Вспоминалки

— Это правда, что вы во втором классе написали роман? — спросил меня следователь.

— Да, правда, — ответил я.

— Потом пробовали что-то писать?

— После армии разослал в редакции разных журналов пять рассказов, но везде мне отказали.

— А почему?

— Сказали, что они безыдейные.

Потом следователь упомянул фамилии ещё нескольких однокашников. Ни разу не задав мне прямого вопроса о том, что я знаю об интересовавшем его деле, он вдруг сказал:

— Судя по всему, вы не хотите нам помочь.

— Но я не видел его со дня окончания школы, — быстро ответил я.

— Нет, он был на вашей встрече одноклассников пять лет назад.

Это правда, но в квартире упомянутой одноклассницы было столько народу, что я даже не запомнил всех, кто там присутствовал. Ничего не добившись от меня (в интернате за всякое фискальство устраивали тёмную, да и представьте себе на миг, как Кюхельбекер идёт к директору Царскосельского лицея доносить на Дельвига), следователь подписал мой пропуск, и я пошёл домой. Позвонив однокласснице (к сожалению, она вскоре умерла), я узнал, что её тоже вызывали на Петровку, 38. Там побывал ещё один наш однокашник, которого милиция, не найдя дома, срочно привезла с дачи. Как-то одноклассница помогала ему с разменом квартиры после развода, а меня она однажды попросила помочь её другу с продвижением скульптурных работ, и я связал его с одним знакомым журналистом, писавшим об искусстве.

Однокласснику дали шесть с половиной лет с отбыванием наказания в колонии строгого режима, но оставили в Москве. Тот, кто навещал его, сказал, что в камеру ему привезли глину, и теперь он лепит там начальников.

Как я не стал вторым Галуа

Наверное, я полюбил математику благодаря нашему учителю, который к тому же был очень сильным шахматистом. Раз он дал нам сеанс одновременной игры вслепую на четырёх досках. Спустя год, в шестом классе (напомню, что я научился играть в шахматы только в пятом), теперь уже в обычном сеансе на двадцати досках для всей школы мне удалось одержать над ним победу. Математик был большим оригиналом. Иногда в классе происходили такие диалоги:

— Поставьте «два», я распишусь.

— За что?

— «За что?» спрашивают в милиции. У меня спрашивают: «Почему?»

— Почему?

— Ко мне обращаться то-о-лько по математическим вопросам.

Если, например, во время урока у кого-то падала на пол точилка, он немедленно реагировал:

— Кто уронил чернильницу? У меня музыкальный слух.

Во время ночного дежурства по интернату он будил нас следующим образом:

— Подъём, отцы, вставайте. Сегодня на завтрак у нас кар-р-манная каша.

Такое обращение к мужской половине класса у него содержалось и в обычной фразе:

— Обижаешь, отец, обижаешь.

И ещё одно, глубоко философское высказывание:

— Все мы ошибаемся, только этим мы похожи на гениев.

В конце учебного года он освободил меня от своих уроков, и я в течение мая разгуливал по лесочку, находившемуся на территории нашего интерната.

В седьмом классе у нас появился новый учитель математики, обладавший уникальной памятью, но несколько педантичный. Время от времени он низко наклонялся над учительским столом, вытянув указательный палец руки, и, грозно посмотрев на какую-нибудь оробевшую девочку, называл вначале её имя, а после недолгой паузы — фамилию её тёзки, сидевшей в другом конце класса. Во время контрольной он любил подбадривать учеников неизменной фразой: «Время движет стрелки золотые».

— Ну, неплохо сказал, неплохо, правда, неве-е-рно, — с особым ударением на последнем слове говорил он кому-нибудь из ребят, вызванных на уроке к доске. — Ты был бы умным мальчиком, если бы не был дураком (какая логика!). Это же артель «Напрасный труд». Ты не ра-бо-та-ешь! Вызываю к доске — отец дьякон, деньги на кон! И в какой тетради на парте ты оставил свои знания — в коричневой или голубой? Вижу, что не помнишь. Та-а-к, здесь у нас медвежий угол. Откуда ты получил этот квадратный корень? Как «мудрец перед Дадоном, стал и вынул из мешка Золотого петушка». Какие сопряжённые? Ну-ка, может быть, я издалека не вижу, — он вставал, лицо его с очками, болтавшимися на самом кончике носа, вытягивалось. — Нет, вроде бы так, не ошибся. А ну, сотри скорее, чтобы никто не увидел.

