Ольга. Том 2

— Всё от нелюбви, ясно. А вульгарная женщина — кто есть она для тебя?

— Начальная стадия обычной путаны. В таком образе всё понамешано и запутано. Такая дурёха сама из себя — женщины, девушки, девочки — делает ложную подмену для… мужского созерцания, чтобы не томить догадками твой ум, Друг мой.

— А, прости за нескромный вопрос, ты когда-нибудь был с проституткой?

— Да, но не спал, а лишь просто проводил время в общении и даже несколько раз оплачивал его по полному тарифу. Такой жизненный опыт ни с чем не сравним.

— Расскажи что-нибудь о нём?

— Навскидку расскажу об одной путане — вполне нормальном и с добрым сердцем человеке. Идёт?

— Конечно, пожалуйста, уже вся во внимании!

— Будет простое изложение фактов из жизни, а ты сама извлекай из моей речи суть и обычные житейские привязки. Верный, преданный пёс по кличке Альф… Наш дружеский симбиоз пережил много хороших моментов в жизни. Однажды, поздним вечером, во время прогулки с собакой по Портовой улице, состоялось знакомство с бывалой проституткой Ириной. Возраст её говорил, что не ровесница она мне. Больше в матери годилась, только в такие, которые рано материнство на себя приняли. В общем, лет на пятнадцать старше была. А там, кто их знает, сколько им лет на самом-то деле?! Возраст в этом моём небольшом рассказе скорее второстепенное значение имеет, если вообще имеет.

Подружились сразу. Альф ей понравился. Слово за слово, разговорились. Ирина днём работала на заводе, клерком каким-то, а по ночам иногда выходила на панель. Нужда в деньгах заставляла её грешить — сама воспитывала дочь-семиклассницу. Виделись с Ириной раз, может быть, пять-шесть. Обменивались дружелюбными приветствиями и короткими, банальными фразами. После этого мы с Альфом уходили по своим делам, а она оставалась ждать своего ночного клиента.

Однажды возле трёх голубых елей, когда Альф по привычке их обнюхивал, подошла Ирина. Поговорить довелось немного больше обычного. Затем Альф увлёк меня за собой по привычному маршруту, а Ирина вернулась к коллегам ночного труда. Конечным пунктом наших прогулок всегда была катерная остановка, причал. Понаблюдав за морем, немного посидев на причальной тумбе и погладив своего пса, разворачивались и шли обратно.

На обратном пути, пролегавшем поодаль от путан, Ирина подошла снова. Как оказалось, рабочий вечер не задался: клиентов совсем не было, и им нечем было себя занять. Коллеги по цеху пили водку, а ей захотелось уйти домой. Подошла, предложила пойти вместе. Проводили её до самого подъезда. Ирина пригласила выпить чаю. Напиток в действительности оказался весьма достойным, крепким — из простой, неприметной упаковки был заварен неплохой индийский чай, подарок от знакомого моряка. Вкус у него был тонизирующий, насыщенный, довольно хорошо даривший бодрость и утолявший жажду.

Была суббота, а следом шло воскресенье. Просидели в разговорах до десяти часов утра. Говорили о житейском, и больше вещала Ирина. Излила она своё мнение о людях-проститутках и предателях. Женщины, с её слов, слишком хитры от природы, и им не хватает сил, чтобы справиться с этим бессилием в жизни, — оно губит всё на своём пути и их самих. Рассказала, что дорогу в жизнь каждая женщина выстилает себе через похоть, а «красную ковровую дорожку счастья» ищет не в доброте дел, а в слабостях мужчин. Находят жертву тленных желаний и начинают, как пылесосы, высасывать все соки и силы из добычи.

Ирина говорила, что лучше с куртизанкой иметь мужчине дело, нежели с «тихонями завуалированными» или с заумными, лживыми девственницами. Все прячут истинную суть поглубже, чтобы не вышло раньше времени то гнилое и мерзкое, что досталось от природы. А когда мужчина на крючке — плавно включают свой «пылесос» и начинают превращать его в простофилю и подкаблучника — мужичка с женской головой. Торгуют собой, как прозвучало в её речи, все женщины без исключения — от момента половой зрелости и до её завершения. Ничем другим женские умы больше не заняты, как делать только то, что лишь им хочется. Разница только в том, что одним удалось не через панель проскочить свой бессовестный, меркантильный путь, другие же либо через этот ад проходят, либо перебирают всю жизнь партнёров, да всё никак не угомонятся. Так вот этот безумный мир и существует за счёт мужчин, под чутким контролем женщин.

