Свет Тени

Взоры гостей услаждали красивые танцовщицы с тонкими станами и лицами, покрытыми сетчатым яшмаком из конских волос. Они танцевали под музыку уда. Красиво вертясь, изгибаясь, изображали то полёт птицы, то движения ветра и волн. Слух гостей наслаждался пением юных певцов с соловьиными голосами, поющими про истории любви и подвиги богатырей. Помимо них, собравшихся на свадьбе развлекали сказочники – меддахи, фокусники, пехлеваны, канатоходцы и даже шут из числа свиты хакима (правителя) Самарканда.

Пиршество удалось на славу. Каких только разнообразных яств яркой, богатой узбекской кухни не было на столе! От свадебного плова и разных кебабов до мантов, димляма и долмы. Фергани насчитал около сотни разных блюд. Напитки поражали разнообразием. Вина на разный вкус, кумыс, айран, шербеты и водка из арбузных семечек. А фрукты, а овощи, а салаты, а сладости!

В течение застолья подавали душистый зелёный чай с целебными травами и ароматными цветами в сопровождении таких сладостей, как пахлава, сахар нават, парварда, нишолда и халва. Ввиду наступления весны подали и сумаляк – халву из пророщенных зёрен пшеницы, которые обычно готовят к празднику Навруз.

Блюда подавались в золотых и серебряных посудах. Перед каждым гостем прислуживал отдельный гулям, наполняя пиалы. Перед каждым из них были поставлены два хлеба в форме лепёшки – патир-нон и батистовая салфетка с затейливыми узорами для вытирания рук. Сами столы благоухали розовой водой, которой их предварительно окропили, смешав с эссенцией амбры.

Кокандец, как правоверный мусульманин не притрагивался к вину. Кроме того, он, как мударрис, да ещё прибывший из далёкого Коканда обязан был соблюдать правила приличия, служить образцом для тех, кто его уважал. Однако некоторые ходжи решили отличиться от своего мударриса. В этом недостойном деянии особо выделялся некий Ходжа Харун, учитель музыки с похотливыми глазами.

Тщедушный человечек с низким ростом, но с огромным честолюбием, с первого дня возненавидел молодого мударриса, годящемуся ему в сыновья. Эта ненависть, приправленная чёрной завистью, замаскированная дьявольской улыбкой, росла в нём изо дня в день и кипела, как вода в казане. А после того, как скромный мударрис застал нескромного учителя в ту минуту, когда тот пытался совратить ученицу, то его злоба выросла до высоты вершин. При этом этот лицемерный ханжа не забывал совершать намазы, причём громким голосом; не пропускал ни одной пятничной молитвы; строго соблюдал пост в месяц рамадан, правда, совмещая его с трапезами тайком; лил крокодильи слёзы, когда имам читал отрывки из Корана об адских муках грешников. Ясно, что такой оборотень на дух не выносил благородных людей.

С того дня Харун искал лишь повода, чтобы опорочить или хотя бы каким-то образом напакостить юноше. Такой случай представился ему после свадьбы, когда он, отвечая на обвинения своих товарищей в пьянстве и недостойном поведении, умудрился обвинить в этом Кенана. Заявил, что будто бы сам мударрис наливал ему вина. И добавил, что за учтивой маской благообразного кокандца на самом деле скрывается развратный шайтан, порочащий честь невинных девушек!

Разумеется, Фергани не мог оставить без ответа этот поклёп. Он сидел в своём когуше, когда к нему мелкими шажками, с кривой улыбкой на обезображенном гнилью лице подошёл Ходжа Харун. Кенан, не подымая головы, начал говорить. Он еле сдерживал ярость, чтобы не избить его до смерти, не разукрасить синяками наглую рожу нечестивца.

– Харун-ака, мои слова для вас бессмысленны, мёд не уничтожит яда гадюки, равно как и доброе увещевание не утихомирит страстей коварного негодяя, труса, привыкшего ударять в спину. Мне известно обо всех ваших интригах, которые вы совершаете у меня за спиной. Поэтому я вас предупреждаю: подобру-поздорову убирайтесь вон из медресе!