Затем он садился за стол и выдавал что-то явно не из классики:

Славу в детстве много били

По неокрепшей голове,

И в голове его извилин

Оказалось только две.

Никто из учеников не воспринимал это всерьёз, наоборот — слушали с восторгом. Я же, начитавшись популярных книжек Я.И. Перельмана по арифметике и алгебре, мечтал о математических открытиях. В пятом классе я придумал способ вычисления площади круга и объёма шара, вписав их в квадрат и куб соответственно, а также способы быстрого деления и умножения в уме чисел на 5. В шестом классе, когда алгебру у нас вела женщина, я обнаружил в квадратах, кубах чисел и в их разностях определённые закономерности, которые пояснял с помощью правила Гаусса. Свои результаты я показал новому учителю в седьмом классе, но мои «открытия» не произвели на него никакого впечатления. Тогда я не знал, что проявленный таким образом интерес к математике выйдет мне боком в десятом классе, когда он каждый урок вызывал меня к дополнительной доске, в правом углу класса, и заставлял решать сложнейшие задачи для поступающих в вузы. Конечно, они были мне не под силу, и я мог делать это только с его помощью. К тому же я стал пропускать много занятий по болезни и впервые получил за год четвёрки по алгебре и геометрии. Что касается книг Перельмана и других авторов, впоследствии они случайным образом оказались на открытых стеллажах в комнате старшей и средней дочерей. В результате они заинтересовались естественными науками и стали микробиологами.

На третьем курсе института мы должны были сдавать зачёт по предмету «Использование математических методов в гуманитарных науках». Для этого следовало ответить по билету либо объяснить решение одной из пяти предложенных задач на Фортране. Я попросил помочь в этом старшую сестру жены. Нельзя сказать, что сразу понял решение (в какой-то момент она даже стала сердиться), но на зачёте я смог его объяснить. Позднее, по указанию научного руководителя, я сам применил в своей дипломной работе на тему «Порядок слов в арабском прозаическом тексте» (правда, в примитивной форме) математические методы. Я расписал на карточки две тысячи предложений, взятых путём сплошной выборки из нескольких текстов, и в конце каждой главы (дипломная работа получилась очень длинной — 120 страниц, хотя было достаточно 40) указывал частотность случаев прямого и обратного порядка слов.

Потом моя старая любовь к математике (и, конечно, азартность) побудила меня сделать расчёты вероятностей выигрыша во всех известных в советское время лотереях, а также помогла мне в дальнейшем при работе на финансово-экономических должностях в банках и турфирмах.

Командное первенство МГУ

В шахматную команду ИСАА при МГУ я попал не сразу. По окончании первого курса студентов послали на стройку, а несколько человек, в том числе меня, отправили на завод железобетонных изделий. В перерывах между работой мы играли в карты (марьяж) и шахматы. Случайно среди нас оказался перворазрядник, член команды института. Оценив нашу силу игры, он пригласил меня на пятую доску в сборной, а другого однокурсника — на шестую. Таким образом, на командных соревнованиях я сидел после кандидата в мастера и четырёх перворазрядников. Параллельно я дважды, без особого успеха, сыграл в квалификационных турнирах. Однако это не помешало мне во втором полугодии перейти из общефизической группы в Шахматный клуб МГУ. Теперь в конце каждого семестра, во время зачётной сессии, я специально ехал на Ленинские горы, и международный мастер Иосиф Ватников (впоследствии уехал в США), ничего не спрашивая, ставил мне зачёт. Он знал всех игроков клуба пофамильно по отчётам о турнирах и матчах. Это продолжалось два с половиной года — вплоть до окончания четвёртого курса.

