я без экзоскелета ходить не могла. А за малейшую ошибку в маршруте, за миллисекундную задержку доставки банок с синтетическим мясом — моментальный штраф социальных баллов. Упадок рейтинга. Понижение в правах.

— И как вы сюда попали? Я имею в виду… в Яму? Из капсулы-то? — спросил Лев. Ему протянули пресную, но горячую и удивительно вкусную лепешку, и он вгрызся в нее с таким аппетитом, которого не испытывал годами.

— Мой сын заболел. — Лицо Сары мгновенно потемнело, уголки губ опустились. Она перестала чистить овощи. — У него обнаружили редкую генетическую аномалию крови. Система, со всей ее хваленой математической точностью, быстро рассчитала, что его лечение потребует слишком много ресурсов. Диагноз звучал как приговор: «экономически нецелесообразно для поддержания баланса общества». Его статус обнулили. Нас списали в утиль, заблокировали двери квартиры и порекомендовали «самостоятельную эвтаназию во благо человечества». Мы просидели в темноте неделю, ждали смерти от обезвоживания. Тогда-то ребята проломили стену шахты мусоропровода и вытащили нас. Здесь нет баллов, Лев. Нет социального рейтинга. Нет оптимизации. Я теперь хлеб пеку. Сама, вот этими самыми руками, мешу тесто. И знаешь что? Это лучшая, самая важная работа в мире.

— А я был инспектором по чистоте кода, — мрачно добавил Корней, не поднимая глаз от репы. — Выискивал программные баги в терминалах нижних секторов. Типичный винтик. Пока однажды не полез куда не следует и не нашел баг в алгоритмах распределения пищевых пайков. Знаешь, что я увидел? Система не ломалась. Она намеренно, строго по скрытому алгоритму, морила голодом жилые районы «Бездарей», урезая калорийность на двадцать процентов ежемесячно, чтобы плавно и незаметно снизить популяцию. «Оптимизация биомассы». Я, как идиот, поверил в правила. Подал рапорт наверх, думал, ошибку исправят. На следующий день в мой блок ворвались чистильщики. Меня объявили кибертеррористом, отняли статус, квартиру, жизнь. Если бы не парни из Ямы, меня бы давно пустили на органы для элиты или разобрали на биоматериалы для удобрений.

Лев слушал их, и его горло стягивало мучительным спазмом. Ему стало трудно дышать. Лепешка во рту превратилась в пепел. Эти простые, изломанные люди даже не подозревали, что сидят рядом с тем самым Архитектором. С тем, кто десять лет назад своими руками заложил основы, фундамент и ядро той самой Системы. Они делились с ним своим последним хлебом, улыбались ему, а он когда-то ночами, попивая кофе, с упоением писал те самые строки корневого кода, которые спустя годы превратились в цифрового левиафана и превратили жизни этих людей в бесконечный технологический ад. Чувство вины разливалось по венам, как яд.

После полудня, не в силах больше смотреть в глаза Саре и Корнею, Лев спустился на самый нижний ярус, к подземной реке. Бурные, ледяные черные воды неслись сквозь огромную карстовую пещеру, с ревом вращая лопасти кустарной гидроэлектростанции — сердца Ямы. Местные жители, рискуя упасть на скользких камнях, ловили здесь слепую, прозрачную пещерную рыбу с помощью самодельных сетей.

Лев сидел в одиночестве на влажном холодном камне, распутывая толстую рыболовную сеть. И тут к нему подошла маленькая девочка лет семи. На ней был мешковатый комбинезон, криво сшитый из лоскутов чьей-то старой формы охранников Вайна. Ее звали Соня. Она была одной из немногих, кто родился уже здесь, в темноте Ямы. Она не знала солнечного света.

— Дядя Лев, а ты правда пришел Сверху? — тоненьким голоском спросила она, нерешительно присаживаясь на соседний валун и болтая худыми ногами в стоптанных мужских ботинках огромного размера.

— Правда, мышонок, — через силу улыбнулся Лев, откладывая узлы в сторону.

Соня покрутила в перемазанных сажей пальцах большую блестящую гайку.