В ответ, почуявший себя загнанным в угол, Харун неожиданно заявил такое, что вначале от изумления у Кенана чуть не отнялся язык:

– Мударрис-бек, вам ещё придётся много попотеть, прежде чем сможете меня выгнать из этого медресе. Я сообщу всем, какими вы тут неблаговидными делами занимаетесь: распиваете вина, курите гашиш, играете в кости на деньги, совращаете девиц, а порой занимаетесь баче-бази. Если вы попытаетесь мне как-то помешать, то я вас так опорочу перед всем светом, что всё это покажется вам детской сказкой.

– И где вы найдёте «доказательства»? – спросил Кенан, с трудом овладев собой.

– Для того, кто хочет сжить со свету врага, доказательства найдутся всегда... Как говорится, ради достижения цели все средства хороши. Кроме того, вы вознеслись слишком высоко в непозволительно молодом возрасте, оставили в тени достойных людей. Пора спустить вас на землю, пока вы не разбили голову о скалы, – с ехидной ухмылкой добавил ходжа, суживая запавшие шакальи глаза.

– Пожалуй, вы правы, ака. Зачем топтать навозного жука, если он всего лишь смердит? Зачем разбивать сосуд с уксусом раньше времени? Ведь кислая жидкость рано или поздно разобьёт сосуд вдребезги. Так и вы скоро подавитесь собственным ядом. Да, мне можно обломать крылья, но я родился и буду соколом, а вы до конца своих дней будете ползать на брюхе – вот в чём разница между нами.

Не прошло и месяца после этого разговора, как Ходжа Харун был заключён в зиндан. Попал он туда по жалобе матери одной из девочек, к которой этот негодяй приставал. Ни деньги, ни связи, ни лесть не помогли сладострастному учителю. Предсказание Кенана сбылось. Однако это не облегчило положения кокандца. И теперь недруги следили за каждым шагом мударриса, чтобы при удобном случае опорочить его перед хакимом. Усилия недоброжелателей не пропали даром.

● ● ●

Всё началось с того, что правитель города поручил Фергани составить календарь на будущий год, с указанием точной даты весеннего равноденствия. Вооружившись последними данными науки о небесных светилах, тщательно изучив расположение звёзд, сверив их с таблицами великого Туси, а ещё больше вняв голосу гордыни, он составил календарь и преподнёс его хакиму. Кенан был уверен в точности своих расчётов. Оказывается, тот же календарь было поручено составить Мирза Юсуфу, астрологу. Но тот даже не составил календарь. Он просто выявил ошибку Кенана.

Самодовольный мударрис засмеялся над предположением старика, когда тот явился к нему, чтобы указать на его ошибку. Однако беспечность молодости затмила разум кокандца. Кенан продолжил упорствовать до самого дня весеннего равноденствия. Тот злосчастный день, когда ашрафы города во главе с правителем, вельможами, раздувшимися от спеси имамами и купцами, явились на площадь Регистан, чтобы понаблюдать за положением солнечного диска на небосводе, стал для Кенана днём позора и унижения. А для многочисленной свиты хакима он превратился в миг злорадного торжества. Особенно ликовали учителя медресе с искривившимися от ухмылок лицами. Это переполнило чашу терпения хакима, и он велел наказать мударриса. О, как же это решение многим пришлось по душе!

Разумеется, возвышение чужака из далёкого Коканда, не радовало интриганов и мракобесов. Тем более, что Фергани не раз смело обличал лицемерие имамов и улемов, превративших религию в орудие наживы и оболванивания верующих. На него всё время доносили и клеветали все кому не лень.

Его понизили до простого ходжи с испытательным сроком. Если б не искренняя любовь к нему учеников, к которым он относился как к своим младшим братьям, и которым старался привить свет знаний, то его ожидала бы худшая участь.

Не прошло и недели после того злополучного происшествия, как Кенану вновь угораздило попасть в неприятную историю. Он спас малолетнюю глухонемую девочку от рук разъярённого жирного булочника, пытавшегося забить её до смерти. Наказать за то, что та попыталась выкрасть кусок хлеба для прикованной к постели матери. Словесная перепалка обернулась дракой, в ходе которой Кенан до смерти избил жадного булочника. Эта история дошла до ушей хакима, при этом обрастав несуществующими подробностями, где кокандца превратили чуть ли не в Шимра, убийцу имама Хусейна. Кенан понял, что оставаться дальше в Самарканде для него будет небезопасно. Девять лет жизни в этом городе подошли к концу.

