Свет Тени

Жизненные испытания подобны школьным экзаменам с той разницей, что они намного тяжелее. Не зря древние тюрки говорили, что «герой не рождается сразу, как и сталь не становится крепкой без закалки». Так постепенно закалялся и Кенан, с честью пройдя очередное испытание. Но впереди его ждали новые трудности. И такой трудностью стало предложение пира пройтись вместе с ним пешком до скал Гобустана, находящимися на трёхдневном пути от обители.

Эти три дня стали для кокандца настоящим экзаменом, по сравнению с которой служба в армии, бедность, лишения последних лет и предшествующие испытания в обители, показались ему детской забавой. Они пешком, в абсолютном молчании прошли через сёла Гала, Говсан и Ахмедлы; переплыли розовое озеро Беюк Шор; переправились через холмы Гюнешли и низину Гарачухура; пересекли весь берег Бакинской бухты при сильном урагане. Только добравшись до мечети Биби Эйбат, построенной на склоне безводной горы рядом с обителью дервишей – Шыхлы, пир решил воспользоваться осликами, чтобы на них проехать оставшуюся часть пути. Всю дорогу они обходились куском заплесневшего хлеба и чашей солоноватой воды. Во время сна ложей им служила голая земля, подушкой – кишащие змеями камни, а одеялом ветхие плащи с расползавшимися дырами. Мюрид не имел права раскрыть рта, ибо заранее дал обет молчания. Вдобавок, старец заставлял мюрида ходить босиком и мыться холодной водой озёр. А однажды оставил его наедине с разбойниками, осевшими в долине Алатава, когда те избили кокандца.

Но и это ещё было не всё. Во время остановки в одном придорожном мейхане у камышовых болот Дарнагюля, старец чуть было не силой заставил Кенана выпить вина. Затем устад повёл не подозревающего ни о чём кокандца в один из портовых кабаков города, где предложил ему сыграть в нарды на полный кошель серебряных монет, небрежно брошенные им на стол. После этого он повёл мюрида в мейхане, обустроенной глубоко под землёй в окрестностях грязевого вулкана Локбатан, где задешево продавали любовь пленницы неописуемой красоты.

Одной из них оказалась... повзрослевшая, но не потерявшая былого очарования Алия. Она развлекала публику танцами, скрывая ото всех своё происхождение. И то, как сбежала из дворца индийского раджи с его нукером, но по дороге попала в лапы разбойников, продавших её на невольничьем рынке. На спине девушки было выжжено тавро распутницы. Воистину пути Аллаха неисповедимы, думал Кенан, глядя на насурьмлённое и набеленное, как штукатуркой лицо, так и не узнавшей его Алии. Воды реки утекли безвозвратно, было уже поздно что-либо изменить...

Фергани с честью выдержал все испытания, целым и невредимым добрался до Гобустана. Здесь они взобрались до скал, где в незапамятные времена были выбиты рисунки, изображающие жизнь обитателей этого края. Пир сказал:

– На этих скалах изображена целая жизнь многих поколений. О них мало кому известно. И это хорошо, ибо невежественные люди могут стереть следы истории. С другой стороны, эти непозволительные рисунки противны нашей религии.

– Простите, устад. Мне кажется, целью нашего визита к этим рисункам является не только их лицезрение. Осмелюсь предположить, что у вас ко мне есть вопрос.

– Ты прав, мюрид. Я хочу услышать твоё мнение по поводу этих изображений.

– Устад, – начал Кенан, – осмелюсь считать себя мусульманином. А наша вера запрещает ложь, считая его одним из больших грехов. Я не солгу, если отвечу, что наличие запрета на изображение живых существ не должно выходить за разумные пределы. При условии, что оно не нацелено на идолопоклонство. Если смотреть на них с чистыми помыслами, можно увидеть, что они воспевают красоту, передают знания из поколения в поколение. А уничтожать красоту и знания – тоже грех.

В ответ пир тонко улыбнулся, и смерил мюрида проницательным взором. Он и на сей раз остался им доволен. Кенан выдержал испытание на лицемерие, как и ранее на подавление страстей. Последнее испытание его ждало впереди.

