Морской ястреб
- -
- 100%
- +
— Нет, нет! — В голосе юноши прозвучал панический страх, и он вцепился в рукав брата. — Ник не должен знать! Никто не должен знать, иначе я погиб!
Сэр Оливер ошеломленно воззрился на него. Лайонел снова скривил губы в странной, испуганной улыбке:
— Я вернул ему долг с лихвой, Нолл, — выдохнул он. — Мастер Годолфин к этой минуте уже так же холоден, как снег, на котором я его оставил.
Внезапный испуг брата и остекленевший взгляд на медленно белеющем лице напугали Лайонела. Он почти бессознательно заметил багровый рубец, проступивший на щеке сэра Оливера по мере того, как краска сходила с его лица, но даже не подумал спросить, откуда он взялся. Собственная беда поглотила его целиком.
— Что ты сказал? — хрипло выдавил наконец Оливер.
Лайонел опустил глаза, не в силах выносить становившийся грозным взгляд.
— Он сам напросился, — угрюмо буркнул он в ответ на немой укор, сквозивший во всей напряженной фигуре брата. — Я предупреждал его, чтобы он не вставал у меня на пути. Но сегодня в него словно бес вселился. Он оскорбил меня, Нолл; наговорил такого, чего ни один человек не в силах стерпеть, и… — Он пожал плечами, не договорив.
— Ладно, ладно, — тихо произнес Оливер. — Сперва займемся твоей раной.
— Не зови Ника! — поспешно взмолился юноша. — Неужели ты не понимаешь, Нолл? — пояснил он в ответ на вопросительный взгляд. — Мы дрались почти впотьмах, без свидетелей. Это… — он судорожно сглотнул, — это назовут убийством, пусть даже бой был честным! И если откроется, что это был я… — Он задрожал, взгляд его заметался, губы задергались.
— Я понимаю, — наконец произнес Оливер и с горечью добавил: — Дурак!
— У меня не было выбора! — запротестовал Лайонел. — Он набросился на меня с обнаженной шпагой. Он был пьян в стельку! Я предупредил его, что ждет уцелевшего, если один из нас падет, но он велел мне не беспокоиться о его шкуре. Он осыпал грязной бранью меня, тебя и всех, кто носит нашу фамилию. Он ударил меня плашмя клинком и пригрозил проткнуть на месте, если я не обнажу шпагу для защиты! Какой у меня был выбор? Я не хотел его убивать — Бог свидетель, не хотел, Нолл!
Ни слова не говоря, Оливер повернулся к столику, где стояли медный таз и кувшин. Он налил воды и в том же гробовом молчании принялся промывать рану брата. Рассказ Лайонела делал упреки невозможными — по крайней мере, со стороны Оливера. Ему достаточно было вспомнить, в каком бешенстве он сам скакал за Питером Годолфином; вспомнить, что лишь мысль о Розамунде — лишь забота об их общем будущем — удержала его собственную руку от кровопролития.
Промыв рану, он достал из комода льняное полотно и кинжалом разорвал его на полосы; выдернув несколько нитей, он крест-накрест наложил их на края раны — клинок прошел сквозь грудные мышцы, задев ребра; эти нити должны были ускорить свертывание крови. Затем с поразительной сноровкой и умением, приобретенными за годы морских скитаний, он наложил тугую повязку.
Закончив, он распахнул окно и выплеснул окрашенную кровью воду в темноту. Тряпки, коими обтирал рану, и все прочие следы перевязки он швырнул в огонь. Следовало скрыть любые улики, даже от глаз Николаса. Он ни на йоту не сомневался в преданности старого слуги, но дело было слишком опасным, чтобы допускать малейший риск. Он вполне отдавал себе отчет в справедливости страхов Лайонела: сколь бы честным ни был поединок, дело, свершенное тайком во тьме, закон сочтет заурядным убийством.
Велев Лайонелу завернуться в плащ, сэр Оливер отодвинул засов и поднялся наверх за чистой рубахой и дублетом для брата. На лестничной площадке он столкнулся со спускавшимся Николасом. Задержав старика расспросами о больном конюхе — внешне рыцарь был уже совершенно спокоен, — он отослал его обратно наверх с вымышленным поручением, которое должно было занять того на некоторое время, а сам пошел за одеждой.