В какой-то момент она стихла, а затем продолжила говорить о наболевшем: о предательстве людей, о хитростях и коварстве женщин. В её голосе слышалось материнское предостережение от будущих страстных пагубностей — в той части, в которой она была максимально осведомлена.

Моя память хранит, как Ирина налила в белые сервировочные кружки из обычного заварника свежего крепкого чая, не разбавляя кипятком, под самую верхнюю золотистую грань, и сказала:

— Руслан, опасайся нас, женщин, как степного огня, как бушующего сибирского, таёжного пламени! Мы ведь хитрые и жадные, живём лишь для себя и по собственному разумению. Нам ваши мужские заморочки не нужны — они для нас как игра, чтобы вас перехитрить и добиться своего результата: родить дитя. То, чего вам не по силам и что без нас никак не удастся решить. Мы с раннего детства живём — абсолютно все, без исключения — такими мыслями и всю жизнь лишь к данной теме подводим. Ты любишь женщин, и мне это видно. Ты любишь всех нас по-настоящему, какой-то неземной любовью. Всегда подходишь, здороваешься, разговариваешь и чем-то пытаешься помочь… мороженым угощаешь. А мы — всего лишь пагубные создания, заблудшие души, которые никак вырваться из собственного плена не могут; упали так низко, что подняться уже не в силах. Твоё добро — неоценимый дар, который моей низменной душой заметен даже больше, чем теми из нас, кто повстречается тебе «наверху» — в жизни лицемеров и лжецов, где вся наша природная стервозность ссучилась, таинственно спряталась в собственных хитроумных комбинациях. Не ищи никогда в нас божественности из-за её отсутствия. Либо умрёшь раньше времени, потому как все мы не из райского сада, куда ты всегда пригласить пытаешься. Мы хитрые даже тогда, когда уже вроде бы как не хитрые. И данная ложь поопаснее любого безденежья, учти!

На мой вопрос о бабниках она также дала своё заключение:

— Любить глазами и радоваться красивому — это вовсе не означает, что мужчина падшей душой обладает. Когда действия его чисты и честны, ему нечего стыдиться. В помыслы не залезть, чтобы перепроверить правду, но через время всё становится очевидным, и любое разночтение приводит к положительному либо отрицательному итогу. Потаскун — вот это бабник, которого ничто не останавливает. Мы, потаскухи, высматриваем таковых и разводим их на деньги. Таков круговорот человеческих пагубностей в нашем меркантильном мире.

После того как она закончила, в её адрес прозвучал мой честный ответ:

— Иришка, ты, несомненно, можешь думать именно так, как считаешь нужным, но… Есть маленькое «но», и оно находится не у тебя в голове и не у меня нынче, а сидит в сознании твоего ребёнка, твоей дочери. Не желая тебя ничем обидеть или показаться нравоучительным занудой, призывая к чему-то сверхъестественному, с уверенностью сообщаю: этому ребёнку, как, впрочем, и всем её сверстникам, нужны не «подвиги» твои такие и, уж тем более, не деньги, подобным трудом заработанные. Она, как и все дети, всё видит и всё понимает — чем её мама живёт и каким образом вам с ней хлеб достаётся. И её это вовсе не радует, а только лишь удручает. Никакой пользы от такой беспросветной жизни она не находит в своей ещё не зрелой, но уже живой и пытливой маленькой голове. Ей вообще так жить неинтересно и даже вредно. Деньги, особенно такие, разочаровывают и отравляют детские души, рвут их в клочья, на крохотные части. И они думают: «Лучше пусть их будет меньше или же не будет вовсе, чем из-за них у меня такое дремучее детство, точнее — его нет вообще! Нет у меня полноценной семьи, оттого нет папы и мамы, тех добрых и внимательных ко мне родителей, о которых все дети мечтают и желают иметь! Из-за них, проклятых, нет у меня самых важных помощников и самых дорогих, любимых друзей — папы с мамой! Или, коль уж так сложилось, хотя бы — любящей мамы, настоящей и сильной, а не такой, как в сказках, хитрой лисьей приблудой! Где они, главные люди в моей жизни, родители мои где?! Которые внимательны ко мне и всегда помогают, не обижают и не ругают, если вдруг слегка провинюсь. Те, кто сопровождает меня повсюду, ставит на ноги и в добрый путь, когда настанет час отчий дом покидать, снарядит. Где они, мои любимые, чтобы могла их обнять и расцеловать просто так, за то, что они есть у меня и они живые! Чтобы мы вместе могли собраться за одним столом и с удовольствием полакомиться мороженым. Чтобы жили и знали, что мы есть друг у друга, но при этом каждый шёл своим добрым путём туда, куда его сердце позовёт!».