После возвращения из Гобустана, пир пригласил к себе мюрида, задал ему ряд вопросов, немного побеседовал с ним, и велел ждать в особой комнате, называемой чилехане. Это был тёмный, сырой когуш в подвальном помещении ханаки. Здесь в полном затворничестве на одном хлебе и воде до десяти дней проживали суфии, решившиеся убить в себе плотские искушения, целиком посвятить себя служению Аллаху. Словом, пройти через мучительное духовное пробуждение, чего до сих пор удавалось лишь единицам. Для кокандца этот срок составил сорок дней!

Сорок дней затворничества для Фергани прошли как в страшном сне. Он то и делал, что заполнял вынужденный досуг молитвами и зикрами в кромешной тьме, занимался физическими упражнениями, ел и спал, привыкая к обществу крыс. Его нюх был забит смрадом пота и нечистот, шевелюра спутана, борода всклокочена, а покрасневшие глаза опухли от недосыпания и частых слёз. Причиной горьких слёз была боязнь не выдержать последнее испытание, страх наказания за грехи, а также неприятные воспоминания прошлого, стыд от которых сжигал нутро. Вдобавок, из-за голода, недосыпания и переживаний, у него начались миражи. Впервые Кенан столкнулся с видениями, где увидел свои деяния со стороны. Он терял счёт времени.

Наконец, скрипучая дверь медленно открылась. Обессиленный Кенан вначале зажмурил глаза от яркого света, затем потерял сознание...

Успешно пройдя все испытания на зависть недолюбливающим его дервишам, Кенан мог ходить с высоко поднятой головой. Но его голова склонялась всё ниже и ниже. Пословица: «чем больше плодов на дереве, тем ниже гнётся его макушка», отныне превратилась для кокандца в образ жизни. Он старался отягощать себя плодами знаний. Ему доверили переводить труды с арабского и фарси на тюркский язык. Но судьба распорядилась так, что Кенану пришлось отдалиться от книг.

Однажды устад позвал к себе кокандца, и указал на место рядом с собой:

– Пирдаш, мы довольны твоим усердием и рвением. Самосовершенствование и очищение души от мирских благ, сопряжённое образцовой скромностью, не могут не радовать нас и послужат примером для саликов. А учитывая твоё прошлое, – при этих словах, он так взглянул в глаза кокандца, что тот на миг съёжился от стыда, – достижения твои достохвальны. Настало время дать тебе новое поручение.

– Готов пожертвовать собой на вашем пути.

– Спасибо, пирдаш. Мы в этом не сомневаемся. Однако, прежде чем дать тебе это поручение, хотелось бы услышать твои ответы на три вопроса. Первый вопрос: что есть везде и всегда, но в нём нет никого и никогда?

– Всемогущий Аллах – властелин всего сущего на свете.

– Чего познаёт всякая живность во Вселенной?

– Начало и конец, иными словами, рождение и смерть.

– В чём разница между вечностью и бесконечностью?

– Различие между вечностью и бесконечностью в том, что бесконечность не имеет конца, но обладает началом. Вечность же не имеет ни начала, ни конца. Бесконечность может состоять из повторения бесчисленных циклов каких-нибудь явлений. В то время как вечность лишена этого, равно как и измерений.

Неделю назад из столицы, Шемахи, пришло письмо от Садраддина Азама. В письме визирь просил отправить к нему добродетельного, образованного человека для дипломатической миссии особой важности. Недолго думая, старец остановил выбор на кандидатуре Фергани.

● ● ●

Тронулись в путь затемно. Весенняя распутица затрудняла движение, кони и верблюды увязали в липкой грязи. Ко времени заката караван ускорил ход. Все, даже животные, знали, что скоро будет вода и отдых, поэтому задвигались веселее. Вечер был безветренный. Моросящий дождь прибил докучливую пыль. Кругом запылали костры, доносился запах жареного бараньего сала.

Согласно древним тюркским обычаям, зажаренный баран или другое животное разнимаются на части по особым правилам. Туша разрезается пополам – правая и левая сторона, а эти половины, в свою очередь, делятся на двенадцать или двадцать четыре куска, по числу едоков. Рядом с целым блюдом перед гостем в обязательном порядке ставится чётное количество кусков хлеба (нечётное – только в поминальных траурных столах). Любая трапеза начинается и заканчивается благодарственной молитвой – дуа, после чего все совершают салават. Затем самый старший за столом делит пополам хлеб, передав половинки сидящим по правую и левую руку от себя. Лишь после этого все сидящие за столом молча начинают трапезу. Обязательным атрибутом любой трапезы являются кувшины с водой и салфетки, которыми моют и вытирают руки. Каждая трапеза начинается и заканчивается чашкой чая.