В один миг Фергани лишился всего: достатка, положения, хуже всего, доброго имени. Он в тысячный раз проклинал себя за несдержанность, хотя и считал свой поступок справедливым. У него не было лица, чтобы поехать в Коканд и показаться на глаза матери. Теперь оставался один выход: примкнуть к каравану, идущему на запад, а там присоединиться к армии Тимура, готовящемуся покорить Иран.

Помощь единственно остававшегося преданным ученика, пришла вовремя. Семья этого ученика достала для него провизии и потрёпанный плащ дервиша.

На следующий день под видом странствующего дервиша Кенан присоединился к каравану, следующему до Герата. В караване из сотен верблюдов и коней можно было легко затеряться, не привлекая к себе внимания. Маршрут каравана пролегал через Бухару, Хорезм, пройдя Каракумы, достигал земель Хорасана.

● ● ●

Город без крепостных стен был похож на птицу без перьев, по краям арыков, как прежде, поскрипывали водоподъёмные колёса. Журчащие ручьи разбегались туда, где разросшиеся сады, изнемогали под тяжестью сладчайших плодов.

Бухара ещё не оправилась от последствий монгольского нашествия, несмотря на то что с той поры минуло полтораста лет. С горечью Кенан глядел на развалины мечетей, медресе и рынков. Однако жизнь здесь постепенно восстанавливалась, и город медленно, но, верно, приходил в себя. То, что стояло веками, будет стоять ещё много веков. Ибо убить можно всё, но только не светлую мысль!

Благородная Бухара оставила глубокий след в душе юного скитальца, гонимого злым ураганом несправедливой судьбы. Здесь ему довелось познакомиться с самим прославленным шейхом Бахауддином Накшбанди. А судьбоносному знакомству предшествовал неожиданный поворот судьбы. Она свела его с тем, кого кокандец меньше всего ожидал увидеть в этом «Куполе Ислама».

Вблизи места строительства будущего мавзолея Чешма-Аюб, взгляду Фергани встретился новый караван, прибывший из Самарканда. В нём выделялся верблюд, покрытый коврами. На спине верблюда качался паланкин, из которого выглянула девушка. Эта была никто иная, как Алия. Словно невидимая рука подтолкнула опешившего от изумления Кенана к ногам кеджавэ. Он тихо вымолвил:

– Алия... Ты ли это? Или это мираж в пустынной дали?

– Миражи не говорят на человеческом языке. Я та самая, которую ты предал.

– Я не мог, вернее, не успел тогда. Да и семья была против. Ты же знаешь это...

– Да, знаю, – насмешливо ответила красавица, – Знаю, что ты был сыном матери. Ты дрожал перед ней, как осенний лист. Мне же нужен был лев.

– Я любил тебя. Обстоятельства оказались сильнее меня, – воскликнул Кенан.

– Любовь без мужества, что роза без шипов, – заявила девушка, ухмыляясь, – Красива, но умирает при порыве ветра. Ты лишь тень, прячущаяся от солнца.

– Я не мог забыть тебя все эти годы, Алия! – взволнованно произнёс кокандец.

– Знаешь, мударрис-бек, – сказала девушка с издёвкой в голосе, – Я перестала ждать и надеяться с того мгновенья, когда моих пылающих от стыда щёк впервые коснулись губы старого кяфира. Хотя он имел мужество взять то, что желал. Ты же ушёл под маминым подолом, когда я проплакала всю дорогу до Ташкента. Теперь меня отправляют в Дели, как подарок для индийского султана. По крайнем мере, рядом со мной будет воинственный правитель, а не лживый и трусливый ходжа.

После этих слов Кенан задрожал, сжал кулаки, отвернулся и произнёс:

– Ты изменилась, Алия... Но от судьбы не уйдёшь. Значит, Аллаху не угодно было соединить нас, – сказав это он отвернулся, и торопливо зашагал прочь.

В ответ вначале послышался раскатистый смех, затем режущие хлеще острого кинжала слова, выкрикнутые вслед. Слова, запавшие в душу кокандца:

– Судьбу куют мужчины, а покоряться судьбе – удел женщин и трусов!

Последние слова Алии, подобно яду тарантула расстроили гордого дервиша до такой степени, что впервые в жизни он решил напиться до полного забытья. Кенан был столь уязвлён в своих лучших чувствах, что возжелал преступить закон ислама.

