Свет Тени

Кенан с опаской подошёл к коню, который при его приближении прижал уши, оскалил зубы и подкинул вверх задом. «Аллах мне в помощь», – подумал он.

Через полчаса Кенан умело оседлал дикого коня, поразив своей ловкостью даже бывалых воинов из отряда Махмуда. А ещё спустя час он выехал вместе с отрядом за пределы военного лагеря. Они выехали тайком, обманув бдительность дозорных. Ибо самовольная отлучка из ставки Тимура каралась смертью. Всадники поскакали в сторону селений к северу от Рея. До ближайшего села добрались на рассвете.

Бледно-розовый рассвет озарял вершины гор Эльбурса, облака цеплялись за скалы. Село, прижавшееся к склону, спало в тишине. Внезапно земля содрогнулась от тяжести копыт. Внизу показались всадники. Гривы развевались на ветру, а дым из конских ноздрей смешивался с пылью, поднимаемой копытами.

Первым в деревушку ворвался Махмуд. Его конь, вороной, в серебряной сбруе, с амулетом в виде когтя беркута на уздечке нетерпеливо теребил копытами. Сам он важно восседал на коне, с кинжалом за поясом. Крик пронзил утреннюю тишину, когда Алпарс призвал воинов поджечь село.

Собаки залаяли, запрыгав вокруг всадников, но тут же стихли – кто-то пустил в одну из них стрелу. Женщины с криками выскочили из домов, прижимая к груди детей, старики растерянно смотрели из-за окон. Разбойники рассыпались повсюду, на лету спрыгивая с коней. Один из них пинком распахнул дверь глинобитного домика, вытащил наружу мужчину за бороду, и ткнул ему в грудь лезвием меча:

– Жизнь или смерть! Давай, старик, гони всё, что есть дома, если хочешь жить.

Остальные всадники не спешивались. Они гарцевали у каждого дома. Их кони храпели, звон оружия сливался с плачем детей. Старейшина села вышел навстречу.

– Ради Аллаха, смилуйтесь, джигиты... У нас ничего нет... – пролепетал он.

– Замолчи, старый пёс! – проревел Махмуд, взмахнул саблей, и старик рухнул на влажную от утренней росы землю, обагрив её лужей крови.

Началась охота. Разбойники входили в дома, выносили оттуда килимы, одежды, кувшины с маслом, монеты, вязанки ковров. Кто-то тащил за волосы юную девицу, и та вцепилась руками о дверной косяк, но удар плетью лишил её чувств. Всадники хохотали, подбрасывая в седле трофеи, словно играли в човган.

Когда сума каждого грабителя была набита, а мешки гремели украденными вещами, Алпарс поднял саблю вверх. По его сигналу все вскочили на коней. Один всадник подхватил девушку, бросив перед собой в седло, другой – мальчишку лет десяти. Кони развернулись, и от гула их копыт зазвенели камни на дорогах.

Кенан был в неописуемом шоке. Поначалу от всего произошедшего у него чуть было не отнялся язык. Он молчал, как вкопанный издали наблюдая за «подвигами» солдат Махмуда. Его терзали противоречивые чувства. Если первым порывом было зарубить мерзавцев, осмелившихся грабить и насиловать беззащитных дехкан, то природное благоразумие остудило пыл. Ведь Кенан был один против вооружённых до зубов, закалённых в боях солдат, которые шутя могли разрубить на куски его самого. Пожаловаться считал деянием уместным для доносчиков. Однако оставлять такое безнаказанным тоже было нельзя. Поток его сомнений был прерван окриком:

– Не мешкай, бейзаде! Не то сам станешь добычей настоящих разбойников! В первый раз меня тоже тошнило, гнев застилал глаза. Потом всё пройдёт. Только если пикнешь кому-то о наших приключениях, то не сносить тебе головы!

К полудню ватага вернулась в ставку, вечером Махмуд послал за Кенаном. Когда Кенан приблизился к нему, дабы плюнуть в ухмыляющееся лицо, ему пришлось на лету поймать мешочек, полный дирхемов, брошенный Махмудом в его сторону.

– Эта твоя доля, Кенан. Мы всегда всё честно делим между собой.

– А что сталось с девушкой? – голос Кенан дрожал от ярости.

– Сохранили для тебя. Ты должен вкусить нектар её нераскрывшегося бутона.

– Гореть вам всем в аду, Махмуд! – зашипел Кенан, в гневе стуча зубами.