Помню, на первой доске команды нашего факультета играл кандидат в мастера из Монголии. Во время матча с журфаком мне говорят: «Смотри, сегодня против нас играет гроссмейстер Сергей Макарычев». Вижу, сидит молодой человек в очках, интеллигентного вида. К моему удивлению, они довольно быстро сыграли вничью. Были ещё два известных шахматиста, которых я застал в то время, — Долматов и Юсупов (оба — с экономфака). Сильные шахматные сборные, имевшие в составе гроссмейстеров и мастеров и претендовавшие на призовые места, в день игры в командном первенстве МГУ освобождались от занятий. Нас — нет (мы были во втором десятке, примерно на 13-м месте; на последнем обычно был факультет почвоведения). Я играл по вечерам, после утренних занятий и выполнения больших домашних заданий в одной из свободных аудиторий. К 18:00 у меня начинала болеть голова, и за доской я соображал плохо, чаще проигрывая. На четвёртом курсе боли временно прекратились, и я выиграл пять партий подряд. После очередной победы капитан сборной института (ныне известный автор этюдов, дважды мастер Карен Сумбатян, ученик Анатолия Кузнецова) спросил меня:

— Ты бланки партий собираешь?

— Да, конечно, — ответил я, но на предпоследнюю командную игру не явился. Она совпала с днём рождения моей старшей сестры.

— Ты мог просто на минуту заехать и сдаться, — ругал меня капитан команды во время последнего, седьмого тура.

Таким образом, я упустил возможность официально получить первый разряд, норму которого уже выполнил, но по правилам, как и сейчас, надо было сыграть в командном соревновании не менее семи партий.

На пятом курсе физкультуры у нас не было: учились только по понедельникам. После Нового года мы перестали ходить на занятия в институте. Я, как и остальные выпускники, сидел дома и писал дипломную работу, время от времени встречаясь с научным руководителем, посещая дополнительные курсы подготовки к Олимпиаде-80 и подрабатывая переводчиком в разных организациях. Потом, будучи в «Интуристе», я записался в шахматный турнир по переписке, но выбыл из него, потому что начал оформляться в загранкомандировку (срочная военная служба в Сирии).

Отряд охраны порядка в бою

Поздней ночью члены отряда охраны порядка (ООП) из десятого класса были разбужены по тревоге. Вначале со сна они не могли понять, что случилось, но, когда прибежали на место происшествия, узнали следующее. В пионерской комнате до полуночи задержались вожатая и воспитательница из шестого класса. Внезапно они услышали чьи-то шаги, в дверь постучали, и в комнату вошёл мужчина. На нём были пальто и тёмные очки. В руках он держал связку ключей, какие-то гвозди, которые, судя по описанию пионервожатой, были отмычками, и небольшой ломик. Его попросили выйти. Он, нахмурившись, произнёс короткое «спокойно!», взвесил в руках железный ломик и ушёл. Вожатая и воспитательница сидели, онемев от страха. Полчаса они боялись выйти, а затем бросились будить ООП. Всё обыскали, но незнакомец исчез, не оставив никаких следов взлома. Конечно, у нас нечего было воровать, за исключением учебного оружия из военного кабинета, но там были сейфы, железная дверь и сигнализация. Но больше всего поразило то, что пионервожатая, два года назад закончившая нашу школу-интернат, узнала в этом незнакомце своего одноклассника-хулигана, который имел уже условные сроки за мелкие преступления.

Основными проблемами, стоявшими перед ООП, были визиты местных головорезов, которые били нам окна и вообще безобразничали. Однажды они пытались угнать наш автобус, вырвав провода из системы зажигания. Когда у них не получилось, они бросили в окно умывальной на первом этаже тяжёлую деревянную скамью, проломив ею раму. Неприятными были также посещения бывших выпускников полубандитского вида, терроризировавших школьников.