Не так уж много им, детям, для счастья нужно, ровно как и нам, взрослым. Просто подумай и вспомни себя в детстве, и тебе станет яснее, чем её ум сейчас живёт?! Любви и внимания твоей дочери в настоящем не хватает, как и всем нам в этой жизни! А это всё, сама, надеюсь, понимаешь, вовсе не про деньги — про иные человеческие усилия речь идёт. Такие, которые, возможно, мы и сами-то не испытывали в своём детстве, но желаем одарить и наградить своих потомков ими, чтобы лучшую, добрую жизнь познали и людям смогли её донести. А если не так и не прав мой душевный голос нынче, тогда объясни: зачем вся эта суета в таком виде вообще нужна и кому от неё какая польза?! Есть же другие пути и другая жизнь, нужно только прозреть и пожелать её очень сильно в своей судьбе. К ней не стоит касаться изредка или вовсе наблюдать за ней со стороны, к ней нужно созреть и прийти, чтобы затем перейти на её сторону окончательно и бесповоротно.

А ещё сказал ей то же, что и тебе, Друг мой, что и всем всегда в этом мире говорил, говорю и буду говорить: «Мы ведь с тобой, Ирина, не иначе как добрые друзья?! А соответственно, дочь твоя уже мне тоже Другом приходится, и моё сердце за неё переживает равнозначно, хотя в глаза её не видел и ни разу мы с ней не встречались. Вот такое, Иришка, есть у настоящей человеческой дружбы волшебство — только в таком виде оно сказочно в реальную жизнь воплощается!».

Затем отошли от этой темы в сторону: поговорили о собаках, ещё о чём-то поверхностном, выпили чая с бубликами и мёдом, и она показала семейный фотоальбом. А когда подошло утро, распрощались, и мы с Альфом ушли. После никогда её больше встречать не доводилось.

— Неужели, Русь, женщины так плохи и ничего с этим поделать нельзя?

— Можно, Друг мой! Мир клином на Ирине не сошёлся, но правду в её словах найти не так уж трудно. Она ведь совсем не лукавила и была открыта в разговоре. Наболело горе на душе, вот и выговаривалась, как умеет. Слова особо не искала и не подбирала добрые, чтобы скрыть изъян. Никакого намёка на ложь не было. Говорила спокойно, слезу роняла не единожды. Не было ни гримасы в мимике, ни усмешки или сарказма в голосе. Была сильная усталость от такой жизни и боль, страшная боль от безысходности. Однако всегда есть сила, которая держит нас на плаву, даёт нам веру и надежду на новую, лучшую жизнь, на другой исход. Ирина этой силы не имела и не нашла. Значит, и дочери своей ничего не передала, не вложила.

Невозможно, Друг мой, не принять к сведению и не прислушаться к её словам. Ведь нагая она душой стала после этого разговора. Ценен тем и контакт двух людей, что так искренне он прошёл. Глупо было бы не понять суть слов человека самой древней профессии. Тем не менее мы ведь, Оленька, дружим с тобой? Верно, дружим! Значит, есть сила иная в женщине, чтобы не развратно жизнь обесценивать. Не было бы союза нашего без силы этой. Очевидная она, только многим лишь прозреть необходимо. Увидеть, услышать, понять и принять её нужно как должный факт существования, а не растлевать с юности в пагубности мысли и желания. Ожидать верного пути, а не сломя голову бежать.

— Ты считаешь, Русь, что та встреча и задушевная беседа помогла тебе хоть как-то мир наш женский понять, или так себе — обычная и бесполезная она в целом оказалась?