– Может быть. Да, мы не совершаем намаз, не держим пост, не платим закят и не ездили в Мекку. Мы не страшимся мук ада и не верим в райское блаженство. Так как наш рай и наша преисподняя находится рядом с нами. Стоит лишь выбрать, –заявил Махмуд под хохот подельников, и продолжил, – Мы не читали мудрых книг, ибо наша книга жизни – это вино в объятиях гурий и остриё меча в горле кяфира.

– Ваша книга жизни написана на вашем челе. Всех вас ожидает адский огонь!

– Зато мы испробуем рай на земле. Давай, бейзаде, не ломайся... Но сначала ты должен разделить с нами братскую трапезу. Не губи зря молодость, джигит!

Кенан долго молчал в оцепенении, в это мгновение он был как бы сам не свой, замешательство читалось на его лице, не успевшим познать сладость запретного плода. После нерешительного раздумья он согласился.

Это был первый вечер грехопадения Кенана после опьянения в Бухаре. Он пил без удержу, ел за четверых, никак не мог насытить утробу. Вернее, этим пытался подавить в себе бессильную злобу, заглушить в сердце голос совести. В этот вечер в его душе отчаянно боролись между собой два Кенана: человеческое и животное. И в конце второе с трудом сумело взять верх над первым.

Лёгкий заработок, пиршества с вином, азарт игр, будоражащих горячую кровь, и доступные красавицы вскружили голову кокандца. Он уже считал грабительские набеги на мирные селения платой за удовольствие. Происшествие в окрестностях Рея повторялось и в других селениях Ирана, куда ступала нога воинов Тимура.

Всё это продолжалось до тех пор, пока кокандца не отправили с поручениями в Шираз и Хамадан, где он должен был оставаться до прибытия армии Эмира.

Глава IV

ИСКУШЕНИЕ

«Добыл ты много благ земных, но к новым не стремись:

Земное благо тянет вниз – святое ввысь»

Алишер Навои

Если сравнить цветы в саду, то Шираз, несомненно, будет неувядающей розой. Город, как драгоценный камень, сокрытый среди песков и гор Загроса, сиял даже в трудные времена. Он всегда оставался очагом утончённости, поэзии и науки.

Утром, когда первые лучи солнца касались лазурных куполов мечетей, Шираз пробуждался от ночной дремы. В эти часы туманы, спустившиеся с гор, стлались над садовыми дорожками, делая дворцы и караван-сараи похожими на сказочные видения. Сквозь туман проступали колонны мраморных террас, где сидели поэты и богословы, обсуждая рубаи покойного Саади и ещё живого Хафиза.

Уже на рассвете базар был полон народу. Купцы раскладывали товары. Ткани всевозможных цветов и оттенков переливались перед взором покупателей словно разноцветный фонтан. Над прилавками витали запахи сандала, амбры, шафрана и куркумы. Рядом вился дым от жаровен, где женщины пекли лепёшки сангак.

Над городом высились купола и минареты, украшенные бирюзовой и тёмно-синей мозаикой. Гордостью Шираза считались мечеть Атиг Джами с её резными каменными вратами, и мавзолей Баба Кухи – одного из первых суфиев Ирана.

Шираз и его окрестности были полны садов. За городской чертой, в садах Баг-е Эрам пели соловьи. Их голоса сливались с журчанием фонтанов. В тени гранатовых дервиши тариката кадирийя проделывали фокус, выпуская огонь изо рта.

Вечером, когда солнце садилось за горы, наступала прохладная ночь, в медресе, освещённом сотнями светильников, учёные спорили об учении Аристотеля и Ибн Сины. Где-то в углу молодой ученик, держа на коленях тяжёлый манускрипт, читал знаменитый «Бустан» Саади. Его слова и поныне эхом звучали в сердцах людей:

«Человек создан для любви и милости,

Без милости он не более чем камень или глина...»

Кенан пробыл в Ширазе неделю, и за всё это время не переставал восхищаться его красотой и величием, сравнивая разве что с Самаркандом. За это время он успел встретиться со знаменитым поэтом Хафизом, который доживал свои дни в доме, утопающем в зелени и благоухающего розами. Кенан поэту передал приглашение Тимура, сопроводив письмом. В ответ великий Хафиз произнёс:

«Удивления достойны поступки Творца, переполнены горечью наши сердца,

Мы уходим из этого мира, не зная ни начала его, ни смысла, ни конца»

В этих словах была заключена многовековая персидская мудрость.

