Морской ястреб
- -
- 100%
- +
В голове его звенели слова, сказанные когда-то братом при первом упоминании имени Джаспера Ли: «Отчаянный головорез, готовый на что угодно. Если предложить хорошую цену, его можно купить с потрохами». Денег, чтобы купить Джаспера Ли, у Лайонела было в избытке; но то были деньги сэра Оливера — деньги, предоставленные в распоряжение Лайонела щедрой рукой старшего брата! И эти деньги он собирался пустить на полную погибель Оливера!
Он проклинал себя, называя гнусной, презренной собакой; проклинал нечистого, нашептывавшего подобные мысли; презирал себя и клял до тех пор, пока не дал зарок быть сильным и встретить любую беду лицом к лицу, нежели пойти на такую низость; но в следующее мгновение эта самая решимость вновь заставляла его содрогаться при мысли о неминуемой виселице.
Внезапно капитан задал ему негромкий вопрос, ставший той искрой, что взорвала все остатки его сопротивления:
— Передали ли вы мое предостережение сэру Оливеру? — спросил он, понизив голос, чтобы не услышал трактирщик, шуршавший за тонкой деревянной перегородкой.
Мастер Лайонел кивнул, нервно теребя жемчужину в ухе и отводя взгляд от грубого, загорелого и заросшего щетиной лица моряка:
— Передал, — ответил он. — Но сэр Оливер упрям как черт. Он не сдвинется с места.
— Вот как? — Капитан погладил густую рыжую бороду и грязно, витиевато выругался на морской манер: — Разрази меня гром! Он вернее верного спляшет джигу в петле, коли останется здесь!
— Да, — выдохнул Лайонел, — если останется.
Он почувствовал, как во рту пересохло; сердце бешено колотилось, хотя удары его слегка притупились хмелем.
Он произнес эти слова с такой странной интонацией, что темные глаза моряка остро прищурились из-под нависших рыжеватых бровей. Во взгляде его вспыхнуло настороженное любопытство. Мастер Лайонел внезапно поднялся:
— Пройдемся, капитан.
Глаза капитана сузились еще больше. Он почуял выгодное дельце. В поведении молодого джентльмена сквозило нечто чертовски подозрительное. Осушив остатки вина, он со стуком опустил оловянную кружку и встал:
— К вашим услугам, мастер Трессилиан.
Выйдя наружу, юноша отвязал коня от железного кольца у коновязи и, ведя его в поводу, зашагал к морю по дороге, вившейся вдоль эстуария к Смитику.
Резкий северный ветер взбивал на воде белые гребни пены; небо сияло холодной лазурью, и солнце слепило глаза. Начинался отлив, и скала в самом узком горле гавани уже вздымала свою черную макушку над волнами. В кабельтове по эту сторону от нее на якоре покачивался черный корпус с обнаженными реями «Ласточки» — корабля капитана Ли.
Лайонел шагал в гробовом молчании, мрачный и задумчивый, все еще колеблясь. И хитрый моряк, угадав эти колебания и желая подтолкнуть юношу ради барыша, который сулило невысказанное предложение, решил проложить дорогу сам:
— Мне сдается, у вас есть ко мне какое-то дело, сэр, — лукаво начал он. — Выкладывайте начистоту: вернее меня слуги вам вовек не сыскать!
— Видите ли, — произнес Лайонел, украдкой косясь на собеседника, — я оказался в весьма затруднительном положении, мастер Ли.
— Бывал я во всяких переделках, — хохотнул капитан, — но еще не встречал такой, из которой не сумел бы выпутаться. Облегчите душу, и, может статься, я помогу вам так же ловко, как привык помогать себе самому.
— Дело вот в чем, — продолжил юноша. — Мой брат непременно угодит на виселицу, как вы верно заметили, если останется здесь. Он погибнет, если дело доведут до суда. А в таком случае, видит Бог, погибну и я! Смертная казнь родича ложится несмываемым позором на всю семью. Это ужасно!
— Еще бы, еще бы! — поддакнул моряк с видом полнейшего сочувствия.
