- -
- 100%
- +
— Вы долго присматривали за этим беспутным мальчишкой, спасибо вам, — сказал гость, поклонился и, протянув белый бумажный свёрток, добавил:
— Это скромный подарок, примите, пожалуйста.
И с невозмутимым видом поспешно вышел. Акико развернула — и увидела, что в свёртке, исписанным тем же почерком, что тетради, аккуратно лежат все те деньги, которые она отдала подмастерью. Пожалев его тщедушное тело и робкие манеры, но тот сказал, что вернётся в деревню и станет крестьянином. Акико какое-то время сидела неподвижно, глядя в пустоту опустевшего дома, но вскоре запела высоким голосом, словно вспомнив вдруг:
— Нагрузили на корабль, да куда же он плывёт, под мостом Кидзу и Намба…
Она пела колыбельную с печальным оттенком, чтобы услышал Хёити.
Акико нашла во мраке переулка Дзодзо-родзи, что в Камисио-тё, маленькую одноэтажную лачугу в глубине длинного дома за пять иен в месяц и переехала туда. Тотчас же она повесила над входом маленькую деревянную табличку с надписью: «Учу вышивке». Написанная необычным почерком, который соседям было трудно разобрать, — это было от отца, — вышивка и шитьё, хотя по шёлку она не была особенно искусна — это было от матери, — но для обучения дочерей соседей за пятьдесят сэн в месяц этого было вполне достаточно, и, конечно, она брала и пошив для соседей.
В суетливый конец года, когда Акико была завалена заказами на новогодние кимоно и работала ночами напролёт, однажды глубокой ночью Хёити проснулся и услышал, как кто-то шмыгает носом, — это Акико красными руками ворошила угли в жаровне. За окном бледнел иней… Хёити даже в своём детском сердце вдруг проникся жалостью к этому материнскому облику, но Акико была женщиной, чуждой сочувствия и сентиментальности.
— Вам, Акико-сан, не везёт в жизни, — говорили соседи, пытаясь утешить её.
Но та лишь отвечала:
— Ничего не поделаешь, — и улыбалась. Она выглядела так, будто чередующиеся несчастья — смерть Карубэ, кончина Кинскэ — её вовсе не коснулись, и бабы из соседних домов, которые надеялись послушать её жалобы и всплакнуть вместе с ней, чувствовали себя обманутыми в своих ожиданиях.
В каждом переулке Осаки обычно стоял каменный Дзидзо (один из четырёх наиболее почитаемых бодхисаттв в махаяне — прим. ред), и в конце августа каждого года проводился ежегодный праздник Дзидзо, но в переулке Дзодзо-родзи, где жила Акико, самому названию не подобало уступать другим. Перед каждым домом вешали бумажные фонарики с рисунками, а в тесном переулке мужчины и женщины танцевали, напевая:
— Тотэтэра тинтин, тотэтэра тин, тинтэн хойтко, итохатко, ёёйто сасса…
Акико пожертвовала двадцать арбузов и, по уговорам, присоединилась к танцующим. Благодаря тому, что Акико участвовала в танцах, полицейское предписание танцевать до двух часов ночи было забыто до самого рассвета.
Она по-прежнему обливалась холодной водой в общественной бане. Кожа её стала ещё более сияющей, чем в девичьи годы. Её спрашивали, не пользуется ли она рисовыми отрубями. Женщины из соседних домов, которые с затаённым дыханием и завистью смотрели на её яркую, поразительную фигуру, когда та, облившись водой, выпрямлялась во весь рост, однажды заметили на её шее: «Ах, Акико-сан, да у вас на шее столько пушковых волосков…» — и, ухватившись за эту находку, громко объявили об этом. По дороге из бани Акико зашла в парикмахерскую, чтобы ей их сбрили. Когда бритва холодно коснулась её лица, она вздрогнула от внезапного волнения, но вскоре приятное ощущение от того, как лезвие легко скользило по коже, заставило её невольно напрячься, и каждый раз, когда руки, пропитанные запахом мыла и косметики, сжимали мышцы её лица, её тело словно взлетало в воздух, и она вспоминала Карубэ.
