Вспоминалки

В Торгпредстве было много сильных шахматистов: перворазрядников и кандидатов в мастера. В комнате, соседней с отделом кадров, где я сидел, работал заместитель Торгпреда по экономическим вопросам, который часто брал меня на переговоры в разные министерства. Иногда он специально приходил в офис поиграть в шахматы во время моего ночного дежурства. В армии было иначе. В одном чемпионате среди советских специалистов службы главного инженера зенитно-ракетной бригады я набрал 10 очков из 10, в другом — 9 из 10 (советник главного инженера красиво пожертвовал фигуру). Первые два месяца я жил в Дамаске без семьи в многокомнатной квартире, которая использовалась как гостиница. К нам по вечерам часто заходил незнакомый мне по службе полковник, сильный шахматист. Каждый раз мы играли две партии с одинаковым результатом 1:1 (подобно заданиям в шахматных этюдах: «Белые начинают и выигрывают»). В любом случае хочется подчеркнуть демократичность этой древней игры, где не имеют значения ни должности и звания, ни большая разница в возрасте.

Среди сирийцев иногда встречались хорошие шахматисты. Раз мы сыграли с капитаном инженерной службы, свободно говорившим по-русски, показательную партию. Офицеры командного пункта зенитно-ракетной бригады столпились вокруг нас, чтобы за него поболеть (советника с нами не было), и в результате упорной борьбы я проиграл. Однажды меня пригласил к себе в отдельный домик подполковник-особист, начал комментировать мои ходы в духе: «Это игра бедных», но в результате получил мат. Главный инженер бригады, тоже подполковник, которого я несколько раз победил, просто возненавидел меня и мстил (словесно) все два года моей срочной службы.

Работая в Торгпредстве, я иногда ходил в Шахматный клуб имени Карпова при Советском культурном центре в Дамаске. Большой зал, около сорока столов с шахматными комплектами, но без часов. Обычно против меня играл не один соперник, а целая толпа консультантов. Я притворялся, что не знаю арабского, и слушал, какие ходы они обсуждают. Раз кто-то громко сказал:

— Тут один иностранец хорошо играет в шахматы.

Подошёл молодой человек и довольно быстро меня обыграл. От второй партии он отказался. Позже выяснилось, что он — член сборной Сирии по шахматам. Потом я наблюдал, как он анализировал партию из журнала с единственной в зале девушкой-шахматисткой.

Шахматные книги на русском языке, наряду с другими, продавались во многих городах Сирии. Были и местные, довольно простые книги на арабском, где объяснялся смысл каждого хода, начиная с дебюта. Единственное неудобство — сложная описательная нотация, аналогичная той, которая долгое время использовалась в английской, испанской и французской литературе. Нужно было карандашом подписывать ходы в простой алгебраической нотации. Эти книги у меня не сохранились, зато есть несколько английских с описательной.

Продавались свежие югославские «Шахматные информаторы» и нидерландские ежегодники New In Chess. Свой первый «Информатор» я купил именно там, в Хомсе, в 1983 году.

«Не ори!»

В младших классах у нас был струнный оркестр, и я оказался одним из немногих, кто ничему в нём не научился. Что касается пения, непререкаемым авторитетом у нас был мой приятель, который с детства обладал прекрасным голосом и слухом. Правда, однажды его мама, присутствовавшая на нашем утреннике и слышавшая, как я пою вчетвером с другими ребятами, сделала мне комплимент, сказав, что мой голос заметно выделяется среди остальных. Со слухом у меня поначалу были проблемы, и я молча завидовал своему приятелю, который мгновенно запоминал любой незнакомый мотив и мог точно его пропеть. Скоро в нашем классе появилось несколько гитаристов, которые учились друг у друга, переписывая аккорды в школьные тетради в клетку, разрезанные надвое — так было удобно складывать и носить с собой в кармане. В автобусе под звуки гитар уже пело несколько ребят, но в качестве первого голоса всегда выступал мой приятель. В отличие от обычной школы, у нас в интернате было больше свободного времени, которое мы проводили вместе. Какой-либо допинг, чтобы начать петь, нам не был нужен. Раз мы вбежали в городской автобус возле интерната и начали громко петь а капелла песню Тухманова «Это Москва»:

«Я ещё найду лучшие слова для тебя, моя столица,

Мне в любом краю радостно, Москва, знать, что я твоя частица.

