Его единственная жизнь

Начало, которого могло не быть.

Что его всегда поражало, так это то, что ему всё-таки удалось родиться. Казалось, у него не было шансов. Его родители родились и жили в удаленных друг от друга частях страны, вероятность их встречи была почти нулевой.

Отец мог погибнуть во время войны, когда его часть попала в окружение и в живых остался только он с двумя товарищами. Мать чудом не ушла под лед Ладожского озера, когда они с бабушкой эвакуировались из блокадного Питера.

После войны они жили в разных городах и встретиться могли только чудом, но всё-таки встретились. И через месяц поженились.

А потом у отца на работе случилась авария. Отец работал на ТЭЦ инженером-теплотехником. Паровой котел вышел из строя и пока отец пытался разобраться, в чем дело, котел взорвался. По всем раскладам отец был на волосок от смерти, но, к счастью, выкарабкался, потеряв часть волос и зубов. Но именно это было главным, что спасло его от долгого и мучительного путешествия в места не столь отдаленные.

И всё же нашему герою удалось родиться. Вопреки времени, месту и обстоятельствам. Он родился через шесть лет после той страшной войны в классической советской семье начала пятидесятых. Отец — инженер, мать — врач: что может быть обычнее и привычнее для того времени и того места? Ленинград, коммунальная квартира на Васильевском острове, мама, папа, две бабушки и тетка, а в центре он и его единственная жизнь под их внимательным приглядом.

Рассказывают, что он родился на пару месяцев раньше срока и первые недели провел в специальном боксе для новорожденных.. К радости родных и близких, ему удалось выбраться оттуда живым, однако не без последствий. Первые годы жизни он был слаб, худ, непрерывно болел и поздно начал ходить.

Воспоминаний о первых пяти годах у него почти не сохранилось. Ни горячий песок на берегу Финского залива, в который зарывали его слабые ножки (рекомендация врача), ни уютный литовский городок Зарасай, куда они всей семьей приезжали летом, не оставили в его памяти почти никаких следов.

Коммуналка в Питере запомнилась намного лучше.В их большой комнате с окнами выходившими на Средний проспект жили кроме него мама, папа и одна из бабушек.Другая бабушка жила в комнате рядом, а еще в одной - тетка из Могилёва старая дева странная и одинокая.

Запомнились соседи: лысоватый дядечка средних лет, некто Аренков, которого почему-то считали «аферистом», высокая старая дама с папиросой, ее уважительно называли «инженером», мать со взрослой дочкой, красавицей и модницей, о ее поведении отзывались неодобрительно. Наверное, были и другие, но они бесследно исчезли из его памяти.

Летом, когда открывались окна, с улицы доносилось множество звуков: тревожные звонки трамваев, сердитые автомобильные гудки, скрип ворот и проч., проч., от чего улица казалась ему дышащей, весёлой, живой.

Еще интереснее были прогулки с бабушкой. Первый, кого они встречали, был толстый и важный дворник в белом фартуке. Обычно он сидел у ворот на скамеечке и зорко вглядывался во всех входящих и выходящих. Знакомым он приветливо кивал, незнакомых оглядывал с головы до ног: много позже юный Санечка узнал, что на дворниках лежит важная обязанность высматривать крамолу и докладывать куда следует.

А за воротами начиналась веселая уличная жизнь. Трамваи, автобусы, грузовики, легковушки двигались стадами от перекрестка к перекрестку и непрерывно гудели. Звуки были разные: сердито-нетерпеливые («Пошевеливайся!»), зазывающие («Садись, прокачу!»), предупреждающие («Поберегись!»), но особенный восторг вызывали у него сирены пожарных машин, с боем берущих пересечения улиц.

С проспекта, называемого Средним, он с бабушкой переходил на линию номер 7, постепенно двигаясь к Малому проспекту. В отличие от проспектов, линии в то время были почти безлюдны, да и машины проезжали редко. Ему становилось скучно, он начинал ныть, имитируя усталость, и бабушка сажала его в коляску. Впрочем до заветной цели, садика на углу Малого оставалось не так много.

Там его уже ожидала песочница. Ведерко, формочки, совок и всё в этом роде. А еще лужи, в которые так интересно топать ногами, так что брызги грязной воды разлетаются во все стороны. Кроме песочницы и луж в его поздних воспоминаниях и снах всегда всплывала старая церковь, в то время превращенная в склад чего-то там.

Стены церкви могли многое рассказать о ветхости и заброшенности, но в детстве его занимало совсем не это.

Иногда дверь храма была открыта, и ему удавалось заглянуть внутрь. Но, увы, там не было ничего, кроме каких-то уродливых ящиков, плохо контуры которых с трудом удавалось различить в темноте. И ощущение некоей тайны не покидало его: зачем для этих ящиков было выбрано столь причудливое строение с башенками, крестами и странной картинкой над входом.

Впрочем многое из раннего детства он почти не помнил, Разве вот удивительный велосипед о трех колесах, на котором он учился ездить во дворе колодце, бутерброды с красной икрой, автобусы с намощенными лбами на лобовым стеклом.

отрочество предпочитал не вспоминать, а из своей юности не помнил ничего, кроме разрухи вокруг и постыдной слабости внутри себя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.