Всё это было знакомо Кенану. На его родине были такие же обычаи и традиции, говорили на том же языке, правда, с небольшими отличиями, исповедовали ту же религию. Так же мыслили. Кровное родство давало о себе знать на каждом шагу. Но были отличия. Например, азербайджанский кебаб кокандцу показался вкуснее, чем туркестанский. А к местному плову, где зирвак готовили отдельно от риса, он не мог привыкнуть. Но это было незначительным по сравнению с его ожиданиями в стране, где каждый день Кенан открывал для себя что-либо новое. К примеру, за время пути, проезжая через безводную Гобустанскую степь, Кенан многое узнал о Ширване, о его истории, жителях и правителе – ширваншахе Ибрагиме. Многое он узнал от старца, ведущего затворническую жизнь в пещере, вблизи села Мараза.

Кенан узнал, что со времён монгольского нашествия, чёрные тучи покрыли небо Ширвана, страдавшей как от пожара войн, так и от голода и болезней. Население некогда богатой и многолюдной страны сократилось вдвое. Монголы до основания разрушали города, вытаптывали нивы, засоряли каналы, сжигали пашни, рубили сады, виноградники под пастбища. Торговля замерла, лучшие ремесленники были угнаны в Монголию, а учёные и поэты либо убиты, либо брошены в зинданы. Всё это продолжалось до тех пор, пока чаша народного терпения не переполнилась.

Тогда самые уважаемые аксакалы и знатные беки, посовещавшись между собой, решили передать трон ширваншахов, потомку эмиров Дербента, Сеид Ибрагиму. Сам Ибрагим в то время скрывался под видом райята в окрестностях Шеки. Ради спасения Ширвана ашрафы поехали к нему.

Они отправились к Ибрагиму с шахскими конями, что было знаком власти, и нашли его спящим под деревом недалеко от вспаханной пашни. Они повели себя как шахские слуги, установили зонт над его головой, а затем отошли в сторону, дожидаясь его пробуждения. При пробуждении, они приветствовали его и дали клятву верности – бейат. После этого его привезли в Шемаху и посадили на трон ширваншахов. Произошло всё это три года тому назад.

Однако небольшой, только-только начавший восстанавливаться после долгой анархии Ширван, не мог противостоять силе джахангира Востока. Того, который подобно огненному смерчу прошёлся по всему Туркестану и Ирану, и остановился у границ богатого Азербайджана. Для Тимура Азербайджан был лакомым куском, бесценным алмазом в короне его многочисленных завоеваний.

Видя явную несоразмерность сил, не желая подвергать исстрадавшийся народ Ширвана новым бедствиям, благоразумный ширваншах принял трудное решение: он лично явился в ставку Великого Эмира в Султание. На этот шаг его сподвигло и то обстоятельство, что с севера Ширвану угрожали ханы Золотой Орды. Три года назад хан Тохтамыш совершил набег, дойдя до Тебриза. Выбирая меньшее из двух зол, дальновидный шах отдавал предпочтению Тимуру.

Ибрагим велел произнести в Шемахе пятничную хутбу на имя Тимура. Затем он отчеканил монеты на имя Эмира, после этого прибыл к нему с богатыми дарами. По древнетюркскому обычаю количество преподнесённых даров по каждой вещи должно было составить девять, однако число рабов оказалось восемь. Когда у него спросили причину этого, ширваншах ответил: «девятый я сам». Довольный таким ответом Тимур признал Ибрагима правителем Ширвана, и повелел наследникам беречь его потомков. Таким образом, ширванская земля избежала разорения.

● ● ●

Шемаха стояла в сердце гор, как драгоценная чаша, обрамлённая изумрудными холмами. С юга доносились ветры, напоённые запахом полыни и луговых цветов, а с востока и запада тянулась пыль караванных путей.

Дворы в городе были выложены мраморными плитами, омытыми весенними ливнями. Между домами росли гранаты, алыча и чинары, чьи листья шелестели под ветром так, словно тысячи невидимых ладоней молились о спасении Шемахи от землетрясения. Ибо город был печально известен частыми землетрясениями. Однако каждый раз город вновь отстраивался, становясь краше прежнего.