— Я хотел бы вызволить его из этой беды, — продолжал Лайонел, проклиная в душе нечистого, подсовывавшего столь благовидные слова для прикрытия черного предательства. — Я хотел бы вызволить его, и все же совесть не позволяет мне допустить, чтобы он остался вовсе безнаказанным; ибо клянусь вам, мастер Ли, я питаю омерзение к его поступку — подлому, трусливому убийству!
— Ага! — протянул капитан. И опасаясь, как бы этот зловещий возглас не спугнул джентльмена, поспешил добавить: — Само собой! Святая правда!
Мастер Лайонел остановился и повернулся к нему в упор, прижавшись плечом к крупу коня. Они были совершенно одни в самом глухом уголке, о каком только могли мечтать заговорщики. Позади простирался пустынный берег, впереди вздымались красноватые утесы, полого поднимавшиеся к лесистым высотам Арвенака.
— Я буду с вами предельно откровенен, мастер Ли. Питер Годолфин был моим другом. Сэр Оливер — всего лишь мой единокровный брат. Я отдал бы многое человеку, который тайно избавит сэра Оливера от висящей над ним петли, но сделает это так, чтобы сэр Оливер не избежал заслуженного возмездия!
«Как странно, — подумал он в ту же секунду, — что губы мои с такой легкостью произносят слова, к коим сердце питает смертельную ненависть».
Капитан помрачнел. Он ткнул пальцем в бархатный дублет мастера Лайонела — прямо туда, где билось лживое сердце:
— Я к вашим услугам, — отрезал он. — Но риск велик. Впрочем, вы изволили сказать, что отдадите многое…
— Назовите цену сами, — быстро выпалил Лайонел; глаза его лихорадочно блестели, щеки пылали мертвенной бледностью.
— О, я все устрою, не сомневайтесь, — осклабился капитан. — Я до тонкостей понимаю, что вам требуется. Как вам такое: если я переправлю его за море, на плантации, где ох как не хватает работников с такими могучими жилами, как у него? — Он понизил голос и заговорил с легкой опаской, боясь, как бы не предложить лишнего.
— Он может вернуться, — последовал ответ, вмиг рассеявший все сомнения капитана.
— Ага! — протянул шкипер. — А что, если продать его берберийским корсарам? Тем всегда нужны рабы на весла, и они охотно ведут торговлю, хоть и прижимисты на плату. Я еще не слыхивал, чтобы хоть кто-то возвращался, раз уж угодил к ним на галеры! Мне случалось вести с ними дела: выменивал живой товар на пряности, восточные ковры да шелка.
Мастер Лайонел тяжело перевел дух:
— Это ужасная участь, не так ли?
Капитан погладил бороду:
— Зато единственно надежная! Да и в конце концов, это куда лучше виселицы и уж точно не покроет позором вашу родню. Вы окажете великую услугу и сэру Оливеру, и себе самому!
— Верно, верно! — почти с исступлением воскликнул юноша. — А какова цена?
Моряк переступил с ноги на ногу на своих коротких, кряжистых ногах, и лицо его приняло озабоченный вид:
— Сотня фунтов? — осторожно закинул он удочку.
— По рукам, сто фунтов! — последовал незамедлительный ответ — столь поспешный, что капитан Ли вмиг смекнул, какую глупость сморозил, и поспешил поправить дело:
— То бишь сотня фунтов для меня одного, — не спеша уточнил он. — А ведь есть еще команда: им надо заткнуть глотки за молчание да заплатить за помощь. На это уйдет еще никак не меньше сотни.
Мастер Лайонел задумался на мгновение:
— Столько наличных мне не достать в такой короткий срок. Но слушайте: вы получите сто пятьдесят фунтов звонкой монетой, а остальное — драгоценностями. Вы не останетесь внакладе, обещаю вам! А когда вы вернетесь и принесете весть, что дело сделано в точности так, как условлено, вы получите столько же сверху!
На этом сделка была заключена. Когда же Лайонел перешел к обсуждению подробностей, он убедился, что связался с человеком, знавшим свое ремесло до тонкостей. Единственная помощь, которую шкипер потребовал от мастера Лайонела, заключалась в том, чтобы выманить джентльмена в условленное место поближе к воде. Там Ли будет ждать со шлюпкой и надежными молодцами, а остальное можно смело доверить ему.