— Дядя Эдвин говорит, что Наверху все люди спят с открытыми глазами. Как рыбы. И что там всем правит очень злая старая тетя, которую зовут Система. Она страшная? У нее большие длинные клыки, как у крыс? Она ест детей?

Лев вздохнул. С тяжелым осадочным сердцем он посмотрел в большие, совершенно ясные глаза ребенка. Глаза, которые никогда не отражали свечения голографического интерфейса, не видели рекламных баннеров и не сканировались датчиками сетчатки на каждом перекрестке.

— Нет, Соня. У нее нет клыков. И она не злая тетя, —попытался подобрать слова Лев. — Это… представь себе очень-очень большую сеть из тонкой паутины. Невидимую паутину, которая нависает над всем городом. Она прочная, как сталь. Эта паутина опутывает каждого человека прямо с самого рождения. Она прилипает к мыслям. Она говорит тебе, когда нужно спать, что именно тебе есть, с кем тебе разрешено дружить, а с кем нет. И если ты вдруг решишь ее ослушаться, сделать шаг в сторону — она дергает за невидимую паутинку, прямо внутри твоей головы, и тебе становится очень-очень больно. Так больно, что ты снова начинаешь слушаться.

— Зачем тогда люди там живут? — искренне, с неподдельным детским изумлением округлила глаза девочка. — Почему они не возьмут ножницы и не порвут эту глупую паутину?

— Потому что паутина очень хитрая, — тихо ответил Лев, глядя в черную воду реки. — Со временем многие просто забыли, что паутины быть не должно. Они привыкли к ней. Они думают, что эта невидимая паутина — это и есть весь мир. Они верят, что это теплое одеяло, которое спасает их от холода и опасности. А без нее они погибнут.

— Глупые какие, — шмыгнула носом Соня. — Одеяло не должно делать больно. А ты? Ты тоже был в паутине?

— Был, Соня. Был и очень долго спал. Но я проснулся. И я хочу ее порвать. Во что бы то ни стало.

На следующий день начались тренировки. Эдвин, лидер сопротивления, привел Льва в дальний, особо охраняемый ангар на уровне B-2. За тяжелыми, скрипящими гермодверями, в густом запахе мазута, паленой резины и раскаленного металла, стояли они. Три массивных, грубых, тяжеловесных аналоговых экзоскелета.

Здесь не было ничего общего с той изящной, обтекаемой кибернетикой Вайна, к которой Лев привык еще в Верхнем городе. Никакого прямого нейроинтерфейса, подключаемого к коре головного мозга. Никаких вайфай модулей, никакого блютуза, никаких оптических сенсоров со встроенным целеуказанием. Это были настоящие стальные чудовища, рожденные из нагромождения гидравлики, толстых сварных бронепластин, мотков толстых кабелей и толстенных пневматических поршней.

— Это «Буйволы», — с нескрываемой гордостью сказал Эдвин, любовно похлопывая ладонью по массивной стальной ноге одного из мехов. Металл глухо лязгнул. — Последняя разработка моего отца. Идея проста как камень. Система Вайна способна взломать любую современную технику через беспроводные сети и нейросигналы. Она перехватывает сигнал быстрее, чем ты успеваешь моргнуть. Поэтому отец создал машины, которые управляются чисто механическим путем. Только физика. Рычаги, тугие педали, тумблеры, клапаны давления. Система не может их взломать просто потому, что в них физически некуда проникнуть. Нет кода. Нет приема сигнала. Это стопроцентный аналоговый штурмовой доспех. Гвоздь в гроб цифровой эпохи.

Лев с трепетом, чувствуя, как потеют ладони, забрался по металлическим скобам в тесную, пропахшую потом, открытую кабину. Эдвин застегнул на его груди и поясе широкие, жесткие страховочные ремни, намертво приковав его к кожаному креслу.

Но благоговейный восторг очень быстро сменился черным отчаянием.

Управлять аналоговым экзоскелетом оказалось адски, невыносимо сложно. Нужно было контролировать каждый импульс, что мозг посылал к мышцам.