Из Шираза Кенан направился в Абадан – морские ворота Ирана, граничащими с арабским миром. В этом портовом, крайне жарком и влажном городе он остался на день. Город был окружён болотами с камышовыми зарослями, где рыбаки с узких лодок ловили рыбу в устье Тигра и на берегах Персидского залива. Абадан был известен солеварнями и мастерскими по изготовлению килимов из тростника.

Из Абадана Фергани направился в Луристан. Неподалёку от Шуштера начались горы. Узкая, протоптанная в травах дорога шла берегом реки Карун. Лето было на исходе, кое-где в горах оттаял снег. Из-за этого паводковая вода неслась, вспениваясь водоворотами, вровень с обрывистым берегом. Через Луристан он, минуя кочевые становища луров и огузских племён, направился в Исфахан.

В Исфахане одна из достопримечательностей привлекла внимание Кенана. Это был хамам, подогрев которого осуществлялся с помощью одной свечи! Он был спроектирован азербайджанским архитектором, чьё имя, к сожалению, затерялось во мраке веков. Ещё одним чудом инженерной мысли местных архитекторов были яхчалы – специальные сооружения конусовидной формы, сохранявшие холодную воду и лёд в жаркое, засушливое лето в условиях пустынь и полупустынь.

Хамадан или древняя Экбатана лежал на склонах гор Эльбурс. Он был словно старец, видевший века от мидийских царей до султана Меликшаха. Хамадан был древнейшим городом не только Ирана, но и всего мира. Его рынок был построен ещё во времена Сасанидов. В центре города возвышалась башня Курбан, где были захоронены сельджукские эмиры. Над базаром возвышался мавзолей Абу Али Ибн Сины (Авиценны) – философа и врача с мировым именем, родом из Бухары, чьи труды по медицине веками были настольной книгой европейских лекарей.

Бывшая столица Сельджуков была не только центром исламской культуры. Тут проживали также христиане, иудеи и зороастрийцы. Над могилами библейских Эсфирь и Мордехая была сооружена церковь. На другом конце города возвышался каменный лев, относящийся к эпохе Ахеменидов. В этом городе жил Баба Тахир, лурский мистик, человек широкой души и небывалой доверчивости.

Однако ко времени прибытия Кенана город переживал не лучшую пору в своей истории. В Хамадане царила обстановка страха, неуверенности. Вечерами горожане запирались в своих домах, сидели за засовами, с замиранием сердца выглядывая на каждый стук в дверь. На рынке предпочитали держать язык за зубами, не болтать лишнего. Нечаянная обмолвка могла стоить дорого. Боялись всего: косого взгляда, шёпота за спиной, сердитого окрика раиса. Глубоко сидел в каждом страх голода. Местные эмиры вчистую разоряли окрестные деревни, крестьяне бежали в горы.

Но всё это не касалось шейха Амира Хасана Хамадани, негласного правителя города, к которому нынче направлялся кокандец. Казалось, шейх не замечал суеты и треволнений Хамадана, продолжая наслаждаться жизнью в роскошном дворце на склоне лесистых гор. Бедствия горожан были ему нипочём.

● ● ●

Шейх Хамадани принимал своего гостя в саду, где по этому случаю расстелили огромный ковёр. В его углах слуги поставили начищенные до блеска светильники, а в центре – вазу с фруктами, окаймлённую гирляндами из гиацинтов и роз. Затем принесли кувшины с водой и низкие столики с яствами. Чего только там не было? На золотых и серебряных подносах дымились пловы различных видов, фесенджан, абгушт, кебабы, жареные цыплята с начинкой лявянги, запечённая осетрина, долма. В дверях толпились девушки с вазами винограда, гранат, дынь и арбузов. Столики были уставлены шербетами и иранским мороженым – фалуде.

Взяв тремя пальцами правой руки плоскую лепёшку барбари, шейх подхватил ею лакомый кусок из баранины и протянул гостю. За ужином он как мог развлекал гостя. А в конце стал расспрашивать о Тимуре. Кенан ждал этого момента.

– Слава Аллаху, великий Эмир жив и здоров, и скоро прибудет в Хамадан.

– Да, мне известно об этом из его письма, – сказал шейх, – Велико ли его войско?

– Его доблестных воинов больше, чем звёзд на небе, а их светлые клинки острее, чем меч Зульфикар. Куда ни ступает нога Эмира, там воцаряются закон шариата и справедливость, процветает торговля, подданые благословляют Великого Эмира, а могущественные ханы готовы целовать копыта Колдиргоча, его коня. Мрак разрухи сменяется светом благоденствия. Достаточно взглянуть на Самарканд, чтобы в этом убедиться. В город, который скоро затмит все столицы мира.