Мастер-парикмахер по имени Мурата, глядя на Акико, то и дело вынужден был проверять в зеркале, действительно ли он занимается своим ремеслом. Однако, когда клиентка стала приходить два раза в месяц, Мурата уже не мог сохранять спокойствие и однажды ночью, завернув в газету кусок шёлка-сэру, пришёл в переулок и сказал:
— Решился я на обновку. Простите, но не могли бы вы…
Он попросил сшить ему кимоно и, сидя без дела, вёл неловкий светский разговор, не решаясь уйти, а в душе кричал, что сейчас или никогда должен признаться ей в любви. Но знала ли Акико о его намерениях или нет, она даже на скучные разговоры о том, что настоятелю храма Тёган-дзи уже шестьдесят один год и настал его «истинный» возраст, лишь красиво вертела глазами да громко смеялась.
Хёити лежал рядом, но внезапно сел, сложил руки на коленях и уставился на лицо Мураты, последнему показалось, что в его взгляде было что-то, выходящее за пределы его возраста, — какой-то вызов. Вскоре Мурата, посмеиваясь над собственной застенчивостью, ушёл. У входа в переулок он помочился. Прислушиваясь к этому звуку, Хёити с беспокойным лицом перевернулся на бок.
III
Хёити родился рано, поэтому в семь лет пошёл в первый класс начальной школы. В первый же день занятий он вернулся домой в слезах, Акико вспомнила его обычную застенчивость и, обеспокоенная будущим сына, спросила, в чём дело, — оказалось, тот побил сразу трёх одноклассников-мальчиков и за это получил выговор от учителя.
В школе на переменах он охотно играл с одноклассницами. Своим девичьим сложением, белым лицом и аккуратными чертами мальчик привлекал внимание, и учительница то и дело порывалась обнять его. Хёити краснел и убегал, и несколько дней не поднимал глаз на ту учительницу. Он стыдился своей бедной одежды. К тому же, быть объектом ласки казалось ему чем-то неестественным — его кожа уже сама по себе холодно встречала ветер внешнего мира.
Примерно пятеро одноклассников каждую неделю плакали от того, что Хёити их побил. Для ребёнка он слишком редко улыбался. А когда плакал, то делал это так, будто наслаждался звуком собственного голоса. Мальчик и сам знал, что его громкий плач был известен всей округе. Однажды, неизвестно на что разгневавшись, Хёити помочился на каменного Дзидзо у колодца в переулке. Поскольку за ним наблюдали, он делал это нарочито медленно. Акико наказывала его, когда нужно было.
Когда Хёити исполнилось восемь лет, он, вернувшись из школы, вдруг обнаружил, что на него уже надели только что сшитое ватное кимоно из ткани курумэ. Поднеся нос к рукаву, мальчик почувствовал сильный запах синьки. Для него, любившего наряжаться, эта одежда была радостной праздничной обновкой, однако полного восторга не испытывал. Акико в этот раз была особенно ярко накрашена, и в своём детском сердце сын находил её лицо красивым, но почему-то не мог принять этот факт безоговорочно. Снимая с него намёточные нитки, мать сказала:
— Когда пойдёшь в тот дом, веди себя хорошо.
Голос её был обычным, но Хёити услышал в нём упрёк.
Когда к входу в переулок подъехали и выстроились три рикши, лицо матери на мгновение стало похоже на театральную маску, даже будучи ребенком он понял, что это лицо невесты двадцати шести лет, и его охватила тоскливая беспомощность. Мальчик сидел, грея руки над остывшей жаровней и вытянув вперёд свою бледную шею, как бумажный тигр в небрежной позе, и вдруг его подняли и посадили в рикшу. Незнакомый человек ехал в первой коляске, мать — в следующей, а Хёити — в последней. Рикша, решив, что юный пассажир важничает, сидя как взрослый, ляпнул:
— Барчук, барчук! Держитесь крепче, не то упадёте.
На этот голос Акико мельком обернулась. Уже стемнело.
— Не упаду, — нарочно развязно ответил Хёити и с тоскливым чувством слушал, как его голос тает в вечерних сумерках.
Тело его мягко качнулось, и рикша тронулся. Темнота сгущалась. Когда они проезжали через Тэрамати, где чередой стояли безмолвные храмы, в воздухе вспыхнул аромат цветов османтуса. У мальчика закружилась голова — отчасти его уже укачало в рикше. Ему было стыдно и обидно. Свет фонаря, прикреплённого к концу оглобли, ярко вырисовывал пульсирующую вену на руке рикши. Своими глазами второклассника он пытался разобрать два иероглифа, написанные на фонаре, но кровь в голове отливала и приливала, в груди теснило, и разобрать что-то было трудно. В ту ночь Хёити спал один.