В ООП мне и другим ребятам из девятого класса доверили ночное дежурство по младшему корпусу. Обычно мы врывались в спальни малышей, расставляли по углам дерущихся, раздавали им подзатыльники и уходили, водворив на время тишину. Через полчаса, обойдя другие палаты, мы осторожно приближались к дверям той же спальни и неожиданно сталкивались с ватагой первоклассников, выбегавших с гиканьем и смехом из умывальной. С этажами, на которых спали девочки, дело обстояло хуже, потому что они вели себя ужасно и не поддавались никакому внушению. Для них мы специально приглашали грозную воспитательницу, действовавшую своими методами. Тем временем мы дремали на диване этажом ниже, где в маленькой комнатке ради эксперимента поселили двух наших ребят. В своих владениях они ввели комендантский час, захваченных с поличным выстраивали в рекреации шеренгами, а самых толковых заставляли списывать для себя домашние задания с моих тетрадей. Также у наших одноклассников была неприятная привычка сбрасывать спящих малышей с кровати, среди гробовой тишины неожиданно входить в палату и зажигать свет, сопровождая это дикими воплями и перевёртыванием кроватей. Однажды они бесшумно зашли к первоклассникам и переложили в одну постель пять малышей, которые, проснувшись утром, не могли понять, как они в ней очутились. Однако через два месяца эксперимента наших ребят выселили с этажа, так как выяснилось, что они заставляли третьеклассников стирать им носки.

Всё это делалось ради хохмы, хотя внешне и напоминало дедовщину в армии. Но это не значит, что все бывшие деды поголовно становились преступниками. За небольшим исключением из нас вырастали вполне законопослушные граждане.

Командное первенство Генштаба ВС СССР

Работая в одном из управлений Генштаба, я дважды участвовал в первенстве своего отдела. В обоих победил сильный шахматист, такой же служащий Советской Армии, как и я. Он любил играть защиту Оуэна, что побудило меня написать первую статью для журнала «64 — Шахматное обозрение» именно об этом начале (см. вспоминалку «Доморощенный теоретик»).

Во время обеденного перерыва, спускаясь и поднимаясь на лифте, я видел, как на третьем этаже одна и та же компания играет в блиц. Однажды я вышел и стал наблюдать. Все ушли, а один из шахматистов остался. Странно звучит, но до этого я ни разу не играл в блиц. По природе я тугодум и часто бываю не в ладу со своими нервами, поэтому всегда избегал быстрой игры. Я просрочил время, но мой соперник, увидев, что я побеждаю, дал мне довести партию до конца. Через пару дней к начальнику нашего отдела подошёл капитан шахматной сборной Управления и сообщил, что меня включили в её состав для участия в командном первенстве Генштаба. В тот же день мы сели в специально выделенный нам ПАЗик и поехали в ЦДСА. Членами сборной (пять основных и один запасной игрок) оказались те шахматисты, военные и гражданские, которых я видел возле лифта. По дороге один из них, полковник, предложил посадить меня на первую доску.

Из всех партий, сыгранных в этих соревнованиях, мне запомнилась только первая. Я белыми удачно разыграл ферзевый гамбит. Противник ошибся (после партии член его команды сказал ему: «Конечно, ты сам виноват, что пропустил пешечный удар c4—c5»), и создалась очень выгодная для белых позиция. В этот момент симпатизировавший мне полковник подошёл к начальнику Центрального шахматного клуба ВС СССР и поинтересовался квалификацией моего соперника. Оказалось, что тот — кандидат в мастера. Зря я об этом узнал. Я мог атаковать короля чёрных или выиграть пешку, но стал осторожничать и выбрал второй путь. Затем он начал долго думать над каждым ходом, а я последовал его примеру. Так мы оба доиграли до взаимного цейтнота. Вокруг собралась толпа шахматистов, которые уже закончили свои партии. Безусловно, мой противник, помимо высокой квалификации, имел несколько существенных преимуществ. Я играл вторую в жизни партию в блиц, при этом часы, как и положено белым, стояли слева от меня, и я должен был тянуться к кнопке правой рукой. В горячке цейтнота я даже выиграл ладью, но мой флажок тут же упал.

— А я знаю, ты специально подставил ладью, потому что там был длинный ход, — сказал моему сопернику всё тот же член его команды.

Полковник подошёл ко мне и предупредил на будущее: «Они тут все опытные, специально тянут время до цейтнота». Другим игрокам сборной он сказал: «Ничего, теперь у нас есть сильная первая доска».

Я же, расстроенный, даже не проанализировал поединок (это был первый и последний раз, когда, играя классику, я уронил флаг). Однако мы вышли из своей подгруппы в финал, где соревновались шесть команд, чего не удавалось добиться на протяжении последних лет, и стали там даже четвёртыми. В первой же партии мне достался тот же кандидат в мастера, который сказал:

— Зачем вы тогда взяли пешку? Вы же выигрывали, а после этого у белых ничего не было.