В голове Лайонела молнией мелькнуло подходящее место. Он повернулся и указал через залив на мыс Трефьюзис и серую громаду Годолфин-Корта, купавшуюся в лучах солнца:
— Вон там, у мыса Трефьюзис, в тени Годолфин-Корта, завтра в восемь часов вечера, когда луны еще не будет. Я сделаю так, чтобы он был там. Но ради вашей жизни — не упустите его!
— Положитесь на меня, — ухмыльнулся мастер Ли. — А деньги?
— Когда он будет надежно заперт у вас в трюме, приходите ко мне в Пенарроу, — ответил юноша, показав тем самым, что все же доверяет мастеру Ли ровно настолько, насколько вынужден.
Капитан остался вполне доволен. Ибо если его наниматель вздумает сплутовать и не заплатит, он всегда сможет высадить сэра Оливера обратно на берег.
На том они и распрощались. Лайонел вскочил в седло и поскакал прочь, а мастер Ли сложил ладони рупором и зычно окликнул корабль.
Пока он стоял на берегу, дожидаясь отвалившей от борта шлюпки, широкая ухмылка медленно расползлась по грубому лицу авантюриста. Увидь ее мастер Лайонел, он, возможно, задумался бы: насколько безопасно заключать подобные сделки с негодяем, который держит слово лишь до тех пор, пока это сулит выгоду?
А в этом деле мастер Ли видел верный способ нарушить слово с превеликим барышом. У него не было совести, но он обожал — как обожают все мошенники — обвести вокруг пальца мошенника более благородного сословия. Он собирался сыграть с мастером Лайонелом самой изящной, в самой поэтичной крапленой картой; и при мысли об этом корсар от души тихонько посмеивался в усы.
Глава VII
Западня
Большую часть следующего дня мастер Лайонел отсутствовал в Пенарроу под предлогом каких-то покупок в Труро. Было около половины восьмого вечера, когда он вернулся; переступив порог, он столкнулся в холле с сэром Оливером.
— У меня для тебя весть из Годолфин-Корта, — объявил он и увидел, как брат замер, а лицо его переменилось в цвете. — У ворот меня встретил мальчишка-слуга и велел передать, что мистресс Розамунда просит тебя незамедлительно прибыть к ней для разговора.
Сердце сэра Оливера сперва оборвалось, а затем бешено заколотилось. Она зовет его! Быть может, ее вчерашняя непреклонность растаяла? Наконец-то она согласилась выслушать его!
— Будь ты благословен за эту добрую весть! — воскликнул он в величайшем волнении. — Я иду сию же минуту!
И он немедля выбежал из дому. В порыве этой горячечной спешки он даже не вспомнил о пергаменте — своем неопровержимом защитнике. И это упущение оказалось роковым.
Мастер Лайонел не проронил ни слова, когда брат вихрем вылетел за дверь. Он лишь глубже вжался в тень. Он был белым как полотно и задыхался. Едва дверь захлопнулась, юноша судорожно дернулся: он порывался броситься вдогонку за сэром Оливером. Совесть кричала во весь голос, что он не может совершить подобное предательство! Но Страх мгновенно заглушил этот вопль: если он не позволит задуманному свершиться, он поплатится собственной жизнью.
Он отвернулся и на непослушных, дрожащих ногах поплелся в столовую.
Стол был накрыт к ужину — точь-в-точь как в ту памятную ночь, когда он, шатаясь, ввалился в комнату с раной в боку, чтобы найти здесь приют и заботу сэра Оливера. К столу он не притронулся; он подошел к очагу и сел, протянув руки к пылающему огню. Его бил жестокий озноб, дрожь невозможно было унять. Зубы выбивали дробь.
Вошел Николас узнать, не подавать ли ужин. Лайонел дрожащим голосом ответил, что, несмотря на поздний час, подождет возвращения сэра Оливера.
— Неужто сэр Оливер ушли со двора? — удивился старый слуга.