После этого Кенан, немного сгустив краски, более подробно поведал шейху об успехах армии Тимура, о стремительном продвижении его войска в Иране, а также о порядках устанавливаемых Эмиром и взаимоотношениях с новыми поддаными.

Шейх весь превратился в слух, стараясь не упустить ни слова из хвастливого рассказа посла. Как никак, а кокандец для него был ценным источником, живым очевидцем событий, потрясавших землю Персии. В свою очередь прихвастнувший за чашей вина Кенан искал случая, чтобы завести разговор о тайне «Света Тени». Эта возможность представилась, когда миловидная прислужница принесла на серебряных блюдах дымящийся пишмак – сладость, изготовленную из сахарной ваты, обжаренной в розовом масле с добавлением фисташек и кунжута. По задумке кондитера белый пишмак полили тёмным гранатовым соусом, придавшим ему вид смешения дня и ночи, что, конечно, не могло не привлечь внимания посла. Намотав на ложечку тягучие сахарные нити, Фергани спросил:

– Цвета этой чудесной сладости напоминают загадку, которую не смог раскрыть ни один мудрец в мире. Как, по-вашему, устад, смогли бы вы её разгадать?

Шейх был человеком проницательным. Он тотчас разгадал намерение посла.

– Разгадка тайн, несомненно, находится в руках божьих, мы же лишь простые смертные, облагодетельствованные крупицей знаний в океане науки Его милостью по мере целесообразности, – витиевато начал шейх, – Кроме того, любая тайна – это сокровищница, а у всякой сокровищницы есть ключ. Если вы упомянули о некоей тайне, стало быть, вы знаете и о ключе к нему, и теперь ищете его.

– Верно. Однако ключ от этой тайны находится в руках ардебильских шейхов. Дабы предстать их взору, поклониться их саджаде, необходимо рекомендательное письмо от прославленного шейха, – нехотя признался Кенан.

– Чтобы заполучить желаемое требуется поставить перед собой цель, а до этого знать о сути желаемого. Шейх Садраддин Муса и его сын Ходжа Али, руководители тариката Сефевийе, вне всякого сомнения, личности в высшей степени достойные. Разумеется, они могут обладать некими знаниями. Но это отнюдь не означает то, что они готовы поделиться ими с первым встречным. Даже если этот первый встречный является юношей из благородной семьи, с кротким нравом. – при этих словах шейх уколол кокандца, указав на его неуместное бахвальство, тем самым сбив с него спесь, – Вдобавок, они заинтересуются целью поиска.

Кенан был неопытен в дипломатии, поэтому легко попал в словесную ловушку хитрого шейха. Осознав это, он решил, что наилучшим выходом выбраться из этого капкана для него будет откровенность. Потому Кенан в общих словах рассказал, пожирающему его рысьими глазами шейху историю поиска «Света Тени».

– Взойти на склон горы может всякий, но достичь его вершины – удел единиц. Тех, кто обучался этому восхождению многие годы, кто настолько укрепил свои дух и тело, что способен переносить лишения. Письмо написать можно, но его прочтут тогда, когда шейхи примут товсийе (рекомендация) от того, кто этого достоин.

– А как быть достойным высокой милости быть принятыми ими?

– Ответ на этот вопрос можете знать только вы сами, молодой человек. Прежде всего, для этого необходимо найти самого себя, вникнуть в собственное «Я» или на многие годы стать мюридом какого-нибудь тариката, совершенствуя свою душу.

– Возможно, существует более короткий путь к этой цели, нежели многолетнее отшельничество, которое в нынешних условиях для меня попросту невозможно. И можете ли вы оказать честь послу Великого Эмира, подсказав этот путь?

– Путь короткий или длинный может проложить только Всемогущий Аллах, а смиренному рабу Его остаётся лишь выбирать путь по мере возможностей своего разума. В данном случае разум не сильно ошибётся, если подскажет вам дружбу с покорным слугой. Дружбу, предполагающую во имя интересов ислама и пророка быть глазами и ушами нашего тариката в свите Эмира Тимура, да продлит Аллах его царствование на сотни лет. В обмен на надёжное товсийе, разумеется.

– Устад, вы предлагаете мне изменить самому себе, клятве верности, данной мне мечом и Кораном перед самим Тимуром?! – растерянно спросил Кенан.