— Правда? — спросил я.

— Да, там была матовая атака.

Это известие, конечно, не прибавило мне настроения. Я снова разыграл белыми ферзевый гамбит, и мой соперник одержал теперь уже не такую обидную для меня победу. В пятом туре финала я проиграл ещё одному кандидату в мастера.

Затем матчи проходили в одном из помещений стадиона ЦСКА, возле метро «Аэропорт», куда мы добирались своим ходом. У меня сохранилось множество книжек армейского «Шахматно-шашечного бюллетеня», который бесплатно распространялся в обоих зданиях. За два с половиной года я участвовал в трёх таких соревнованиях. Во втором и третьем мы не вышли в финальную пульку. В первом случае мы отказались от дальнейшей борьбы за последующие места, во втором — обогнали остальные сборные, став, таким образом, седьмыми среди команд Генштаба. Во всех трёх соревнованиях я выступал на первой доске.

Наследники Румянцева

По рассказам одной пожилой воспитательницы, в первые годы после образования интерната на его территории шли бесконечные драки. Как-то на двух наших десятиклассников напало несколько местных, и они отчаянно отбивались. Из окна воспитательница вдруг увидела, что один из наших учеников вытащил охотничий нож. Местные вначале испугались, но потом продолжили драку, и кто-то из них схватился за лезвие ножа рукой. Брызнула кровь, все разбежались. Затем приехала милиция, и охотничий нож пришлось спрятать, потому что это уже пахло уголовщиной. Вообще-то местные всегда были биты и еле уносили ноги от нашего интерната, завидев издалека милицейский фургон.

В первом классе я сам был свидетелем подобного происшествия. Мы сидели в актовом зале и смотрели фильм. Неожиданно отворились двери, и раздался крик:

— Наших бьют!

Здоровые ребята из одиннадцатого класса (последний выпуск, больше не было) и с ними некоторые девушки выбежали из зала и через главный вход выскочили на улицу, чтобы драться с местными. Атака была отбита, и их с позором выдворили за пределы интерната.

В девятом классе случилось ещё одно примечательное событие (меня в этот момент почему-то не было, поэтому передаю его по подробным рассказам одноклассников). На расстоянии пары километров от нашей школы, за железнодорожным мостом, находился другой интернат. Несколько учеников пристали к двум нашим ребятам. Вечером человек пятьдесят из седьмых—девятых классов четырьмя колоннами пошли бить обидчиков. Все вооружились палками и ремнями. Когда первые из них подошли к интернату, на футбольное поле высыпало человек тридцать восьмиклассников, здоровых, обросших парней (наши все были пострижены). Начались пререкания, двоих обидчиков отвели в сторону. В этот момент из интерната выбежало пять учителей, и всех наших противников загнали внутрь. Местные школьники облепили окна. Одна наша колонна расположилась в беседке, другая — на футбольном поле, третья — на опушке леса, четвёртая была на пути следования к интернату. Все пять этажей школы были заполнены толпой зевак, высунувших испуганные лица из окон, кричавших и суетившихся от страха. Наши ребята обложили здание интерната со всех сторон и угрожающе смотрели на них. Смех, крики, ругань. Вскоре все четыре колонны в том же порядке стали покидать опорные пункты: драться расхотелось, и вообще дело доходило уже до вызова милиции. А навстречу, с горящими глазами, шагали всё новые ребята, размахивая уже никому не нужными палками и ремнями.

Похожие сцены наблюдались в то время и в городе, когда одна улица, потехи ради, сходилась с другой. Все эти нравы принесли с собой бывшие жители деревень, где даже взрослые люди часто шли с кольями «стенка на стенку». Это всегда было одной из национальных забав русского народа. Сейчас это проявляется в схватках фанатов наших футбольных команд, жёсткость которых всё же ограничивается рядом неписаных правил: тонкие перчатки и лёгкая обувь, использование средств бойцовской защиты (бинты, капы), равное количество участников, запрет бить лежачих (но и вставать им не дают, так как они считаются выбывшими из боя) и т.д. Один из ветеранов этих схваток рассказывал мне, как ему запретили участвовать в очередной потасовке, потому что у него в тот день был насморк.