Прямые проспекты и башни старинные — это Москва,

Громады высотных домов и Неглинная — это Москва.

И звёзды салюта над площадью Красною — это Москва, это Москва,

И все мы, похожие чем-то и разные, — это Москва».

И тут стоявшая рядом женщина сказала мне:

— Не ори!

На даче мы со старшей сестрой дуэтом пели полный репертуар «Самоцветов», «Поющих гитар», «Весёлых ребят», «Песняров» и «Цветов», чем сильно досаждали соседям.

В студенческие годы, на каникулы, мама упомянутого приятеля две зимы подряд отправляла нас вместе в пансионат, считая, что так будет для него безопаснее. Вели мы себя вполне благопристойно и даже только вдвоём удостоились приглашения на посиделки отдыхавших там студенток из разных вузов. Мы пели им а капелла на два голоса (я, как всегда, был вторым) песни с только что вышедшей пластинки Давида Тухманова «По волне моей памяти». Особенно неплохо звучала эта:

«Так, между ив я шёл, свою печаль сопровождая,

Сумрака вуаль последний затуманила багрянец

Заката и укрыла бледный глянец

Кувшинок в обрамленье тростника,

Качавшихся под лепет ветерка».

В «Интуристе» арабы, которые сами очень музыкальны и даже возят с собой национальные инструменты, часто просили меня петь. В соединении с микрофоном гида-переводчика это звучало вполне достойно. Однажды я спел несколько песен по дороге из Пулковского аэропорта в Ленинград, и растроганная местная переводчица сказала мне:

— Я в шоке.

Через несколько месяцев я снова столкнулся с ней в гостинице «Прибалтийская», поздоровался и получил неожиданный ответ:

— Вы ошиблись: мы сёстры-близнецы.

Когда я работал в одном из управлений Генштаба Вооружённых сил СССР, я как-то по просьбе женщин спел песню «Самоцветов» «Не повторяется такое никогда». Девушка, недавняя школьница, чуть не заплакала, а женщина с параллельным музыкальным образованием заявила, что её надо петь медленнее. Дальше продолжать пение мне расхотелось.

Во время второй загранкомандировки в Сирии мой голос из-за многочасовых устных переводов стал быстро садиться, и петь я почти перестал. Зато что-то произошло с моим музыкальным вкусом. Раньше мне нужно было прослушать песню несколько раз, чтобы понять, что она мне нравится, а теперь я это делаю с первого раза.

Несуны

Когда я учился в девятом классе, меня с приятелем включили в группу школьников, которая должна была поехать на кондитерскую фабрику имени Бабаева. В неё вошли девчонки из двух десятых классов, три учителя и мы. Наш общий приятель вручил нам массивный портфель, куда мы планировали сложить трофеи. Но на проходной фабрики его отобрали, а перед осмотром цехов на всех надели белые халаты с застёжками на спине и смешные чепцы.

Однако скучать нам не пришлось: всюду нас угощали конфетами, шоколадками, карамелью, часть которых мгновенно заполнила карманы брюк и путавшихся в ногах белых халатов. Через минуту все изменились до смешного: раздутые от сладостей карманы, спрятанные за пазухой коробки ассорти, руки и лица, перепачканные шоколадом. Во рту стоял сладкий привкус. Мы весело толкались среди огромных чанов с жёлтой тягуче-липкой начинкой карамельных конфет и тёмно-коричневой шоколадной массой. Экскурсия подошла к концу, и здесь предстояло новое испытание — пройти осмотр на выходе. Мы тщательно замаскировали в раздувшихся куртках и пальто коробки конфет, перевязав их нитками, которые из своих сумочек достали десятиклассницы, и заполнили шапки шоколадными зайчиками. Потом осторожно вышли через проходную фабрики, стыдливо опуская глаза при встрече с дежурными в красных повязках. Думаю, они не стали нас досматривать, зная, что мы из интерната.