Шемаха жила поэзией. В её чайханах, расположенных в квартале Сарыторпаг, звучали рубаи Фелеки Ширвани, касыды Хагани и газели Насими, несущие тоску по недосягаемой Любви. Здесь знали цену мудрому слову, каждый камень хранил отголосок стиха. Поэзия была в чести даже в стенах величественной Джума мечети – одного из самых старых мусульманских храмов в Азербайджане. С высоты купола этой мечети можно было разглядеть башни крепостей Гюлистан и Гала Бугурд.

Особое место в жизни города, несомненно, занимал огромный базар, бывший старше самого Великого Шёлкового пути. На прилавках радовали глаз узорами карабахские ковры, у ювелиров переливались драгоценные камни, у кузнецов стучали молотки, холодным способом отливая нержавеющий металл.

Среди посуды, которой торговали на базаре выделялись изделия из лужёной меди с тонкой чеканкой, изготовляемые искусными мастерами из горного селения Лагич, расположенного в десяти фарсахах к северу от Шемахи.

На городском базаре также торговали прославленными на весь мир местными сортами шёлка, считающимися лучшими на свете. На весь мир были прославлены знаменитые кялагаи – азербайджанский женский головной убор, представляющий собой шёлковый платок из некрученых нитей с набивными узорами в форме бута.

В соседнем квартале торговали лошадьми. Рынок был наполнен цокотом копыт и ржанием животных. Остро пахло конским пóтом и навозом. Каких только нельзя было увидеть здесь скакунов. Статные арабские, туркменские кони, не уступающие им порывистые скакуны с кавказских гор и быстроногие мерины из анатолийских степей. Также продавались одногорбые верблюды из аравийских пустынь.

● ● ●

Только прибывший вместе с купеческим караваном из Баку кокандец вместе с путниками спешил посмотреть на торжественный въезд шаха в город. Пройдя ворота второй стены, отделявшей пригород от внутреннего города – шахристана, путники свернули с шумной улицы на безмолвную площадь, окружённую арками мечетей и медресе. Здесь на площади проходила торжественная молитва. Ряды молящихся, выровнявшиеся, как строки священной книги, стояли неподвижно, следя за движениями седобородого имама. Молящиеся то поднимали вслед за ним ладони к ушам, произнося «Аллаху Акбар», повторяли аяты из Корана, то сгибали спины в поклоне. Когда имам опускался на колени, склоняясь лбом к земле, тысячи людей повторяли за ним его движения.

Большинство молящихся были суннитами. Но среди них встречались и шииты, которые склоняли лбы не к земле, а к специальной печати, мохур, изготовляемой из земли Кербела. След мохура оставлял чёрные отметины на лбах молящихся. В отличие от других мусульманских стран, в Ширване, как и во всём Азербайджане в целом, не было противостояния между различными мазхабами.

Тем временем, большая часть города ожидала торжественного прибытия свиты шаха Ибрагима. Вскоре глашатаи возвестили о прибытии ширваншаха.

Городские ворота раскрылись, на откормленных жеребцах пара за парой стали выезжать всадники в полосатых кафтанах, со сверкающими золотом саблями. Шах Ибрагим, дородный и величественный, в красном одеянии, в белой чалме на голове, украшенной сверкающими алмазными нитями, сидел на белоснежном иноходце с богатой сбруей. Малиновый парчовый халат правителя, пояс и сабля, украшенные яхонтом, блестели на солнце. Впереди скакал знаменосец с шахским тугом.

Встречные падали ниц, склоняясь головой до земли. Они не имели права взглянуть на правителя. Купцы, услыхав рёв труб и грохот барабанов, вытаскивали из лавок ковры и расстилали их по пути следования ширваншаха.

Ибрагим привык к восхвалениям. Его равнодушный взор скользил по спинам, склонившимся к копытам его коня. На его опухшем от бессонницы лице нельзя было ничего прочесть. Перед воротами дворца придворные в праздничных халатах взяли под уздцы коня. Ширваншах соскочил с седла на разостланную перед ним ковровую дорожку. Затем он поднялся на ступени террасы с тонкими резными колоннами и, пройдя мимо согбенных спин придворных, вступил в покои дворца. Перед ним вырос евнух с одутловатым лицом. Низко поклонившись, он вполголоса пробормотал пару слов. После чего шах направился во внутренние покои дворца.