Вернувшись вниз, он помог брату облачиться в сухое платье, стараясь делать как можно меньше движений, дабы не потревожить повязку и не вызвать нового кровотечения, после чего схватил окровавленный дублет, камзол и исполосованную рубаху и тоже бросил их в ненасытное пламя камина.
Когда несколько минут спустя Николас вошел в просторную залу, он застал братьев чинно сидящими за столом. Окажись он лицом к Лайонелу, он непременно заметил бы неладное — хотя бы по смертельной бледности юноши. Но старик не успел даже этого: Лайонел сидел спиной к двери, а сэр Оливер остановил слугу словами, что в его услугах больше не нуждаются. Николас удалился, и братья вновь остались одни.
Лайонел едва притронулся к еде. Его мучила жажда, и он осушил бы весь кувшин с поссетом, но сэр Оливер удержал его руку, не позволив пить ничего, кроме чистой воды, дабы не разжечь лихорадку. Скупая трапеза — ибо аппетита не было ни у того, ни у другого — прошла в полном молчании. Наконец сэр Оливер поднялся и тяжелыми, медленными шагами, выдававшими мрачное расположение духа, подошел к камину. Он подбросил поленьев в огонь и взял с каминной полки трубку и свинцовую банку с табаком. Задумчиво набив трубку, он щипцами подхватил тлеющий уголек и раскурил зелье.
Вернувшись к столу, он встал над братом и наконец нарушил затянувшуюся тишину:
— Что, — глухо спросил он, — послужило причиной вашей ссоры?
Лайонел вздрогнул и сжался; пальцами он нервно катал хлебный мякиш, не поднимая глаз:
— Я и сам толком не знаю, — пробормотал он.
— Лал, это неправда.
— Что?
— Это ложь. Меня такой отговоркой не проведешь. Ты сам сказал, что предупреждал его не вставать у тебя на пути. О каком пути шла речь?
Лайонел уперся локтями в стол и обхватил голову руками. Ослабевший от потери крови, издерганный душевной бурей, подавленный ужасом содеянного и крушением той страсти, что привела к сегодняшней трагедии, он не нашел в себе сил скрыть правду. Напротив, ему показалось, что, открывшись брату, он обретет в нем спасительную гавань и защиту.
— Все из-за этой распутницы в Малпасе! — вырвался у него стон, и глаза сэра Оливера гневно сверкнули. — Я считал ее совсем иной! Я был глупцом, слепым глупцом! Я… — он поперхнулся, и рыдание сотрясло его грудь, — я думал, она любит меня! Я готов был жениться на ней, клянусь Богом!
Сэр Оливер негромко выругался сквозь зубы.
— Я верил, что она чиста и невинна, а она… — Он осекся: — Впрочем, кто я такой, чтобы судить ее даже теперь? В том не было ее вины! Это он, этот мерзкий пес Годолфин, совратил ее! Пока он не появился, между нами все было прекрасно! А потом…
— Ясно, — тихо произнес сэр Оливер. — Полагаю, тебе есть за что поблагодарить его, раз он открыл тебе глаза на истинную сущность этой потаскухи. Я хотел предостеречь тебя, мальчик. Но… Быть может, я проявил непростительную мягкость.
— Все было не так! Она не такая…
— Я говорю — такая, а моим словам следует верить, Лайонел. Я не стал бы марать доброе имя женщины без веских причин, уж будь уверен.
Лайонел поднял на него полные отчаяния глаза:
— Господи! — вскричал он. — Я уже сам не знаю, чему верить! Меня швыряет из стороны в сторону, как щепку в бурю!
— Верь мне, — сурово отрезал сэр Оливер, — и оставь сомнения. — Затем он усмехнулся: — Так вот чем втайне тешился наш добродетельный мастер Питер, а? О, людское лицемерие! Нет дна у этой бездны!
Он коротко рассмеялся, вспомнив все те речи о Ральфе Трессилиане, коими сыпал мастер Питер, вещая с видом непорочного схимника. Но смех оборвался на полуслове.
— А знает ли она? — с внезапной тревогой спросил он. — Знает ли эта девка, догадается ли, чья рука сделала это?
— Да… догадается, — отозвался юноша. — Сегодня, когда она насмехалась надо мной и превозносила его, я бросил ей в лицо, что еду прямиком к нему свести счеты. Я как раз направлялся в Годолфин-Корт, когда наткнулся на него в парке.
— Значит, ты снова солгал мне, Лайонел! Ты ведь сказал, что он напал первым!