— Любая беседа, раз она уже происходит между людьми, имеет пользу в виде житейского опыта. Целей мы особенных с Ириной не преследовали, а просто дружили, как могли. Занятными были наши короткие встречи и та задушевная беседа. В целом же можно сделать вывод, что все её невзгоды имеют ту же недобрую природу, что и у большинства женщин: ветреность и легкомыслие сыграли злую иронию в судьбе. Мне по нраву описывать те события своим обозначением — пришлось по-своему назвать её бедную сущность: «Иришкин сюртук». Ранее, в старину, было такое понятие, как «Тришкин кафтан». Учитывая новые реалии, решил интерпретацию немного модернизировать.

— «Тришкин кафтан»… правильно произнесла, Русь?

— В точности так!

— Забавное прозвище ты дал. А что оно означает, просвети, пожалуйста?

— Ничего хорошего и путного, Оленька! Это всё равно что бег на одном месте. Ситуация патовая образовывается в человеке, даже скорее тупиковая — когда он, пытаясь устранить один недостаток, натыкается на другой свой изъян, ничуть не лучше прежнего. Берётся за него, находит следующий или же возвращается к предыдущему, и так бегает, как белка, по замкнутому кругу собственных пороков, и никак вырваться за его пределы не может. Так и живёт в своём невежестве, растворяясь в лукавстве и лицемерии житейских передряг.

— А «Иришкин сюртук»… в чём его отличие, пояснишь?

— Да, в принципе, Друг мой, нет никакой разницы между ними — суть одна! К предыдущему «кафтану» добавилась лишь Ирочкина субъективность, и получился уже её личный взгляд на окружающий мир, но с такими же недобрыми отклонениями. По сути, она, сама того не ведая, клонировала своим жизненным примером существующую теорию запутанности. Сшила себе этот «сюртук» по моде, чтобы самой стало легче и удобнее — так ведь проще. И воротник, и застёжки добавила, дабы защититься от непогоды. Однако не учла главного: прикладывала совсем не те усилия и не в те направления их адресовала, потому что принципиально лучшего и хорошего в себе и не искала. Вот так, Оленька, напросилось само по себе — не осуждающе, иронично скорее — новое от Иришки название обновки для людей по всему белому свету: «Иришкин сюртук»! Чего смеёшься?

— Нужно обязательно запомнить, чтобы не угодить впросак с обновкой такой!

— Тебе она не подойдёт, даже мерить не следует! Если ты не против, лучше подобрать что-нибудь поскромнее и в более выдержанных, а не в ярких тонах. Слишком алый прикид будет тебе, Оленька, не в пору!

— Пускай лучше никому эта обновка не подойдёт и всё останется лишь в теории на словах, Русь, правильно?

— Полностью согласен, моя великодушная! Ну что, пришли. Иди переодевайся, потом и сам разденусь; сделаю тебе массаж, помолимся и…

— Поплаваем! Морюшко нас встречает очень хорошо — без волн.

Наплававшись, прошлись налегке по набережной и, допив волшебный чай и подкрепившись фруктами, зашли в магазин за мороженым. В ближайшем сквере, выбрав в этот раз другое место, им полакомились. Потом ещё немного пообщались и разъехались в добром и улыбчивом настрое по домам. Так с жадностью нами съедался каждый день этой честной Дружбы.

Глава 43. Ох уж эти — «бывшие»!

Очередная встреча ничем особенным от предыдущих не отличалась, разве только разговорами и их содержанием — они ведь не могут быть одними и теми же. Даже если беседы чем-то схожи, всегда есть то, что придаёт им отличительность: взгляды в прямом смысле слова, эмоциональность, подбор нужных слов, а также внешние факторы. А когда люди ценят время, проведённое рядом, берегут каждое мгновение жизненного интервала, не отягощают жизнь, а превозмогают её — каждый день обретает свой, ничем не схожий с остальными смысл. Так и формируется вся жизнь обетованная — ничем не отличительная и ничем не особенная, как будто бы.

Наша встреча в тот памятный день состоялась на излюбленном месте — в небольшом скверике возле крупного торгового центра. В этот раз мне удалось добраться с работы немного раньше запланированного, Ольги ещё не было. Удобно расположившись на лавочке, начал спокойно ожидать прибытия Друга. Получилось полноценно расслабиться и с наслаждением вкусить эту небольшую предоставленную леность, чтобы непринуждённо понаблюдать за беззаботно играющей детворой и блюдущими за ними молодыми мамашами на детской игровой площадке; за воробьями, озорно и с азартом прыгающими по только что стриженному и политому зелёному газону; за множеством людей, спешащих в торговый центр и покидающих его. Просто какое-то время мой взгляд был устремлён вверх — на небо и на большие взрослые клёны, а мысли уже понемногу подтягивали предчувствие скорой встречи с Ольгой и, конечно же, с морем. Вскоре подошла и она.