Запах нафталина от футона казался ему чужим и остро напоминал о тоске по матери, которой не было рядом. Он даже не мог заплакать. Маленькими глазками мальчик бессмысленно смотрел в потолок. Мать же была внизу с незнакомым человеком. Позже Хёити узнал, что это был Носэ Ясудзиро.
Носэ Ясудзиро считался самым богатым человеком в Танимати-тёмэ, а также самым жадным. Он давал деньги в рост, трижды менял жён, и Акико стала его четвёртой супругой. Сорокавосьмилетнему Ясудзиро не составило большого труда присмотреть Акико и договориться о браке.
— А это что, меня касается? Для меня всё равно, как ни будет.
Однако Акико всё же поставила условие, чтобы после окончания начальной школы Хёити отдали в среднюю. Для скупого Ясудзиро это было мучительным условием, но плечи Акико были слишком мягкими и упругими.
У Ясудзиро не было детей, после смерти предыдущей жены этот человек нанял служанку для стряпни, а иногда заставлял её заменять жену, но когда пришла Акико, тут же выгнал служанку, и новая жена сама стала выполнять работу прислуги.
— Без экономии, братец, никак нельзя, запомни это, — было его любимой присказкой, он не давал супруге свободно распоряжаться ни одной монетой, каждый день выдавая ей по десять-двадцать сэн на рынок, а когда та возвращалась, требовал отдавать сдачу. Иногда этот скряга сам ходил на рынок, покупал штук шесть дешёвых сардин, четыре съедал сам, а остальные по одной отдавал Акико и Хёити. С тех пор как однажды его избили, когда ходил собирать долги, он нанял сорокалетнего мужчину по имени Яматани, чтобы тот выбивал деньги. Но, разумеется, этот бугай должен был кормиться за свой счёт, и даже обед у Ясудзиро ему не давали. Яматани, похожий на бывшего монаха с дурным лицом, был одинок. Однажды он с похотливым выражением лица рассказал Хёити гнусные вещи о его матери и отчиме.
— Ну и как у вас там? А, барчук? — когда Яматани с удивлением взглянул на лицо Хёити, тот был до ужаса бледен, на губах выступила кровь, и передние зубы, казалось, тоже слегка покраснели. Глаза его блестели, и в них замерли слёзы.
Если говорить с долей преувеличения, то в тот момент было уязвлено самолюбие мальчика. Он был куда более ранимым, чем другие. И стал ещё более замкнутым. Хёити почувствовал себя униженным, и в нём зародилось отвращение ко всему, что связано с полом. Врождённая враждебность нагноилась от раны, нанесённой его самолюбию. Он мастерски овладел искусством косых взглядов, и его мнение о Ясудзиро изменилось. Пасынок сжимал кулаки за спиной отчима. Каждую ночь мать торопливо растирала плечи Ясудзиро.
Хёити уходил пешком на расстояние больше одного ри (примерно примерно 3,927 километра — прим. ред) до порта Цуко, смотрел на сумеречный залив Осаки и, глядя на пароходы, выходящие из гавани в лучах заката, вдруг испытывал тоску по родине, или же без причины проклинал море.
Однажды на причале порта, сдерживая желание громко разреветься, он вместо этого крикнул в сторону моря:
— Болван!
Думая, что никого нет, он неожиданно заметил, что какой-то рыбак, сидевший с удочкой, обернулся и ответил:
— Эй, ты чего городишь? — и, решив, что нахальный взгляд мальчика заслуживает наказания, ударил Хёити. Тот, плача, прошёл обратно полтора ри. Плетясь по дороге, добрался до моста Юнаги. Стемнело. Когда он перешёл на бег, трамвай с зажжёнными огнями с грозным шумом нагонял его, и ему стало страшно.
Войдя в дом, он увидел, что Ясудзиро, экономя на деньгах для бани, мылся в тазу, а Акико, высоко засучив рукава, терла ему спину. Когда закончил отчим, вслед за ним мылась мать, а Ясудзиро как мужчина мыл ей спину. После этого наступала очередь Хёити, но тот притворился спящим и не вставал, даже когда его звали.