— Так и было! — мгновенно парировал Лайонел. — Он не дал мне вымолвить ни слова, соскочил с седла и бросился на меня, рыча, точно взбесившийся пес! О, он жаждал этой схватки не меньше моего!
— Но женщина в Малпасе знает правду, — мрачно проговорил сэр Оливер. — И если она заговорит…
— Не заговорит! — вскричал Лайонел. — Она не посмеет ради собственного спасения!
— Пожалуй, ты прав, — с облегчением согласился брат. — Не посмеет и по другим причинам, если подумать. О ней и без того идет такая дурная слава, ее так ненавидят в округе, что узнай люди, будто она стала виновницей этой гибели, они живо припомнят ей старые грехи. Ты уверен, что никто не видел тебя ни по дороге туда, ни на обратном пути?
— Ни единая душа.
Сэр Оливер прошагал через всю комнату и вернулся, затягиваясь трубкой:
— Тогда, полагаю, все обойдется, — произнес он наконец. — Тебе лучше лечь в постель. Я сам отнесу тебя.
Он подхватил юношу своими могучими руками и понес наверх легко, точно младенца. Уложив брата в постель и убедившись, что тот устроился удобно, он спустился вниз, затворил дверь в холл, придвинул тяжелое дубовое кресло к огню и просидел до глубокой ночи, куря и размышляя.
Он сказал Лайонелу, что все обойдется. Для Лайонела — да. Но как быть ему самому с этой страшной тайной на душе? Будь убитый кем-то другим, а не братом Розамунды, дело мало тревожило бы его. Сама гибель Годолфина, надо признать, не вызывала в нем ни малейших терзаний. Годолфин более чем заслужил свой конец и пал бы от руки самого сэра Оливера еще несколько месяцев назад, не будь он братом Розамунды.
В этом-то и крылась горькая, жестокая беда! Ее родной брат пал от руки его брата! Она любила Питера больше всех на свете, после него самого, — точно так же, как он любил Лайонела больше всех, кроме нее. Он слишком хорошо понимал, какая невыносимая боль ждет девушку; он уже сейчас переживал эту боль, разделяя ее заранее, ибо все, что ранило ее, он считал своею собственной раной.
Наконец он поднялся, проклиная распутницу из Малпаса, воздвигшую эту новую чудовищную преграду там, где и без того громоздилось столько препятствий. Он замер, опершись о каминную полку и поставив ногу на кованую решетку, обдумывая дальнейшие шаги. Выход был один: молча нести свое бремя. Он обязан сохранить эту тайну даже от Розамунды. Сердце обливалось кровью при мысли о том, что ему придется лгать ей. Но иного пути не существовало — разве что навсегда отказаться от нее, а на это у него не хватило бы сил.
Приняв решение, он взял свечу и отправился спать.
Глава V
Щит
Утром страшную весть братьям за завтраком принес старый Николас.
Лайонелу следовало бы отлежаться в постели, но он не посмел, опасаясь вызвать подозрения. Его слегка знобило — естественное следствие ранения и кровопотери, — но он скорее радовался этому жару, чем огорчался, ибо тот окрасил румянцем щеки, которые иначе казались бы слишком бледными.
Опираясь на руку брата, он сошел вниз к завтраку из селедки и слабого эля, когда позднее декабрьское солнце едва показалось над горизонтом.
Николас ввалился в комнату с белым как мел лицом и трясущимися руками. Задыхаясь от ужаса, он выложил новость о ночном происшествии, и оба брата притворились потрясенными, ошеломленными и не верящими ушам. Но худшая часть вести старика, истинная причина его дикого волнения, была еще впереди.
— И в округе бают, — вскричал он голосом, в котором сквозь страх звенела ярость, — бают, будто это вы убили его, сэр Оливер!
— Я? — опешил сэр Оливер, уставившись на него.
И в то же мгновение в его сознании, подобно сорвавшейся плотине, всплыли сотни причин, упущенных им из виду до сей минуты, которые неизбежно должны были навести всю округу именно на эту мысль — и только на нее!
— Где ты слышал эту гнусную ложь?
В смятении чувств он даже не стал слушать, что пролепетал Николас. Какая разница, где старик услышал это? К этой минуте обвинение уже слетело с уст каждого жителя округи. Оставался лишь один путь, и ступить на него следовало немедленно — как он поступил однажды в сходных обстоятельствах. Нужно скакать прямо к Розамунде, дабы опередить сплетни, которые непременно донесут до ее слуха. Пошли Господь, чтобы он не опоздал!