— Он вышел минуту назад, не знаю куда, — отозвался Лайонел. — Но раз он еще не ужинал, то вряд ли задержится надолго.
Отослав слугу, он остался сидеть, сгорбившись у камина, во власти душевных мук, которые не поддавались никакому контролю. Мысли его неотступно возвращались к неизменной, беззаветной преданности, коей сэр Оливер осыпал его всю жизнь. В этой самой истории с гибелью Питера Годолфина — на какие только жертвы не пошел сэр Оливер, чтобы прикрыть его! Вспоминая всю эту безграничную любовь и самоотверженность, Лайонел готов был уверить себя, что даже перед лицом смертельной опасности брат никогда не выдаст его.
Но тут же подлая жилка страха, превращавшая его в негодяя, нашептывала: рассуждать так — значит строить замки на песке; доверяться подобным догадкам смертельно опасно; и если в решающий миг сэр Оливер все же дрогнет, то он, Лайонел, погибнет безвозвратно.
В конечном счете человек судит о ближних по себе самому; а Лайонел, зная, что сам он не способен ни на какую жертву ради сэра Оливера, не мог поверить, что старший брат станет бесконечно нести непосильное бремя. Он вновь вспомнил слова, сказанные сэром Оливером в этой самой комнате две ночи назад, и еще тверже убедился, что они могли иметь лишь одно-единственное толкование.
Затем пришли сомнения, а следом — иная уверенность: уверенность в том, что все это самообман, и он прекрасно знает об этом; уверенность в том, что он бессовестно лжет самому себе, пытаясь оправдать черное предательство. Он обхватил голову руками и глухо застонал. Он негодяй, бессердечный, бездушный негодяй! Он вновь принялся поносить себя последними словами. Наступил миг, когда он с содроганием вскочил на ноги, готовый даже в этот последний час броситься вслед за братом и спасти его от участи, ожидавшей того в ночной тьме.
Но и этот порыв мгновенно увял под ледяным дыханием эгоистического страха. Бессильно опустившись обратно в кресло, он позволил мыслям свернуть на иную колею. Он вспомнил все то, о чем размышлял в тот день, когда сэр Оливер скакал в Арвенак требовать сатисфакции от сэра Джона Киллигру. Он вновь осознал: стоит Оливеру исчезнуть — и все то, чем он сейчас пользуется из милости брата, перейдет в его безраздельное, законное владение. Эта мысль принесла ему некое утешение. Если уж ему суждено страдать за свою подлость, пусть за нее хотя бы будет приличная награда.
Часы над конюшней пробили восемь. Мастер Лайонел вжался в спинку кресла при этом звуке. Дело совершалось прямо сейчас. В воображении он отчетливо видел всю картину: вот брат в нетерпении подбегает к воротам Годолфин-Корта, и вдруг из окружающей тьмы бесшумно вырастают темные тени и валят его на землю. Он видел, как Оливер яростно бьется на земле, а затем, связанного по рукам и ногам, с кляпом во рту, его быстро тащат вниз по склону к берегу — к ждущей шлюпке.
Еще полчаса просидел он в кресле. Теперь все было кончено, и эта уверенность принесла подобие покоя.
Снова явился Николас, запричитав о том, что с хозяином наверняка стряслась какая-то беда.
— Какая еще беда могла с ним стрястись? — проворчал Лайонел, словно насмехаясь над самой мыслью об этом.
— Упаси Господь, конечно, — ответил старик. — Да только у сэра Оливера нынче врагов не счесть, и не след ему бродить впотьмах одному.
Мастер Лайонел с презрением отмахнулся. Для виду он объявил, что больше не станет ждать; Николас подал ужин и вновь оставил его, отправившись бродить у дверей, вглядываясь в ночную тьму и прислушиваясь к каждому шороху. Он уже сходил на конюшню и знал, что сэр Оливер ушел пешком.
Лайонелу пришлось сделать вид, будто он ест, хотя кусок застревал у него в горле. Он размазал еду по тарелке, раскрошил хлеб и жадно осушил кубок кларета. Затем, изобразив растущую тревогу, вышел в холл к Николасу. Так они провели томительную ночь, дожидаясь возвращения того, о ком мастер Лайонел твердо знал: он не вернется больше никогда.