Он становился всё более мрачным мальчиком и вскоре окончил начальную школу. Акико вновь попросила супруга отдать Хёити в среднюю школу, но тот лишь ответил:
— Я знать не знаю.
Акико вдруг вспомнила, как Карубэ хотел стать учителем средней школы, и у неё словно выбили почву из-под ног. Ясудзиро решил научить Хёити счётам — видимо, намереваясь в будущем отдать того в ученики или использовать для подсчётов процентов и сбора долгов.
Однажды ночью перед сном Акико долго смотрела на похвальный лист Хёити, разложив его на коленях, и никак не могла заснуть, даже когда Ясудзиро ворчал на неё. Наконец она, не говоря ни слова, на коленях подползла к комоду и спрятала туда лист. Ясудзиро, глядя на её фигуру, до смешного переполошился. Он решил, что Акико достала из комода свои вещи и собирается от него уйти. Скрепя сердце он согласился отдать пасынка учиться.
Вскоре Хёити поступил в среднюю школу, однако Ясудзиро не так чтобы сильно пострадал материально. Акико где-то брала заказы на шитьё и на эти заработки оплачивала обучение Хёити. Этих денег не хватало, и она закладывала свои украшения и кимоно, занимала мелкие суммы в одну-две иены у соседей. Ей говорили:
— Не странно ли, что жена ростовщика занимает деньги у других?
Но на самом деле крупную сумму при поступлении сына в учебное заведение она заняла у мужа, и тот, разумеется, намеревался брать проценты с родной супруги. От бесконечных заказов на шитьё края глаз Акико постепенно потемнели.
Глава вторая
I
Будучи учеником средней школы, Хёити распустил слух, будто у него есть невеста. Прошло немало времени, прежде чем он понял, что из-за этого его, наоборот, лишь считают дураком. Всё это время мальчик, желая придать себе весу, неуклюже важничал, не имея на то ни малейших оснований.
Страх, что над ним вот-вот кто-нибудь посмеётся, разросся в нём, словно чесотка, въевшаяся в кожу. Он постоянно чувствовал себя неуютно, и его беспокойно блуждающий взгляд всё время высматривал что-то вокруг. Из-за чисто мальчишеского тщеславия ему было необходимо придать себе больше веса, чем другим. К тому же на вступительных экзаменах с ним случилась неудача, которая для его самолюбия стала настоящей смертельной раной.
Это событие представлялось ему испытанием судьбы, и Хёити даже в своём детском сердце испытывал необычайное волнение, входя в экзаменационный зал. Однако он так перенервничал, что внезапно почувствовал позывы к мочеиспусканию. Ответы были ещё не все готовы. Выйти мальчик не мог. Хёити подумал было сказать об этом учителю, наблюдавшему за порядком, и попросить разрешения выйти в туалет по пути, но не решился. Мальчик с детства смирился с мыслью, что он не такой, как другие, и не может позволить себе просить о подобных вещах. Но уже не мог терпеть — может, бросить недописанный ответ и выйти из зала? Но тогда провал. И Хёити прижимал руку к низу живота и терпел. Он вертелся, и смысл заданий едва доходил до его сознания. «Так нельзя», — думал мальчик, стуча себя по голове и вцепившись в экзаменационный лист, как вдруг внимание его отвлеклось от низа живота. Он вдруг отдался чувству страшного и в то же время приятного облегчения: «А, будь что будет!» — и помочился прямо на месте. А затем поспешно дописал ответ, положил лист на стол и торопливо вышел, при этом экзаменационная работала упала на пол и стала мокрой.
Поскольку детей запирали в зале на целых три часа, подобные случаи были нередки, и учитель, наблюдавший за порядком, с бесстрастным лицом подошёл к тому месту, где до этого сидел мальчик. Сэнсэй молча поднял лист, положил его на стол и вернулся на кафедру. Однако Хёити был уверен, что провалился.
Но, к счастью, он сдал экзамен. Проще говоря, мальчик без труда поступил в среднюю школу. И тогда его с новой силой начала мучить мысль о том случае с мочеиспусканием. На церемонии поступления он озирался по сторонам с таким видом, будто пытался угадать, не знает ли кто-нибудь о том позоре. Поскольку это было на экзамене, одноклассники ещё не знали друг друга в лицо, но Хёити был уверен, что найдётся один-два человека, которые запомнили его. Тот учитель, который наблюдал за порядком, вёл уроки родной речи и приходил в класс Хёити четыре раза в неделю. Всякий раз мальчик съёживался и с трепетом ждал, не разоблачат ли его.