Он задержался лишь затем, чтобы натянуть сапоги и схватить шляпу, кинулся на конюшню, вскочил на коня и помчался по тропам и лугам через разделявшую Пенарроу и Годолфин-Корт короткую милю прямиком к цели.
По дороге ему никто не встретился, пока он не влетел во двор поместья Годолфинов. Еще на подъезде до него донесся гул взбудораженных голосов. Но при виде всадника во дворе воцарилась зловещая, напряженная тишина. Там собралось больше дюжины человек, и все взгляды обратились на него — сперва с изумлением и любопытством, а затем с глухой, наливающейся злобой.
Он спрыгнул с седла и замер, ожидая, пока один из трех конюхов Годолфина, замеченных в толпе, примет поводья. Видя, что никто не двигается с места, он гаркнул:
— Что застыли? Здесь есть кому принять коня? Эй, ты, поди сюда и держи повод!
Окликнутый конюх заколебался, но под тяжелым, властным взглядом сэра Оливера угрюмо поплелся исполнять приказ. По толпе пробежал ропот. Сэр Оливер метнул на собравшихся испепеляющий взор, и всякий ропот мгновенно стих.
В этой тишине он взбежал по ступеням и вошел в устланный камышом холл. Едва он скрылся за дверью, снаружи с новой силой вспыхнул яростный гомон. Но рыцарю не было до него дела.
В холле он нос к носу столкнулся со слугой, который испуганно отпрянул, уставившись на гостя точно так же, как люди во дворе. Сердце сэра Оливера упало: стало ясно, что он все же опоздал и молва опередила его.
— Где твоя хозяйка? — спросил он.
— Я… я доложу ей о вас, сэр Оливер, — дрожащим голосом пробормотал лакей и скрылся за дверью справа.
Сэр Оливер постоял секунду, постукивая хлыстом по голенищу сапога; лицо его побледнело, между бровей пролегла глубокая складка. Слуга появился снова, тщательно притворив за собой дверь:
— Мистресс Розамунда велит вам уйти, сэр. Она не станет вас принимать.
Мгновение сэр Оливер вглядывался в лицо слуги — вернее, делал вид, что вглядывается, ибо вряд ли вообще замечал человека перед собой. Затем, не говоря ни слова, шагнул прямо к двери. Слуга решительно заступил ему дорогу, прижавшись спиной к косяку:
— Сэр Оливер, моя госпожа не желает вас видеть!
— Прочь с дороги! — прорычал рыцарь с привычным властным презрением, и когда слуга, исполняя долг, попытался удержать позицию, сэр Оливер схватил его за ворот куртки, отшвырнул в сторону и вошел в комнату.
Она стояла посреди покоя, одетая — по злой иронии судьбы — во все белое, подвенечное, хотя платье ее не могло сравниться белизной со смертельной бледностью лица. Глаза казались двумя темными провалами, застывшими и скорбными, когда она вперила взор в непрошеного гостя. Губы ее приоткрылись, но она не вымолвила ни слова. Она лишь смотрела на него с таким ужасом, который вмиг сокрушил всю его дерзость и остановил властный шаг.
Наконец он заговорил сам:
— Я вижу, до тебя уже дошла ложь, гуляющая по округе, — произнес он. — Это само по себе скверно. Но я вижу, что ты поверила ей, — и это еще хуже.
Она продолжала глядеть на него с холодным, леденящим отвращением — эта девушка, которая еще два дня назад прижималась к его груди, глядя снизу вверх с безграничным доверием и обожанием.
— Розамунда! — вскричал он, сделав шаг вперед. — Розамунда! Я пришел сказать тебе, что все это ложь!
— Вам лучше уйти, — произнесла она, и в ее голосе прозвучала нота, заставившая его содрогнуться.
— Уйти? — тупо повторил он. — Ты велишь мне уйти? Ты даже не выслушаешь меня?
— Я соглашалась слушать вас не раз; отказывалась слушать тех, кто мудрее меня, и пренебрегала их предостережениями. Между нами все сказано. Я молю Бога, чтобы вас схватили и вздернули на виселице.
Он побелел до самых губ и впервые в жизни познал истинный страх, чувствуя, как могучие ноги подкашиваются под ним.