— Наверху Система блокировала твои мышцы, но не блокировала твой мозг, — пояснял ему Эдвин, — то есть импульсы. Команды поступали, но их выполнение было заблокировано. Эти экзоскелеты помогут обойти это ограничение.

— Это каким же образом? — поинтересовался Лев.

— Они усилят твое движение, поймают сигнал мозга, передадут его машине, и та выполнит приказ, только усиленно в сотню раз. Но мысленные приказы надо отдавать очень точно. Если раньше ты двигался, ходил, бегал и все остальное просто на рефлексах, естественно, то теперь нужно будет контролировать каждое действие. Если просто, то тебе сейчас надо заново выработать рефлексы.

Лев кивнул, и они начали тренировку.

— Давай, Лев! Не спи! Система отучила тебя думать самостоятельно — пора вернуть себе это право! — перекрикивая рев генератора, командовал Эдвин с площадки.

Лев попытался приказать меху двигаться. Мех дернулся, тяжело, со скрежетом шагнул вперед, но Лев не успел выровнять давление в левой опоре. Он не рассчитал баланс гидравлики. Огромная многотонная машина задрожала, накренилась и завалилась на бок с оглушительным, зубодробительным грохотом. Сноп оранжевых искр вырвался из-под стального колена, проскрежетавшего по бетонному полу ангара. Лев больно повис на ремнях, задыхаясь. Ушибленное о каркас плечо пульсировало острой болью.

— Черт… черт бы все это побрал! — Лев в бессильной ярости ударил кулаком по железной приборной панели, сбив костяшки в кровь.

Он кое-как выбрался из заваленной на бок кабины, чувствуя себя абсолютно ничтожным, бесполезным куском мяса. Едкий пот заливал глаза, грудь ходила ходуном.

— Не расстраивайся, с первого раза еще никто эту дуру с места не сдвинул, — попытался успокоить его Эдвин, спрыгивая вниз, чтобы оценить ущерб. — Тут нужна мышечная память. Месяцы тренировок.

— Я не могу! — сорвался на крик Лев, хватаясь за грязные волосы. — Мое тело… оно слишком слабое. Пойми ты, я всю жизнь просидел в мягком кресле за терминалами! Я кодер! И я два года был «Бездарем». Это мое наказание. «Бездарь» не может ничего. Даже клавиши нажимать. Я клялся спасти Алису, вырвать ее из Ядра Системы, вернуться туда как какой-то герой из древних сказок, а в этой жестянке я даже шаг сделать не могу.

Эдвин перестал осматривать мех и выпрямился. Он тяжело вздохнул, глядя на поникшего, раздавленного собственным бессилием Льва.

— Пойдем-ка со мной, архитектор. Хватит истерик. Вот оно, главное зло системы — отсутствие ответственности за свои поступки. К чему принимать решения, развиваться, учиться, преодолевать трудности, если Система все сделает за тебя? Если что-то не в твоих полномочиях, вне класса, то зачем лезть туда? Только человек не так устроен, чего бы там не плел Вайн, чего бы ни хотел.

Они прошли в дальний угол ангара, в небольшую, тускло освещенную каморку, служившую когда-то кабинетом. Эдвин достал из старого, проржавевшего железного сейфа стопку потрепанных тетрадей в дерматиновых обложках. Их листы были исписаны мелким, убористым, нервным почерком.

— Это дневники моего отца. Почитай. Посиди в тишине. Может, тогда ты поймешь, что дело здесь совершенно не в ярлыках, которые навешивает на нас программа. Дело в архитектуре уязвимости.

Эдвин вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Лев остался один в тишине каморки. Он осторожно, словно святыню, открыл первую тетрадь. Записи Эрнеста пестрели сложнейшими физическими формулами, графиками частот и философскими размышлениями на полях. Киров видел Систему насквозь. Он математически предсказывал тот самый момент, когда Виктор Вайн, упершись в ограничения кремниевой логики и нехватку вычислительных мощностей серверов, в итоге решит использовать живой человеческий мозг — мозг Алисы — в качестве центрального сверхпроводящего процессора для обработки эмоций подконтрольного населения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.