Была ещё одна история. Среди одноклассников стало модно после уроков ходить друг за другом по пятам, словно сыщики, чтобы выяснить, кто в каком доме живёт. Однажды очередь дошла и до Хёити. Неважно, как выглядел дом, — ему не хотелось, чтобы люди узнали, что его отчим занимается ростовщичеством. Когда он заметил, что за ним следят, то побледнел и, завернув за угол, бросился бежать. Вбегая в дом, Хёити забыл оставить зонт у входа. И действительно:
— Мори-кун! Мори-кун! Выходи! — послышался крик снаружи. Но мальчик на втором этаже затаил дыхание, словно преступник. Он закрыл лицо руками и зажмурился. Его мучило и то, что на табличке у входа было написано «Носэ».
Учитывая всё это, потребность придать себе веса была вполне оправдана. Но зачем же Хёити, на свою беду, распустил слух о невесте? Он хотел показать, что у него благополучная семья, но на одноклассников это не произвело никакого впечатления. Среди них не оказалось никого настолько рано созревшего, чтобы завидовать его невесте. Вскоре, когда он понял, что его просто дурачат, то решил, что для сохранения самолюбия ему остаётся только стать первым учеником.
Хёити занимался так усердно, что у него изменился цвет лица. Всякий раз, думая о матери, которая до глубокой ночи шила, чтобы заработать на его обучение, он чувствовал, что как бы много ни старался всё равно мало. Перед экзаменами Акико, даже не сменив ночное кимоно, приносила ему к столу на подносе чай и сладости. Хёити чувствовал себя до глубины души счастливым, когда о нём так заботились. Ему никогда и в голову не приходило, чтобы кто-то, даже мать, поздней ночью вскипятил для него чаю. Грубый храп Ясудзиро, доносившийся снизу, почему-то тоже помогал ему заниматься с удвоенным усердием. Когда он наконец решал лечь спать и случайно посмотрел в окно, восточное небо уже бледнело лиловым цветом, на карнизе висели сосульки, а крыша была покрыта инеем. Тогда-то мальчик испытывал особое щемящее чувство.
Когда в конце второго класса средней школы объявили результаты, он оказался первым. Хёити почувствовал себя вполне счастливым. Однако назвать это полным счастьем было бы преувеличением. Он боялся, что произошла какая-то ошибка. И посему озирался по сторонам с видом, будто его дразнят. Хёити совсем не был уверен в своих умственных способностях. Одноклассники, по крайней мере, признавали его хорошую память и даже побаивались его, но для него быть предметом чужого восхищения было чем-то неведомым. Тем более что место первого ученика никак не вязалось с той судьбой, с которой он давно уже смирился.
Поэтому ему приходилось то и дело напоминать себе самому, что он — первый ученик. И потому распускал об этом слухи. Вскоре «Первый» стало его прозвищем. Можно сказать, что у него не было той степенности, которая подобает первому ученику. Всякий раз, вспоминая о матери или о том случае в туалете, он говорил, хватая кого-нибудь из класса:
— Интересно, кто же на этот раз будет вторым?
Это ужасно надоело всем. Одноклассникам это наскучило, и, поскольку Хёити так старался придать себе весу званием первого, они в конце концов решили, что это лишь позолота.
— Да он просто зубрилка.
За день до экзаменов в первой четверти Хёити отправился в театр «Дайити Асахи» в Син-Сэкай. Он посмотрел фильм с Макино Тэруко и на экзамен принёс программку и показал её всем.
Когда это открылось, Хёити был наказан недельным отстранением от занятий. Через семь дней он явился в класс, затем пришёл классный наставник, перекличка закончилась, и он сказал:
— До сих пор этот класс был образцовым во всей школе, но один-единственный ученик нарушил дисциплину, и репутация его пострадала. Очень жаль, — и что-то в этом роде.
Хёити понял, что речь идёт о нём, хлопнул себя по голове, высунул язык и съёжился. Однако никто даже не улыбнулся. Мало того, несколько взглядов, осуждающих его поведение, сверкнули в его сторону. Мальчик был совершенно обескуражен.