— Пусть хватают и вешают, раз ты способна верить в такое! Никакая казнь не ранит меня больнее, чем ты ранишь сейчас; да и не сможет виселица лишить меня чего-либо, чем я дорожил, раз твоя вера в меня рушится от первой же сплетни деревенских кумушек!
Он увидел, как бескровные губы девушки искривились в страшной усмешке:
— Полагаю, здесь нечто большее, чем сплетни, — ответила она. — Здесь то, чего никакая ваша ложь вовек не сможет скрыть.
— Моя ложь? — вскричал он. — Розамунда, клянусь своей честью: я неповинен в гибели Питера! Пусть Господь испепелит меня на этом самом месте, если это не правда!
— Похоже, — раздался резкий голос у него за спиной, — вы боитесь Господа ничуть не больше, чем всего остального.
Он круто обернулся и встретился лицом к лицу с сэром Джоном Киллигру, вошедшим следом за ним.
— Вот как, — медленно протянул сэр Оливер, и глаза его сделались твердыми и блестящими, точно агаты. — Значит, это ваших рук дело! — И он указал рукой на Розамунду, давая понять, о чем говорит.
— Моих рук дело? — переспросил сэр Джон. Он закрыл дверь и шагнул вперед. — Сэр, похоже, ваша дерзость, ваше бесстыдство переходят всякие границы! Ваша…
— Довольно! — оборвал сэр Оливер и с такой силой грохнул кулаком по столу, что посуда зазвенела. Внезапный приступ ярости захлестнул его: — Оставьте пустые слова дуракам, сэр Джон, а упреки — тем, кто способен защитить их с оружием в руках!
— Да, вы говорите как истинный душегуб! Вы являетесь сюда и бесчинствуете в доме покойника — в доме, на который сами же обрушили проклятие скорби и смертоубийства…
— Замолчите, говорю вам, иначе здесь прольется новая кровь!
Голос его гремел, точно раскат грома, вид был ужасающ. И сколь бы смелым человеком ни был сэр Джон, он невольно отшатнулся.
В то же мгновение сэр Оливер вновь овладел собой. Он резко повернулся к Розамунде:
— Ах, прости меня! — взмолился он. — Я безумен… я обезумел от муки от этого чудовищного навета! Я не любил твоего брата, это правда. Но я свято исполнил все, в чем поклялся тебе! Я сносил от него удары и улыбался; вчера на глазах у всех он нанес мне жестокое оскорбление, рассек лицо хлыстом — след от этого удара все еще горит на моей щеке! Человек, который скажет, что я не имел права убить его за это на месте, — лжец и лицемер! И все же мысли о тебе, Розамунда, мысли о том, что он твой брат, оказалось довольно, чтобы погасить ярость, с коей я остался один. И теперь, когда по какому-то зловещему року он встретил свою смерть, наградой за все мое терпение, за всю любовь к тебе стало то, что меня клеймят убийцей, а ты — ты веришь этому обвинению!
— У нее нет выбора, — проскрежетал Киллигру.
— Сэр Джон, — воскликнул рыцарь, — умоляю вас, не вмешивайтесь в ее выбор! То, что вы верите в это, лишь доказывает, что вы глупец, а советы глупца — гнилая опора в любые времена! Помилуй Бог! Допустим, я пожелал смыть кровью нанесенное мне оскорбление; неужели вы так плохо знаете людей и меня в особенности, чтобы вообразить, будто я стану вершить месть из-за угла, тайком, накидывая себе на шею петлю палача? Хороша месть, клянусь Создателем! Разве так я поступил с вами, сэр Джон, когда вы распустили свой язык, в чем сами же и повинились? Свет небесный, очнитесь же, рассудите здраво: разве это похоже на правду? Полагаю, вы куда более опасный противник, нежели бедный Питер Годолфин, однако, требуя сатисфакции от вас, я действовал открыто и честно, как привык всегда! Когда мы скрестили клинки в вашем парке в Арвенаке, мы сделали это при свидетелях, по всем правилам чести, дабы уцелевший не имел хлопот с мировыми судьями. Вы прекрасно знаете меня и знаете, как я владею оружием. Разве не так же я поступил бы с Питером, если бы посягнул на его жизнь? Разве не вызвал бы я его открыто, чтобы сразить без спешки, когда заблагорассудится, не рискуя головой и не боясь чьих-либо упреков?