На мосту мы с радостными возгласами начали освобождать карманы. Нам с приятелем удалось заполнить сладостями целый портфель. В интернате мы одну часть раздали своим товарищам, а другую запрятали в тайники, которые на следующий день были конфискованы так называемой «продразвёрсткой» остальных учеников класса.

«Дмитрий Иванович»

В том же девятом классе меня с двумя приятелями и одной девчонкой сняли в субботу с двух последних уроков и отправили на олимпиаду по химии в одну из школ нашего района. Через час мы сидели в ярко освещённом классе и ломали голову над какими-то сложными химическими реакциями. Сказать по правде, мы не воспринимали наши задания всерьёз, шутили и смеялись. По классу, вдоль парт, ходил симпатичный студент с длинными волосами и успокаивал нас. К величайшему удовольствию мы заметили неожиданное внешнее сходство этого молодого человека с Дмитрием Ивановичем Менделеевым, подозвали его к нашей парте и посоветовали ему отпустить бороду для полного сходства с великим учёным. Он смеялся, сердился, но мы не умолкали.

— Дмитрий Иванович, у вас есть логарифмическая линейка? — спросил его кто-то из ребят.

Студент с загадочным видом вышел, и спустя некоторое время класс разразился звонким смехом. В дверях неожиданно появился конец гигантской логарифмической линейки, а за ней — согнувшийся под тяжестью своей ноши «Дмитрий Иванович» (помните «транспортир большой деревянный»?).

Два часа я мучился с олимпиадными заданиями, затем поставил вместо ответа на последний вопрос короткое «Бутлеров решит», сдал работу и вышел вместе с хихикавшей одноклассницей. Через пять минут мы снова ворвались в аудиторию:

— Дмитрий Иванович, краткий справочник по химии, в парте, открытый…

Класс зарыдал от смеха, и под общее веселье мы вышли в коридор, оставив улыбавшегося студента с длинными кудрями и кучу черновиков, испещрённых химическими формулами. В метро мы расстались на Кольцевой. Я занял свободное сиденье в углу вагона и где-то через час был дома.

Угнетённая словесность

В начальной школе большинство уроков у нас вела молодая и красивая учительница с причёской «бабетта». Она была весёлой и энергичной, проводила утренники, разучивала с нами песни и речёвки. Поощряла свободное творчество, на переменах читала мои рукописные романы вслух и исправляла ошибки. Когда мы писали изложения, я превращал их в красочные рассказы с сюжетом, героями и прямой речью. К сожалению, после четвёртого класса её командировали в ГДР преподавать в школе для детей загранработников.

Новая учительница сначала снисходительно отнеслась к моему отрицательному отзыву на книгу Аркадия Гайдара «Школа». Это была олимпиада по литературе, куда она посадила меня с учениками на год старше. Я написал отзыв длинными толстовскими периодами — одним предложением на пять страниц. Но в шестом классе моё сочинение на свободную тему ей не понравилось по идеологическому содержанию. Она отправила его на рецензию учителям старших классов, которые дружно поставили мне тройку, хотя в нём не было ни одной ошибки. С тех пор все сочинения я писал только по учебнику.

Она стала нашей классной руководительницей вплоть до выпускных экзаменов. Мы занимали кабинет русского языка и литературы, где были свой телевизор и проигрыватель. На большой перемене он заполнялся зрителями, столпившимися возле экрана и даже стоявшими прямо на стульях и партах для лучшей видимости. Но когда появлялась классная руководительница, лишние выдворялись за дверь.

— Итак, ребята, запишите мою мысль, — говорила она, заглядывая в заметки, извлечённые ею из разных учебных пособий. — Так, что там делает тяжёлая артиллерия, почему ничего не записывает?

Так она в общей массе называла плохих учеников, которых окрестила другим почётным именем — «отличники». На уроках литературы подчас было нестерпимо скучно, поэтому каждый тихо занимался своим делом. Изредка кто-то выходил к доске и томился возле учительского стола, вспоминая трудноперевариваемые параграфы учебника, или классу предлагалась серия вопросов из дидактического материала. Сочинения обычно писали в гробовой тишине, а закончив, толпились в коридоре у дверей и распевали в унисон на известный мотив из фильма «Деревенский детектив»:

Достоевский! «Это ж, понимаете, смешно. Ха-ха-ха-ха».