На рассвете подняли слуг и разослали их по всей округе разносить весть об исчезновении сэра Оливера. Сам Лайонел поскакал в Арвенак, дабы напрямик спросить сэра Джона Киллигру, не знает ли тот чего-нибудь об этом происшествии.
Сэр Джон искренне изумился, но тут же поклялся, что не видел сэра Оливера уже несколько дней. Он обошелся с Лайонелом в высшей степени ласково: рыцарь любил юношу, как любили его все вокруг. Юноша был столь кроток и мягкосердечен, столь разительно отличался от надменного, буйного брата, что его достоинства сияли на этом фоне еще ярче.
— Признаю, вполне естественно, что вы пришли ко мне, — произнес сэр Джон. — Но даю слово чести: я ничего о нем не знаю. Не в моих правилах нападать на врагов из-за угла во тьме.
— Конечно, конечно, сэр Джон! Я и в мыслях не держал ничего подобного! — ответил убитый горем Лайонел. — Простите, что я вообще дерзнул задать столь недостойный вопрос! Спишите это на мое душевное расстройство. Я сам не свой все эти месяцы, с той самой трагедии в Годолфин-парке. Это невыносимо тяготит меня. Ужасно знать, что твой родной брат — хотя я благодарю Бога, что он мне лишь единокровный, — повинен в столь чудовищном злодеянии!
— Что?! — в изумлении воскликнул Киллигру. — Вы так говорите? Вы сами верите в его вину?
Мастер Лайонел смутился, и сэр Джон совершенно превратным образом истолковал это смущение — исключительно в пользу молодого человека. Именно в то мгновение было посеяно щедрое зерно той дружбы, что вскоре расцветет меж ними, взращенная жалостью сэра Джона к столь благородному, честному юноше, проклятому столь злодейским братом.
— Понимаю, понимаю, — вздохнул Киллигру. — Вам известно, что со дня на день мы ждем повеления королевы ее мировым судьям начать судебное преследование, в коем они до сих пор отказывали… преследование сэра Оливера. — Он задумчиво нахмурился: — Как вы полагаете, сэр Оливер мог проведать об этом?
Мастер Лайонел мгновенно уловил ход мыслей собеседника:
— Он знал об этом, — ответил он. — Я сам передал ему эту весть. Но почему вы спрашиваете?
— Разве это не объясняет внезапное исчезновение сэра Оливера? Помилуй Бог! Зная это, он был бы круглым дураком, останься он здесь, ибо с прибытием королевского гонца виселицы ему не миновать!
— Господи Иисусе! — выдохнул Лайонел, вытаращив глаза. — Вы… вы думаете, он бежал?
Сэр Джон пожал плечами:
— А что еще остается думать?
Лайонел понурил голову:
— И впрямь, что же еще? — пробормотал он и откланялся с видом человека, совершенно раздавленного горем — каковым он, в сущности, и был. Он даже не предполагал, что столь очевидный вывод сам собой увенчает его козни, разом объяснив случившееся и развеяв любые сомнения.
Он вернулся в Пенарроу и без обиняков пересказал Николасу догадку сэра Джона, добавив, что и сам опасается худшего: сэр Оливер попросту подался в бега.
Впрочем, убедить старого слугу оказалось не так-то просто.
— Да неужто вы верите, будто он это сделал? — вскричал Николас. — Неужто верите, мастер Лайонел?! — В голосе старика звучал упрек, граничивший с ужасом.
— Бог свидетель, во что же еще мне верить теперь, когда он сбежал?
Николас подошел к нему вплотную, сжав губы. Он положил два узловатых пальца на рукав молодого хозяина:
— Не сбег он, мастер Лайонел, — веско и грозно произнес старик. — Не из беглых наш сэр Оливер! Он ни человека, ни черта сроду не боялся, и кабы убил мастера Годолфина — ввек бы не стал отпираться! Не верьте сэру Джону Киллигру. Сэр Джон завсегда его лютой ненавистью ненавидел!