Благо караван должен был оставаться в Бухаре ещё неделю, поэтому Фергани решил дать волю своему горю. А чем не повод напиться? Сначала позор и бегство из столицы, затем оскорбление от той, которую он до сегодняшнего дня считал для себя близким человеком. Впереди же его ожидало туманное будущее.

Эти невесёлые мысли привели юношу в мейхане (таверну) на окраине города, хозяином которой был низкорослый тип с маслянистыми глазами. Он и напоил юношу, впервые пробующего вкус ширазского вина.

Очнулся Кенан на заре полуголый, ограбленный до нитки у ограды какого-то дома напротив мечети Намазгох. В таком виде его подобрал худосочный дервиш из тариката накшбандийя, и помог ему привести себя в порядок. Дервиш даже дал ему немного монет и верхнюю одежду. Ещё он пообещал познакомить кокандца со своим шейхом. Кокандцу не оставалось ничего иного, как послушаться его доброго совета. Никогда ещё юноша не чувствовал себя таким несчастным.

К вечеру, когда показались глиняные ограды предместий Бухары, Кенан успел подружиться с тем дервишем, шагавшим возле осла, нагруженного котомками. Дервиш напевал песни, призывая удачу для отважных богатырей, отправляющихся на войну. Некоторые воины опускали в его кяшкуль лепёшки или медные монеты. Кенан, следуя за дервишем, оказался возле низких домиков. Дервиш, как и обещал, привёл его в ханаку, к шейху Бахауддину Накшбанди.

Внутри ханаки было много народу, просившего у дервишей исцеления от хвори и молитв, спасающих от бедствий. Здесь же мюриды тариката проходили ступени духовного самосовершенствования под началом своего шейха. Принятию в тарикат предшествовал определённый период, в течение которого послушник (салик), готовившийся посвятить себя в мюриды, должен был не только словом, но и делом доказать, что способен обуздать свой гнев, смирить гордыню, отрешиться от земных благ и целиком посвятить себя служению Аллаху. После этого шейх облачал его в хирка (плащ из шерсти), и выделял один из когушей для проживания.

Суфии называли себя факирами, то есть бедняками. Их одеяние представляло собой одежду из грубой шерсти, надеваемой на голое тело. Они проводили время в молитвах, в многочасовых радениях – зикрах, в длительных постах.

Суфийские тарикаты отличались друг от друга не только внутренним уставом, но и внешним видом своих мюридов. Дервиши из тариката накшбандийя носили на головах белые конусовидные колпаки. Они настолько почитали своего шейха, что даже переименовали тарикат в его честь.

Имя шейха Бахауддина было известно во всём исламском мире от Бенгалии до Феса, от Булгара до Йемена. До того, как дойти до высшей ступени кутб, он много лет учился у прославленных суфиев Востока. Бахауддин был сторонником простоты и непритязательности, отвергал обряды и показную набожность. Его принципами были: духовная чистота, отказ от роскоши и стяжательства, аскетизм и честный труд. Мудрец был убеждён в том, что суфий должен строго следовать сунне.

Бахауддин лично показывал пример скромности. Мировая слава не мешала ему быть простым и вежливым в общении. Он тепло принял Кенана. После обычных в таких случаях приветствий, шейх исподлобья взглянул на него и спросил:

– Каким ветром тебя занесло в нашу обитель, мударрис из Ферганы?

Кенан был поражён тем, что сам светоч суфийской мудрости узнал его, и на миг даже возгордился собой. Это не ускользнуло от взора старого мудреца.

– Если сравнить грехи с песками, гордыня – пригоршня песчинок, слабоволие – бархан. Корень бедствий заключён в нём, а лекарство от него в поиске самого себя.

Услышав это, до сих пор изумлённо молчавший Кенан неожиданно вспомнил о странном старике, повстречавшемся ему на кокандском базаре, о его последних словах. Склонив голову, он почтительно спросил у шейха:

– Как мы можем искать истину, если не помним самих себя в прошлом?

– А зачем тебе истина, мударрис-бек? – спросил шейх.

– Я намерен постичь тайну мира, но прежде постичь самого себя, свою суть.

– Наш мир – мираж, чьи тайны беспредельны для тех, кто постигает его душой.

– Хотите сказать, устад, что всё видимое – мираж в глазах творений Аллаха?

– Миражом является всё, что нас окружает. Действительность мы создаём лишь в нашем разуме, а источник этой действительности – Творец.

– Тогда наши грехи тоже можно считать миражом, равно как и добродетели?