Шах сделал несколько шагов вперёд. В полумраке комнаты с отполированными деревянными стенами и решетчатыми окнами светилась золотой парчой фигурка. Эта была любимая наложница Ибрагима, родом из северных земель. Она часто развлекала шаха рассказами про приключения Джыртдана и Тепегёза, пела ему задушевные песни, читала отрывки из «Китаби Деде Коркуд» и поэм Низами.

Немудрено, что знающий цену прекрасному, шах предпочитал эту красавицу остальным жёнам. Поэтому, когда евнух сообщил ему о том, что у хатун есть для его величества важное сообщение, он первым делом направился в её покои.

Приглашение шахской любимицы действительно было не напрасным. Так, во время отсутствия шаха во дворце бдительные служанки его старшей жены, матери наследника, заподозрили в странном поведении одну из невольниц. Проследив за ней, выяснили, что оказывается эта девица тайком встречалась с писцом из шахской канцелярии. Наложница передавала ему послания, где сообщала о новостях, слухах во дворце. А писец, в свою очередь, передавал эти сведения на базаре дервишам, которые, как выяснилось, оказались шпионами (джасус) ардебильских шейхов. Эта весть, подкреплённая доказательствами, заставила шаха призадуматься.

● ● ●

Город Ардебиль был духовным и политическим центром тариката Сефевийе, возникшего полвека назад. Его шейхи, основатель Сефиэддин и сын Садраддин Муса расширяли владения, приобретая земли вокруг Ардебиля; создавали армию из преданных суфиев; формировали органы управления; использовали дервишей, отправляя их в качестве своих тайных агентов в сопредельные страны.

Однако главным оружием тариката были финансы. Умело пользуясь услугами богатых еврейских ростовщиков, находившими безопасный кров в Ардебиле, они при их посредничестве ссужали мелких и средних беков, купцов и улемов золотом. Благодаря деятельности, запрещённой в Коране, как греховной, шейхи разбогатели за короткий срок. Настолько, что начали выдавать ссуды, обходя запрет такими приёмами, как продажа с наценкой и совместный вклад, даже правителям соседних земель. Некогда одним из таких должников был сам ширваншах.

На заре своего правления ввиду пустой казны, необходимости восстановления разрушенной страны, а также на содержание армии Ибрагим был вынужден занять у шейхов приличную сумму. Благодаря разумной политике, он смог рассчитаться с долгом раньше срока, что не устраивало шейхов. Ибо находящийся в зависимом положении северный сосед был для них менее опасен, чем процветающий.

Подобно детёнышу льва, только набирающий силу Ибрагим, чтобы ограничить пагубное влияние южных соседей, решил противопоставить им суфиев хальветийя, которые расстраивали козни джасусов. Но шахская казна не могла соперничать в богатстве с ардебильской. Шах не мог себе позволить испортить отношения как с Джаларидами, так и с Тимуром, покровителями Сефевидов.

Именно для этой цели в Шемаху был отправлен Кенан Фергани. Его знакомство с устройством державы Тимура, осведомлённость о намерениях Эмира и знание языков, сыграло свою роль, когда Садраддину Азаму понадобился посол к шейхам. Благородное происхождение, манеры, образованность и умение, как очаровывать, так и убеждать собеседника, стали счастливой звездой кокандца.

Однако сам Кенан лишь смутно подозревал об истинной цели своего приезда в Шемаху, строя по этому поводу разные догадки. Лишь на следующий день, когда запыхавшийся нукер велел ему пойти вместе с ним к Садраддину, он предположил, что шейх-уль-исламу понадобились не привезённые им подарки, а он сам.

● ● ●

Золотистого цвета флаг с изображением меча и льва гордо развевался на ветру рядом с шахским дворцом. Флаг берегли знаменосцы – байрактары, в обязанности которых вменялось держать священный символ Ширвана в надлежащем порядке. К древку флага был прикреплён бунчук из конских хвостов – знак шахской власти.

Кенан с нукером прошли через ворота, украшенные мозаикой из бирюзовой и золотистой плитки. На арке ворот тонкой куфической вязью были выгравированы слова Аят уль-Курси и 99 священных имён Аллаха – Асма-уль-Хусна. Ворота вели в просторный двор, вымощенный плитами из белого мрамора, чередующегося с чёрным базальтом, образуя узор в форме шахматных клеток.

Пройдя двор, путники вошли в зал дворца, резной потолок которого наверху суживался овальным куполом, крытым зелёной глазурованной черепицей. Стены были выложены нефритовой майоликой с растительными орнаментами. Между плитками мерцали линии сусального золота, а у подножия стен тянулся пояс из резного мрамора с каллиграфией – изречениями из Корана и стихами Хагани.