Однако во всей округе старый слуга остался единственным, кто держался подобного мнения. Если где-то еще и теплились сомнения в виновности сэра Оливера, бегство перед лицом ожидавшегося королевского указа рассеяло их окончательно.
Позже в тот же день в Пенарроу явился капитан Ли, справляясь о сэре Оливере.
Николас доложил о его приходе мастеру Лайонелу, и тот велел впустить гостя.
Коренастый моряк ввалился в комнату на кривых ногах и, едва они остались одни, глумливо ухмыльнулся нанимателю:
— Он в целости и сохранности на борту, — объявил капитан. — Сработано чистенько, как яблочко очистить, и тихохонько.
— Зачем вы спрашивали о нем у слуги? — нахмурился мастер Лайонел.
— Зачем? — Джаспер снова осклабился. — Так у меня ж к нему дело было! Мы ведь толковали о том, чтоб ему со мной в плавание податься. Я слыхал, о чем в Смитике болтают. Вот мой визит и придется в самую масть! — Он прижал палец к носу: — Уж доверьтесь мне, я толк в добрых сказочках знаю. Глупо было бы явиться сюда и спрашивать вас, сэр. Теперь будете знать, как объяснить людям мой приход.
Лайонел выплатил ему условленную сумму и отпустил восвояси, получив твердое заверение, что «Ласточка» выйдет в море с ближайшим приливом.
Когда же по округе разнеслась весть о том, что сэр Оливер вел переговоры с мастером Ли о бегстве за море и капитан медлил с отплытием лишь ради этого, даже Николас начал колебаться.
Шли дни, и к Лайонелу постепенно возвращалось душевное спокойствие. Что сделано, то сделано; в любом случае прошлого не воротишь, и раскаиваться не имело смысла. Он и не подозревал, как щедро судьба подыгрывает ему — как порой она подыгрывает отпетым негодяям.
Королевские глашатаи прибыли шестью днями позже, и мастер Бейн получил суровое предписание немедля явиться в Лондон, дабы дать отчет в нарушении долга и отказе исполнять присягу. Проживи сэр Эндрю Флэк на месяц дольше — а не умри от простуды, унесшей его в могилу, — судья Бейн в два счета разбил бы все обвинения. Теперь же, когда он поведал об осмотре тела, на который сэр Оливер пошел добровольно, его одинокое свидетельство никого не убедило. Высокий суд счел это признание жалкой уловкой чиновника, пренебрегшего долгом и пытающегося спасти собственную шкуру. А то обстоятельство, что в свидетели он призывал покойника, лишь окончательно укрепило судей в их мнении.
Его лишили должности, обложили непомерным штрафом — и на этом дело кончилось, ибо объявленный розыск так и не обнаружил ни малейших следов сгинувшего сэра Оливера.
Для мастера Лайонела с того дня началась совсем иная жизнь. Видя в нем безвинного страдальца за грехи старшего брата, вся округа окружила его искренней заботой. Особо подчеркивалось то, что он приходится сэру Оливеру всего лишь единокровным братом; иные доходили в своем сочувствии до предположений, что он, быть может, не приходится ему даже этим — вполне естественно, мол, если вторая жена Ральфа Трессилиана отплатила мужу той же монетой за его бесчисленные измены.
Эту волну всеобщего сочувствия возглавил сам сэр Джон Киллигру, и она разрослась столь стремительно, что очень скоро мастер Лайонел почти уверовал, будто заслужил все эти почести по праву, и принялся нежиться в лучах благосклонности края, доселе выказывавшего людям крови Трессилианов одну лишь враждебность.
Глава VIII
Испанец
«Ласточка», выдержав яростный шторм в Бискайском заливе — шторм, который она одолела со стойкостью на редкость надежной старой посудины, — обогнула мыс Финистерре и вынырнула из бури в тишину, из свинцовых туч и вздымающихся волн в залитый солнцем лазурный покой. Это походило на внезапный скачок из зимы в весну, и теперь судно шло в бейдевинд под ласковым восточным бризом, слегка накренившись на левый борт.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.