Наконец наступила перемена. Хёити с остервенением сосал карамельку. Обычно староста класса этим не занимается. Как и ожидалось, ученик по имени Нумай подошёл к нему и начал говорить специально на хорошем литературном языке:
— Из-за одного тебя весь класс становится плохим.
— Это-то и сказал учитель. Не надо мне пересказывать. И не беспокойся: с таким примерным учеником, как ты, класс вряд ли одурнеет.
Нумай, чувствуя поддержку собравшихся вокруг одноклассников, продолжил:
— Есть в классе — плохо, знаешь ли.
Опять на литературном языке.
— Ну и что, что ты не ешь? Это твоё дело. А то, что я ем, — моё дело, — сказал он, и вдруг рука Нумай схватил его за руку.
— Выплюнь, что у тебя во рту. Есть поговорка: в чужой монастырь со своим уставом не лезут.
Их уже окружили одноклассники. Но в этот момент прозвенел звонок. Хёити продолжил сосать карамельку и на уроке.
Через три дня после уроков около двадцати учеников во главе с Нумай окружили его и устроили самосуд — побили кулаками. Хёити боролся около двадцати минут, но в конце концов был побеждён. Он старался защитить нос, но не заметил, как у него из ноздрей хлынула кровь, и закатил глаза. Вскоре начались экзамены за вторую четверть. В тот миг, когда мальчик увидел, как жалко его одноклассники, сломя голову, вцепляются в экзаменационные листы, в нём внезапно поднялась враждебность и сдавила грудь. Он посмотрел на Нумай — тот тоже торопливо точил грифель. Получалось, что Нумай — тоже зубрилка.
«Но ведь и меня называли зубрилкой. Как же я могу быть таким же, как Нумай!»
Хёити поспешно зачеркнул начатый ответ. И решительно подошёл к кафедре и сдал лист. Он сдал его так быстро, что все, опешив, подняли на него глаза.
— Что это? — учитель, наблюдавший за порядком, надел очки, которые до этого снял, и взглянул на работу.
— Чистый лист, — ответил он и, нарочно не оглядываясь, с гордо поднятой головой, словно говоря «получите!», вышел из класса. Впервые Хёити испытал тёплое удовлетворение собственного самолюбия. Однако оно стало полным лишь через три месяца. В марте следующего года ему нужно было показать, что он перешёл в следующий класс, сдав экзамены с результатами, достаточными, чтобы восполнить тот чистый лист. И месяц выдался долгим. И потому радость от того, что он перешёл в следующий класс, была так велика, что он не мог хранить её только в своём сердце. Погода была хорошая. Начали цвести вишни, дул тёплый ветер. Хёити, чувствуя себя так, словно ему хотелось насвистывать веселую мелодию, вспоминал о том чистом листе. Одноклассники ещё долго вздрагивали, слыша его голос. Некоторые из них даже остались на второй год.
Из-за такого поведения Хёити окончательно возненавидели все дети. Но поскольку его враждебность изначально была направлена против них, он чувствовал себя даже свободнее и спокойнее оттого, что его ненавидят. Когда старшеклассники, заметив его красивую внешность, приближались к нему со странной лаской, он, напротив, испытывал странное замешательство, не зная, как ответить на их чувства.
Ближе к концу третьего класса стало модным гадание на любовь: писали два имени латиницей и вычёркивали одинаковые буквы. Классная доска часто использовалась для этого, и все открыто гадали, но Хёити как изгой смотрел на это равнодушно. Однако, когда он заметил, что все пишут имя «Мидзухара Киёко», его глаза странно блеснули. Мальчик ухватил самого плохого ученика и около получаса говорил с ним окольными фразами, делая вид, что спрашивает совсем о другом, и в конце концов узнал кое-что о Мидзухара Киёко. Он узнал, что девочка ученица женской школы С по линии трамвая О-кю, и в тот же день после обеда прогулял уроки и поспешно бросился к станции О-кю на Камихонмати-6-тёмэ. Однако пришёл слишком рано и ждал целых два часа, пока не вышли ученицы женской школы С в зелёных галстуках. Наконец он смог разглядеть Киёко. Опознал её Хёити по багровому узелку в фуросики и по тому, что та была очень высокая и стройная, хоть и с веснушками, но мальчик подумал, что даже без этих примет её гордое, устремлённое вверх выражение лица было неповторимым. Если бы она была развязной и приветливой, то не стоило бы ждать её целых два часа.