Витражные окна из цветного стекла (шебеке), присущие апшерон-ширванской архитектурной школе, создавали ощущение сказки: при свете дня залы озарялись красными, синими, янтарными и зелёными бликами, переливы которых ложились тенями на пол и стены зала, словно живые узоры.

Вдоль стен стояли низкие диваны, обтянутые бархатом и парчой, с шёлковыми подушками. На одном из диванов восседал шейх-уль-ислам. Его небогатая одежда, лишённая каких-либо украшений и знаков отличия была более чем скромна, что поначалу удивило Кенана. Вскоре кокандец понял, что шейх был суфием не только по титулу, но и по образу жизни. Рядом с ним не было никого кроме чернокожего слуги с кольцом на носу, который, положив поднос с чашкой чая и блюдо с халвой на резной столик, отошёл в сторону, ожидая от господина новых распоряжений.

Не обращая внимания на приветственные фразы кокандца, шейх знаком руки попросил его отдать ему деревянный кяшкуль, торчавший из-за шерстяного пояса. Удивлённый Кенан выполнил просьбу, а когда Садраддин отодвинул, незаметно вдетые друг в друга две половинки, то его удивление возросло вдвойне. Оно выросло больше, когда шейх вынул из их внутренности, сложенный вчетверо кусок бумаги, на котором было написано лишь два слова: «Верь ему», написанные от руки старца из Пираллахы. Только теперь Фергани понял истинную цель приезда в Шемаху.

Немногословный визирь, буравя Кенана пронзительным взглядом, в сжатых выражениях объяснил ему суть задачи. Кенану необходимо было отправиться в качестве посланника ширваншаха в Ардебиль, ко двору Сефевидов, и пробыть там до тех пор, пока он не добьётся заключения союза между ними и Ширваном.

Кенан понимал, что превратился в мишень. Его, как иностранца выбрали не только из-за талантов, но и потому, что им можно было пожертвовать. Для шаха каждый подданый был ценен, он не желал подвергать их риску. Тогда как Фергани для него был чужаком, кого можно было бы отдать в руки врагов в случае неудачи.

С другой стороны, этому неожиданно выпавшему на его долю зигзагу судьбы Кенан радовался как никогда. Во-первых, после долгих лет он получал возможность прибыть к ардебильским шейхам в качестве посла ширваншаха. Тем самым, мог бы осуществить заветную мечту: раскрыть тайну «Света Тени». Во-вторых, доверие, которое ему оказывал шах, давала возможность продемонстрировать свои таланты, увидеть новые края, и наполнять сосуд любознательности новыми знаниями. Как говорилось в хадисе: «Ценность человека в этом мире заключается в степени его полезности для других людей». Сам Аллах, предначертающий судьбы творений на небесных скрижалях – лавх аль-махфуз – указывал ему верный путь.

● ● ●

Вечером следующего дня тот же самый нукер сообщил Кенану, что ширваншах Ибрагим оказывает ему честь принять его за завтрашним обедом во дворце. От волнения Кенан всю ночь не сомкнул глаз, ворочался с бока на бок на своём тесном ложе в караван-сарае, думая о предстоящей встрече. Отоспавшиеся соседи застали его утром с покрасневшими глазами и осунувшимся лицом.

В полдень, когда с минаретов города послышался азан к молитве зухр, за ним заехали два молчаливых шахских нукера, больше похожих на сказочных богатырей на лошадях с богатой сбруей. Они велели ему следовать за ними.

Его повели через анфиладу множества комнат и галерей с низкими дверными проёмами до тронной залы. За тронным залом находились прохладные галереи, ведущие в эндерун. Галереи были обрамлены арками со сталактитовыми сводами (мукарнас). Стены украшали охряные росписи и изображения цветущих деревьев и птиц. Здесь нукеры оставили Кенана у окна, выходящего в сад.

В задней части дворца, примыкающего к склонам Лянгябизского хребта, был разбит сад, где журчали фонтаны, росли миндальные деревья, а по краям дорожек благоухали заросли роз и шиповника. В воздухе витали ароматы ладана и амбры. В центре сада был вырыт бассейн, окружённый тенистыми ивами и буками. В воде, поступавшей в бассейн из ручья в Пиркули, плавали рыбы и лебеди.