В ответ шейх вначале промолчал, затем впился колючим взглядом в кокандца, и лишь после этого соизволил разомкнуть уста, дав понять незадачливому послу, что разговор окончен.

– Наш Хамадан привык раскрывать объятия всем, кто приходит сюда с добрыми намерениями. В их числе и для мудрых правителей, водворяющих справедливость на истерзанных землях. Уверен, что пребывание здесь станет для вас судьбоносным.

Для Кенана Хамадан и вправду оказался судьбоносным городом. Ибо в его тени произошли события, которые круто изменили жизнь и нрав кокандца. Всё началось с очередной встречи с Махмудом и его приятелями.

Вновь вернулись славные деньки, когда Кенан мог разгуляться вволю. Наконец, настали времени, когда он мог утолять жажду вином, а сердечную рану заглушать в объятиях чернобровых красавиц. Когда учёную беседу заменят хмельные пиры с дружками Махмуда, а мудрая книга уступит место играм в нарды на деньги. Когда звон золота звучит слаще, чем пение соловья в саду возлюбленной. Когда туман от гашиша заставит забыть все печали мира. Когда Кенан осознал, что загадка «Света Тени» от него так же далека, как Полярная звезда, и перестал её искать.

Однако ничто не может длиться вечно. Ни добрые, ни тем паче злые деяния. И жалоба несправедливо притесняемого рано или поздно обязательно достигает до слуха Того, кто является мерилом наивысшей справедливости. Так, молва о шайке безжалостных разбойников, под покровом ночи грабящих мирные сёла, быстро распространилась по всему Ирану. Вдобавок, эти грабежи происходили именно на пути следования победоносной армии. Эти слухи наводили тень на непобедимого Тимура, прослывшего беспощадностью и к врагам, и к нарушителям своей воли.

Всё началось с очередной вылазки отряда Махмуда, в которой принял участие и Кенан. На сей раз неуловимые всадники ограбили одно из селений в окрестностях Хамадана. Правда, на сей раз, вооружённые длинными ножами дехкане оказали им сопротивление, даже зарубили нескольких разбойников. Сам Махмуд лишь чудом уцелел, и вместе с Кенаном ускакал оттуда, словно гонимый Иблисом.

Однако горечь от неудачного набега следовало испить в ближайшем мейхане. Что негодяи сделали с превеликим удовольствием. К вечеру тьму улочек Хамадана прорезали пьяные крики, смех и ругань, опьяневших от вина и гашиша «удальцов» Махмуда, пристававших к редким прохожим. Вскоре гул донёсся из женской бани. Ворвавшиеся в баню, потерявшие человеческий облик грабители били служанок, а носящего дрова мальчишку зарезали. Это переполнило чашу терпения. К утру грабители все до одного были пойманы и приведены в ставку Тимура.

Суд и расправа над десятью виновниками, как и ожидалось, произошли быстро и безжалостно. Продолжавший в таких вопросах традиции Чингисхана и тюркских хаганов Тимур велел переломать им хребты, отрубить головы, водрузив на колья перед входом в шатёр кыпчакского мингбаши, которого он разжаловал до простого солдата. Махмуд Алпарс, опозоривший славу кыпчакского народа и опорочивший имя доблестных предков, перед мучительной казнью был острижен, загримирован под женщину, и в таком срамном виде изрублен на куски перед всем войском. Его останки бросили на съедение собакам-людоедам.

Мучительный конец миновал Кенана, хотя нынче он желал смерти всей душой, предпочитая её как избавление от унижений и вечного позора. На самом деле он избежал спасительной кончины по приказу самого Эмира. Великодушный Тимур не забыл преданности, проявленной его семьёй во время освобождения Коканда от монголов. Кроме того, мудрый правитель ценил учёных на вес золота. Поэтому Фергани отделался тем, что его борода была острижена под хохот воинов, а сам он изгнан из лагеря. Так Кенан остался один, без друзей и без гроша в кармане.

● ● ●

Пологие горы курчавились низкорослым лесом, в долине была чересполосица виноградников, рисовых полей и цитрусовых рощ. Нежный ветерок, колышущий верхушки тополей и кипарисов, приносил тёрпкие запахи йода и смолы. Стояла середина зимы, но небо было пронзительно-голубым, солоноватый ветерок играл шевелюрой кокандца. Дышалось привольно и глубоко, несмотря на влажность. Прикаспийский край ему понравился.