– Добродетели помогают преодолевать искушения, ведущие к греху. Как, грех гордыни, которым подвержены некоторые юноши из знатных семейств, – при этих словах шейх мимолётно взглянул на съёжившегося от стыда кокандца, – и который излечивается смирением. Это и разграничивает мираж с реальностью.

– Однако Аллах выделил нас среди своих творений, чтобы мы глубже постигли бы Его истинную суть. Иначе, зачем все пророки вышли из людей?

– Верно, дети Адама лучшие, но в то же время неблагодарные создания Аллаха.

– Согласитесь, что в неблагодарности заключена мудрость Провидца. Именно посредством постижения собственной сути мы побеждаем в себе пороки, одним из которых является неблагодарность. Что, если «Свет Тени» содержит в себе тайну преодоления собственных пороков, ведущих род людской к гибели? – Кенан решил повернуть беседу в выгодное для себя русло.

– Первый путь к преодолению собственных слабостей, прежде всего, наша воля.

– А чем иным является воля, если не бесценным даром Аллаха? – не унимался кокандец, решивший во что бы то ни стало выведать тайну «Света Тени».

– Бесценный дар теряет цену в недостойной душе. Ты так и не ответил на вопрос.

– Какой вопрос вы имеете ввиду, достопочтенный устад?

– Что тебя на самом деле привело ко мне, мударрис-бек?

В ответ Кенан рассказал историю со странником в кокандском базаре, а также пересказал о своих злоключениях в Самарканде. После его рассказа шейх закрыл глаза, и долго молчал, находясь в состоянии ваджда.

– Послушай, юноша, – внезапно оживился старый шейх, – Твоя жизнь до этой минуты была лишь миражом... Отрадно, что ты не по годам умён и решителен. А если твои намерения чисты, ты действительно желаешь узнать ключ к тайне «Света Тени», то он находится очень далеко отсюда.

– Где?! – от волнения зрачки Кенана расширились, дыхание стало прерывистым.

– Там, где земля дышит огнём, а ласковое море обнимает неприступные горы. Там, где человек разрушает и созидает, одновременно; где родилось поклонение огню; откуда слова Мани и Зардушта распространились по всему свету. Там, куда причалил ковчег Нуха после всемирного потопа. Там, где зло и добро, невежество и мудрость всегда ходят рядышком. Это древний храм огней – Азербайджан. В этой прекрасной стране, в Ардебиле проживает достопочтенный шейх Садраддин Муса. Может, он и не обладает ключом к тайне, которую ты ищешь, но, по крайнем мере, он сможет дать тебе подсказку. Главное, верно её понять...

– Не знаю даже как вас благодарить, устад! – взволнованно воскликнул Кенан.

– Благодарить нужно всемогущего Создателя, указывающему тебе верный путь.

– Как мне пойти к святому шейху без рекомендательного письма?

– В твоём случае важен не предмет поиска, а его способ. Коли найдёшь этот способ, это и станет твоей рекомендацией, – многозначительно ответил мудрец.

– А где и как найти этот способ? – Кенан начал терять терпение.

В ответ шейх поднялся и пристально взглянул на Фергани, дав понять, что визит окончен. Кокандец был разочарован, но постарался не показывать этого на лице.

– Ноги ведут туда, куда хочет идти сам человек, – сказал шейх на прощание.

● ● ●

По широкой дороге, ведущей на запад от реки Джейхун, где в течение многих столетий проходили богатые караваны, после походов ханов Золотой Орды всякое движение прекратилось. Опустели придорожные лавки и постоялые дворы. Они стояли унылые, без окон и дверей, выломанных для разведения костров. Завяли неорошаемые больше сады, ибо некому было чистить арыки и проводить воду. Некогда цветущая земля Хорезма превратилась в пустыню по милости чужеземных поработителей и их приспешников, местных манкуртов.

На следующий день перед глазами каравана выросли развалины, причудливые груды обломков, старые стены с проломами и величественные арки. На них всё ещё сохранились надписи. Много души было вложено в них талантливыми зодчими, воздвигнувшими эти красивые строения. Монголы всё это обратили в прах.

Под обвалившимися посреди груды камней зацокали копыта коня кокандца. Конь, осторожно ступая, пробирался между обломками безмолвного города, ныне превратившегося в «город-призрак». Он дошёл до площади, некогда окружённой величественными зданиями бывшее место шумных сборищ. Теперь площадь была засыпана мусором, кое-где белели скелеты лошадей. Это были развалины Ургенча – некогда прославленной столицы Хорезмшахов.