— Здравствуй, моя хорошая! Как ты?

— Здравствуй, Русь! Неплохо себя чувствую, готова трудиться не покладая рук.

— Тогда не будем терять времени — вперёд, на встречу с Другом нашим, к Морюшку?

— С удовольствием! Не хочешь своего травяного чая выпить? С дороги-то, поди, есть желание?

— Конечно, Олюшка, с превеликим удовольствием! Как обычно, травы те же в отваре использовала или что-то поменяла?

— Мята, чабрец, липовый цвет, лимон и мёд. Как тебе такое соседство трав, сойдёт, Русь?

— Отличный выбор, Друг мой! — и, немного надпив из поллитровой бутылки, добавил: — Божественно, Оленька, не иначе! Пойдём на маршрутное такси?

— Пойдём.

Когда уже сели в транспорт и начали движение, нежно взял Олину руку и тихо, почти шёпотом, спросил:

— Как дома, у близких, дела? Чем занималась утром и днём, расскажешь?

— Утром выгуляла Чесси в парке возле дома. Покормила своего ушастого питомца, кролика, немножко прибралась у него. Позавтракала и съездила на рынок за продуктами. Наготовила всякого разного для молодёжи своей и для папы с мамой. Взяла и тебе, Русь, попробовать кое-что. После моря отдам, домой заберёшь с собой. Уложила аккуратно в пластиковую термическую посуду, будет удобно везти. Потом собралась и сюда помчалась, на нашу встречу. Папа с мамой хмурятся — третий день пошёл, как не разговаривают друг с другом. «Нашла коса на камень» в отношениях вновь. У них такое бывает. Помолчат, помолчат, насупятся друг на друга, а потом как ни в чём не бывало снова мирно существуют. Хотя в этот раз как-то подзатянулась ссора по времени. Обычно у них мир через пару дней наступает, тут уже третий пошёл, а воз и ныне там. Что делать с ними — не знаю!

— Неизвестно, отчего у них размолвка случилась? Кто инициатор?

— Мама что-то опять выдумала и фыркает теперь на всех, как не своя! Перебесится, отойдёт немного от надуманностей — может, хоть отцу расскажет, что там такое сверхсложное было у неё?! Меня она никогда в известность не посвящает, нет у неё привычки сдабривать отношения со всеми. Взъелась, думаю, по какому-то пустяку на отца и вытягивает теперь энергию из него, но и нам, конечно же, перепадает. Всегда неприятно: придёшь домой, а там волк в человеческом обличии, рычит и съесть всех желает заживо. Что тут будешь делать?.. Ничего, не впервой такое она вытворяет, значит, и в этот раз усмирится дьявол в ней, только бы побыстрее!

— Печально! Дела нехорошие, говоришь, дома происходят. Что же маму твою, Олюшка, даже старость не угомонила — уже ведь пора бы, куда дальше-то тянуть?! Тебя обижает или просто игнорирует? Расскажи, как у вас происходит общение, без него ведь никак не обойтись?

— Рявкает себе под нос что-то невпопад и гневается на каждое моё слово, поэтому стараюсь избегать контакта и не разговариваю без особой нужды.

— Плохо, когда так! Вроде бы близкие и родные люди, а покоя нет никому, покуда чья-то душа блуждает в потёмках и свет найти то ли не может, то ли не желает. Глупость несусветная! Трудно жить в таких невыносимых условиях — доброй воли у многих не хватит, сорвётся большинство, не выдержит психика. Ты, Оленька, как справляешься с такими нападками?

— Привыкла уже за столько лет. Деваться некуда, мать же всё-таки, как-никак.

— Спрашивается, а зачем дочь вообще рожала на свет, когда жизнь и здоровье отбираешь, тем более в нынешней ситуации?! Глупо уж очень так себя вести! Сначала родила по собственному желанию, а теперь, в обратном порядке, к смерти приближает — и, опять-таки, по личной инициативе. Маразм! Прости, Друг мой, других слов подобрать даже не получается!