В этих краях издревле жили гилянцы или как сами себя называли – талыши, потомки каспиев, стоявших у истока Атропатены, и давших название Каспийскому морю. Эти трудолюбивые крестьяне от зари до зари выкорчевывали девственные леса Гиляна, сеяли на топких болотах рис и обитали в тростниковых хижинах.

Кенан попал в эти края спустя три месяца после своего позорного изгнания из Хамадана. За эти месяцы у него было достаточно времени, чтобы переосмыслить ошибки, сделать выводы и подумать о будущем. С момента расставания кокандца с родным очагом прошло более десяти лет. Кенан уже не был тем безусым юнцом с надеждой на светлое будущее. Теперь это был возмужавший, неразговорчивый, надломленный жизнью человек, для кого будущее было туманным, как зимнее море. Злой рок судьбы затушил в его душе гордыню, непокорный нрав задавил фатализм, а юношеский пыл сменило беспредельное отчаяние. Отчаяние от мысли, что он, сын почтенной семьи, с детства подававший надежды, собственными руками бросился в омут нищеты. Кенан был осрамлён, унижен и беден. К двадцати семи годам он не добился в своей жизни ничего путного, оставив за собой путь, усеянный стыдом и ошибками. Единственное, что не давало ему окончательно пасть духом – была мысль о «Свете Тени», служившая маяком света во мраке безысходности.

Однако нынешнее положение затрудняло поиск. Кенан не знал с чего начать, как добраться до Ардебиля, как попасть на приём к шейху Садраддину. Кокандец терзался сомнениями. Это продолжалось до тех пор, пока он не получил письмо.

«Достопочтенному факиху, кладезю знаний, дильманджу и смелому джигиту, Кенану Фергани. Во имя Господа миров. Приветствует тебя из Дели скромный раб Зия Термези, табиб великого и благословенного защитника веры и справедливости, султана Фируз шаха Туглака, да продлит Аллах дни его жизни и правления.

Мир полон слухов и небылиц, и странники, гонимые ураганами судьбы доносят их до крайних уголков подноса Земли. Так и бродячие дервиши, прибывшие из Ирана, поведали нам о хамаданских злоключениях нашего друга.

Ошибаться – удел раба Божьего. Никому на свете не суждено избежать этого, равно, как и всякое живое существо познает вкус смерти. Как говорится в хадисе пророка: «Каждый человек ошибается, но достоин похвалы тот, кто, осознав свою ошибку, пытается её исправить». Так и ты одной рукой вооружившись молодостью, а другой – светом знаний и лучом надежды, пойдёшь за тем, что ищещь. Ты на верном пути, но последующая дорога будет долгой, дабы укоротить её, необходимо овладеть ключом, который под силу лишь тебе самому. Стоит стремиться к этому, невзирая на преграды. Человек – уменьшённое подобие Творца, и его сила таится в его духе.

Однако для начала ты должен некоторое время побыть у дервишей или у старцев огнепоклонников. А ещё лучше стать мюридом того тариката, учение которого близко твоим воззрениям. Лучшим местом для этого является портовый город Баку. Там, где земля дышит огнём и выпускает их своих недр светящееся масло, именно там можно обрести душевный покой, собраться силами для дальнейших странствий.

Помни: слепая вера хуже коварного врага, ибо исходит из невежества. А невежество – худшее зло на свете. Не уподобляй себя лицемерным ханжам, не видящим мир дальше носа. Защита воина – остриё светлого меча, а броня искателя знаний – критическое отношение к устоявшимся канонам... Да убережёт тебя Аллах от козней шайтана».

Письмо не только взволновало Кенана до глубины души, задуло в его сердце пламя надежды, и перевернуло жизнь, вырвав из дна отчаяния. Вольнодумец, оказавшийся настоящим другом, подсказывал ему дальнейший путь для поисков!

Взволнованный кокандец не находил себе места. От радости его руки невольно тряслись, а голова кружилась, как волчок. На базаре Казвина, где бывший мударрис подрабатывал перепиской книг, он начал расспрашивать о храме зороастрийцев, находящимся в окрестностях города. Слушавшие сбивчивые расспросы кокандца торговцы даже решили, что он тронулся умом. Кенан не обращал на них внимания, судорожно, с широко раскрытыми, как у любителей терьяка (опиума) зрачками, продолжал искать огнепоклонников. Найдя их, и представившись от имени Зия Термези, он выяснил, что одна из групп должна на рассвете отправится в путь.