Наконец, Кенан доехал до пустыни, по которой ему предстояло пройти. Она казалась величественной и грозной, одновременно. Изредка попадались колючие саксаулы и змеи. На привалах путники довольствовались вяленым мясом и чаем.

Спустя неделю караван миновал самый опасный переход в сердце пустыни. По правую сторону последней остановки, заслоняя клонящийся к закату солнечный диск, тянулась цепь базальтовых скал. Впереди зияли хребты Копетдага.

Вскоре узкая тропа среди барханов обратилась в широкую дорогу и поднялась на каменистую возвышенность. Оттуда открывался вид на цветущую равнину, всю покрытую садами и квадратами полей. Всюду между деревьями были видны дома с плоскими крышами и бекские усадьбы с башенками по углам. Кое-где высились минареты и возле них переливались разноцветными изразцами купола мечетей. Как зеркала сверкали квадраты пашен, залитых водой, по которым ходили дехкане с кетменями. Эта была земля Хорасана – восточные ворота Персии.

Восседая на добротном туркменском скакуне, приложив руку козырьком к лбу, Фергани рассматривал протоптанную караванами дорогу, змейкой петлявшую на юг. Он поставил себе целью добраться до Ардебиля. Однако для этого необходимо было пересечь весь Иран с востока на запад. Страну, где нынче царили нищета и разброд. Путь туда был далёким, который мало кто преодолевал до конца. Лучшим способом добраться до Азербайджана, было примкнуть к армии Тимура. Поэтому кокандец решил добраться до Герата, которую Эмир Тимур готовился осаждать. «Джигита прокормит дорога» – вспомнил Кенан заповедь предков.

Глава III

ВСТРЕЧА

«Гора с горой не сходится, а человек с человеком сойдётся»

Азербайджанская народная пословица

Герат – жемчужина Хорасана, гордо возвышался над бескрайними равнинами, словно сказочный дворец из «Тысячи и одной ночи». За стенами, выложенными из обожжённого кирпича и украшенными мозаикой бирюзового цвета, скрывался город неувядаемой красоты. Узкие, извилистые улочки утопали в тени чинар, среди которых весело журчали арыки, приносящие прохладу из горных ручьёв. Повсюду витал аромат шафрана, свежего хлеба и сладостей. Купцы со всех концов Востока торговали разными товарами и редкими книгами, переплетёнными в пергамент. Здесь можно было встретить рукописи, сохранившиеся со времён Ахеменидов.

Величественные мечети с высокими минаретами, со сверкающими куполами пронизывали небо, будто молитвы, обращённые к Аллаху. Над всем возвышалась цитадель, откуда открывался вид на золотистые поля и синие дали. Украшением города была Джума мечеть, построенная за сто лет до нашествия орд Чингисхана.

Больше всего Герат славился своими мастерами: художниками, каллиграфами, переписчиками, миниатюристами. Их кисти и перья создавали миры, полные света и красоты. Герат был не просто городом — он был дыханием культуры, оазисом разума и светлой мечты посреди беспокойной суеты окружающего мира.

Кенан первым делом направился в медресе, расположенном в центре города. Здесь он надеялся повстречать учёных, с помощью которых смог бы расширить свет знаний. Кроме того, учёные могли бы собственноручно начертать для него письмо шейху из Ардебиля. Тому, кто держал в своих руках ключ тайны «Света Тени».

Однако в медресе, давшем миру таких светочей наук, как Хафизи Абру, Джами и Алишера Навои, кокандец столкнулся с холодным приёмом. Он был разочарован, и уже готовился покинуть здание, как его окликнул голос.

– Всякая потеря есть приобретение, а всякое приобретение – потеря, – произнёс голос цитату Руми на персидском языке. Голос звучал ясно и проникновенно.

Кенан невольно обернулся, но не увидел никого рядом. А голос продолжил:

– Пристало ли степному орлу искать корм среди скорпионов?

– Откуда вам известно, чего я ищу? – недоверчиво спросил кокандец.

– Все мы чего-то ищем в этом временном мире. Вечные поиски – участь детей Адама, но не все находят то, чего ищут. Главное, не все понимают, что ищут.