— Ничего, Русь, не обидно мне! Всё верно говоришь.

— Что ж, будем, Олюшка, и дальше молиться за грешников, возьмём на себя их недобрый жизненный путь и утопим их дурь сегодня в морской пучине. Других вариантов нет! Сейчас поплаваем, прогуляемся по любимым тропам, а там, смотришь, протрезвеет разум мамы твоей, да и семья в лад ей станет. Вспомнит, наконец-то, что дочь ты ей родная, а папа твой — её преданный и хозяйственный муж. Воскресит в своей памяти, возможно, не злобные мысли о любимой внучке. В общем, дай Бог, всё сложится, как нам бы того хотелось.

— Согласна полностью с тобой, Русь!

— Пусть не стараются, Олюшка! Не заставят они нас себя ненавидеть, хоть и лопнут от злости даже!

— Мне, Русь, с такой поддержкой никакие волки в лесу не страшны!

— Вот это правильно! Когда ты ещё так приятно улыбаешься, как сейчас, не бывать никаким озлобленностям в наших душах никогда. Мы их всех своими лечебными улыбками и лекарственными словами испепелим и утопим в их же собственных нечистотах.

— Поди прочь, злой серый волк!

— Да, Оленька, хорошая моя, примерно так! Чем не молитва тебе от злого духа?!

— С тобой проведу время — как мёда напьюсь вдосыть! Домой приезжаю, а там всё по-другому, иначе всё там. С домочадцами родными так, как с тобой, никогда не получалось, да и не получится — нелёгкие они душой своей ко всему происходящему в жизни. Измотанные уже живут и доживают свой горестный век. Кроме Наденьки, всё там серым мхом поросло, и с этим ничего не поделаешь уже. Нет в них простоты той, всё им кажется что-то и усложняется оттого.

— Знаешь, в чём их недочёт главный, Олюшка?

— В чём, Русь?

— Их поведение такое по отношению к тебе вызвано очень простыми причинами, хоть и глубоко они прижились у них в душах. Не лёгкость, а порой даже мучительность у них, у всех — в том числе, без обид, пожалуйста, и у Наденьки, — возникает от безбожности, в момент, когда собственные слабости подтачивают их изнутри и им ничего не остаётся, как выливать весь свой негатив на близких и родных людей. Наденька молода и сильна ещё, чтобы расплёскивать энергию таким глупым способом. Но жизнь многих людей ломает и превращает в рептилий, поэтому судить её можно будет лишь по истечении большего периода времени. Не судить, чтобы повесить, нет, Друг мой, а делать простые житейские выводы. И ещё, не забывай — у неё есть крепкая опора, это ты, Оленька! Когда есть на кого положиться, всегда проще, а та самостоятельность, которая будет действовать в будущем и двигать человеком, ещё нам неведома.

Никто из них, кроме твоей светлой головы, не предстал перед Господом, душу свою не очистил и не раскрыл. Они — вся твоя семья, как и многие другие ячейки общества, — остались жить в блуждающем мире, в мире нечестных соображений и иллюзий. И на этом, Оленька, весь мой сказ, и он таков!

— Их, Русь, не переубедить, уже много раз старалась сделать это!

— Не нужно, хорошая моя, тратить время и силы на пустое! Хотят так жить — пусть живут. Мы же будем идти своей дорогой и никому не станем ничего навязывать! Господь взаимной Любви от людей требует, а не иждивенческой!

— Да, Русь, полностью согласна и даже перекрещусь!

Из маршрутки вышли на привычной остановке, а затем, как обычно, прошлись пешком до своего места на пляже. Уже на подходе к нему обратили внимание на смотровую вышку. Она, на первый взгляд, была пуста: безлюдным оказался смотровой мостик вокруг неё, хотя входная дверь была настежь открыта, а роллеты на всех окнах наполовину приподняты вверх, чтобы одновременно защищать домик от излишнего солнца и давать свет. Возможно, кто-то из спасателей на тот момент находился внутри, но издали этого было не разглядеть. Когда сблизились с постройкой, всё стало на свои места.

Людей на пляже было немного. Они были разбросаны по всему побережью косы, без больших скопищ. Услышав шуршание по гальке, исходящее от наших шагов, либо по иной причине, на смотровом мостике у входа появился Владимир Александрович и приветливо произнёс:

— Русик, привет! Здравствуйте, Оля!