Сэр Джон глубоко задумался. Логика этих слов была неопровержима и прозрачна, как лед, а рыцарь из Арвенака вовсе не был дураком. Но пока он стоял, хмурясь в нерешительности после этой пламенной отповеди, ответ сэру Оливеру дала Розамунда:
— Вы говорите, что не боялись упреков?
Он повернулся к ней и осекся. Он понял, какая мысль терзала ее душу.
— Ты хочешь сказать, — медленно, тихо произнес он с безмерным укором в голосе, — будто я настолько низок и подл, что совершил тайком то, чего не посмел ради тебя совершить открыто? Вот что ты думаешь! Розамунда! Мне стыдно за тебя — стыдно, что ты способна помыслить такое о человеке, которого… которого ты клялась любить!
Холодность девушки растаяла без следа. Под бичом его горьких, презрительных слов гнев взметнулся в ней с новой силой, на миг затмив даже боль утраты:
— Лживый предатель! — вскричала она. — Есть люди, слышавшие, как ты поклялся убить его! Мне передали твои собственные слова! А от места, где он упал, по снегу до самых твоих дверей тянулся кровавый след! Ты и теперь станешь лгать?!
Они увидели, как краска окончательно сбежала с его лица. Увидели, как руки его бессильно опустились вдоль тела, а глаза расширились от внезапного, неподдельного ужаса.
— К… кровавый след? — ошеломленно пробормотал он.
— Да, ответьте на это! — вмешался сэр Джон, мгновенно избавившись от сомнений при этом неопровержимом напоминании.
Сэр Оливер вновь повернулся к Киллигру. Вмешательство рыцаря вернуло ему мужество, отнятое словами Розамунды. С мужчиной он мог сражаться; с мужчиной не было нужды взвешивать слова.
— Я не могу ответить на это, — произнес он твердо, тоном, отметающим любые домыслы. — Раз вы говорите, что он был, значит, так оно и есть. Но в конце концов, что это доказывает? Разве это делает бесспорным, что именно я убил его? Разве дает это право женщине, любившей меня, считать меня убийцей и подлецом?
Он помолчал и вновь поглядел на нее с безграничным упреком во взоре. Она бессильно опустилась в кресло и тихо раскачивалась, ломая пальцы, а лицо ее превратилось в маску невыразимой муки.
— Неужели вы можете предположить иное объяснение, сэр? — спросил сэр Джон, и в голосе его вновь прозвучало сомнение.
Сэр Оливер уловил эту ноту, и сдавленный стон вырвался из его груди:
— О Боже милосердный! — вскричал он. — В вашем голосе звучит сомнение, а в ее голосе его нет! Вы были моим врагом и лишь недавно заключили со мной шаткое перемирие, и все же вы сомневаетесь в моей вине! А она… та, что клялась мне в любви, не оставила для сомнений ни малейшего места!
— Сэр Оливер, — глухо отозвалась девушка, — то, что вы совершили, разбило мое сердце. И все же, зная, какими оскорблениями вас довели до этого, я, быть может, смогла бы простить вас — пусть даже никогда больше не стала бы вашей женой; я простила бы вас, говорю я, если бы не вся низость вашего нынешнего запирательства!
Он поглядел на нее белым как полотно лицом, затем круто развернулся и зашагал к выходу. У самых дверей он остановился:
— Ваше желание предельно ясно, — произнес он. — Вы хотите, чтобы я предстал перед судом за это деяние. — Он горько усмехнулся: — Кто же выступит моим обвинителем перед мировыми судьями? Вы, сэр Джон?
— Если мистресс Розамунда пожелает этого, — ответил рыцарь.
— Ха! Да будет так! Но не думайте, будто я из тех, кто позволит отправить себя на виселицу на основании столь жалких улик, коих довольно этой леди! Если явится обвинитель и станет блеять о кровавом следе у моих дверей и словах, сказанных мною вчера в гневе, я приму суд — но это будет Божий суд, поединок между обвинителем и мной! Это мое законное право, и я потребую его до последней капли! Сомневаетесь ли вы в том, каков будет приговор Господень? Я торжественно призову Его рассудить меж нами! Если я повинен в этом грехе — пусть десница моя отсохнет, едва я ступлю на ристалище!
— Я сама обвиню вас, — раздался мертвый голос Розамунды. — И если угодно, вы можете потребовать судебного поединка со мной и зарезать меня точно так же, как зарезали его.