Не все за одного

Может показаться, что мы в интернате отличались от других школьников какой-то особой взаимовыручкой. Конечно, мы жили одной семьёй, но ведь даже между родственниками создаётся такое положение, когда каждый блюдёт свои личные интересы и не хочет чем-то жертвовать ради других, не говоря уже об откровенной вражде. Мы нередко дрались, но без излишней жестокости. Однако по мере взросления результаты таких столкновений приобретали более серьёзный характер. Два моих приятеля-старшеклассника подрались в столовой. Один промахнулся, врезался рукой в колонну и получил перелом кисти. Потом второй повёз его в больницу. Единственным железным правилом среди ребят было не трогать того, кто в это время гуляет с какой-нибудь девчонкой, даже если он того заслуживал. И конечно, мы в интернате привыкли не замечать и никому не говорить о своих болячках, а любое фискальство могло закончиться тёмной. Как-то во втором классе мама меня спросила:

— А откуда у тебя синяки на обоих висках?

— Упал с лестницы.

То есть даже в таком возрасте у меня и мысли не возникло, что я буду кому-то жаловаться. И дело не в «тёмной» или мести со стороны обидчика. Просто мы привыкли молча терпеть боль и невзгоды. Отсюда у нас был боевой клич: «Вперёд, спартанцы!».

Но не всегда мы ими оставались. Как-то в седьмом классе мы с моим другом, двумя ребятами и одной девочкой шли вдоль ограды парка в районный клуб, где собирались посмотреть фильм. Как назло, я шёл ближе всех к краю тротуара. Неожиданно ко мне подъехал на велосипеде местный хулиган и попробовал меня остановить. Он был старше на пару лет, но я, надеясь на помощь товарищей, не задумываясь, сказал ему:

— Пошёл на фиг.

Вдруг откуда-то появился второй парень, слез с велосипеда и ухватил меня за одежду. Никто из моих одноклассников не пришёл мне на помощь. Они молча стояли и ждали, что будет. Может, местные ребята не хотели доводить дело до крайности, поэтому второй хулиган на прощание слегка ткнул меня в солнечное сплетение, и они уехали.

В девятом классе произошёл похожий случай. Мы были на ВДНХ и остановились возле какого-то павильона, ожидая нашу учительницу. Я отошёл со своим приятелем-здоровяком в сторону. Вдруг из-за угла появился незнакомый парень, схватил меня за руку и попросил спички. Я отрицательно покачал головой. Ему тотчас понадобились деньги, кажется, на проезд. Я дёрнулся в сторону. Приятеля как не бывало, а вместо него оказалось ещё трое парней приличной наружности и грабительской деловитости. Я стал было отпираться, но они мне пригрозили.

— Сколько вам? — покраснев, спросил я.

В десяти метрах от меня стояли наши парни и девчонки и со смехом наблюдали за нами. Никто не пришёл мне на помощь и даже не поинтересовался тем, что происходит с их одноклассником совсем рядом с ними.

— Гривенника достаточно, — ответил черноусый, в заячьей шапке с опущенными ушами.

Я начал рыться в заднем кармане техасов, оглядываясь при этом на наших ребят. Они не шевелились.

— А ты не смотри на своих, — осклабился на меня черноусый, показав свои жёлтые зубы. — Мы их всех быстро укантуем.

Я вытащил наконец из тесного кармана гривенник и протянул его парням. В этот момент из толпы моих одноклассников выбежала девушка не робкого десятка, взяла меня под руку и увела в сторону. Мы приблизились к своим. Оказалось, вначале никто не понял, что у меня прямо на их глазах вымогают деньги. Все услышали просьбу о спичках и начали смеяться, потому что их попросили у меня, а я был одним из немногих, кто тогда вообще не прикасался к сигаретам. Не подумайте, что я как-то по-геройски себя вёл в ситуациях, когда более старшие ученики терроризировали моих одноклассников. Конечно, нет. Но сам я по возможности не показывал им своего страха. И меня никто из них ни разу не ударил. Может, из-за того, что я был отличником и со мной просто не хотели связываться.

Шахматная Сирия