У меня был недостаток — я не умел декламировать стихи наизусть, поэтому на уроках литературы часто попадал в неловкое положение, когда меня вызывали к доске читать поэзию. Я понимал и любил стихи, более того, сам сочинял их, но, произнесённые вслух, они звучали бесцветно и монотонно. Стоило мне читать с выражением, как я тут же сбивался, забывая текст. Поэтому я думал, что мне повезло, когда на выпускных и приёмных экзаменах мне не попался билет о каком-нибудь из наших поэтов. И ничего не изменилось до сих пор. Я дважды участвовал в чтении своих стихов в Малом зале Центрального дома литераторов и делал это по бумажке. Впрочем, так поступало большинство чтецов.

«Под сенью девушек в цвету»

Когда я учился в первом классе, к каждому из наших мальчиков приставили шефа — девушку из восьмого. Нам они казались совсем взрослыми и необыкновенно красивыми. Они гуляли с нами в лесу, играли и заботились о нас. Мы воспринимали их как вторых мам или старших сестёр, а может, даже были в них влюблены. В конце второго класса девушка, которая опекала меня, решила перейти в другую школу. Она пришла ко мне попрощаться после отбоя, подарила красочную книжку «Кот в сапогах» на французском языке и поцеловала в щёчку.

Поскольку моя сестра старше меня на два года, мне приходилось общаться с её подругами. Когда после первого класса мы вместе поехали с ней в ведомственный пионерлагерь, я не вылезал из её группы, на что мои вожатые махнули рукой. Через месяц сестра уехала в Москву, а я остался, однако её девчонки продолжали опекать меня. За оградой лагеря, в доме отдыха, в это время находился муж моей двоюродной бабушки. Я попросил его, чтобы меня тоже забрали домой. Когда в тёмном кинозале во время просмотра фильма я услышал свою фамилию (потом на хозяйственном автобусе меня отвезли в Москву), я сидел рядом с выходом, на коленях у одной из бывших подружек сестры.

Дачу мы тоже снимали ведомственную, в одном и том же месте. За стенкой, на втором этаже, жила семейная пара — родители трёх взрослых дочерей. Младшей, с тихим, несколько беспомощным голоском и красивой, было двадцать лет. Четыре года она не замечала меня среди дачной детворы, а потом вдруг обратила внимание (в седьмом классе я уже начал отращивать длинные волосы) и даже призналась моей бабушке, что, если бы я был постарше, начала бы ухаживать за мной. Однажды она увидела меня в поле возле дачи и предложила поехать с ней на другую станцию купаться. Там мы расположились на диком пляже. Вначале она стеснялась раздеваться, потом мы устроились на взятом с собой одеяле. Мы не купались, а просто загорали и разговаривали. Я знал, что девушек надо развлекать. Поскольку я много читал книг не по возрасту, мне не составляло труда говорить на любые, в том числе взрослые, темы. Короче, я усиленно развлекал её и даже спел по её просьбе несколько песен. При этом я сильно не обольщался, понимая, что она взяла меня на речку в качестве телохранителя, но всё равно было приятно.

Затем соседка позвала меня с сестрой на танцы. Для этого нам пришлось, минуя несколько дачных посёлков, пройти три километра до следующей станции. Вначале я чуть не ввязался в драку с каким-то хулиганом, который сделал замечание в адрес моей сестры. Он был обрит наголо, как будто только что отсидел пятнадцать суток, и года на три старше меня. Тогда сестра подошла, сказала, что я — её брат, и увела меня от него. Потом мы весело танцевали (тогда в моду среди молодёжи входил танец «7:40») и поздно ночью пришли домой, вызвав неудовольствие мамы. После девятого класса мы отдыхали на ведомственной даче, которая находилась на другой железнодорожной ветке, а вернувшись на прежнее место после десятого, я встретил нашу соседку на улице, уже в интересном положении. За это время она вышла замуж и больше со мной не общалась.