- -
- 100%
- +
«Однако что за „первая красавица женской школы С“? Смех, да и только».
Но он решил считать её красивой, приняв в расчёт то, что о ней громко судачили как о предмете обожания всех учеников средней школы в Осаке. Хёити просто следовал общему мнению, но всё же её ясные глаза холодно блестели, и в том, что эта девочка, будучи близорукой, нарочно не носила очки, была своя красота. Пока он размышлял обо всём этом в одно мгновение, Киёко уже собиралась быстро пройти мимо. Хёити внезапно побледнел. Досадно было, что слова не шли с языка.
«Нельзя терять два часа ради одного этого мгновения».
Этот аргумент придал ему наконец смелости, и он снял фуражку и выпалил:
— Прошу прощения за внезапность, но не вы ли Мидзухара Киёко-сан?
Он целых два часа обдумывал эту манерную, не шаблонную фразу, поэтому Киёко на миг опешила. Однако для неё подобное было не в диковинку. Она ничуть не смутилась и ответила:
— Да.
И взглянула на Хёити с таким видом, будто говорила:
— Если хочешь передать письмо, давай быстрее.
Столкнувшись с таким деловым выражением лица, Хёити окончательно растерялся и забыл приготовленные слова. Он внезапно пустился наутёк и самому себе показался нелепым.
— Для плохого ученика — какой же он застенчивый, — усмехнулась Киёко, даже не обернувшись, но его красивое лицо всё же задержалось у неё в памяти. «Вот с таким мальчиком хочется пойти в кафе и угостить его пирожками за три сэна, а не с теми прыщавыми детьми». Она мельком вспомнила лица своих прыщавых знакомых. «Но я не такая». В следующем году, в восемнадцать лет, она оканчивала школу и собиралась выйти замуж за своего двоюродного брата, который сейчас учился на юридическом факультете Токийского императорского университета, для неё шестнадцатилетний мальчик был просто ребёнком, и её старшинство было одним из проявлений тщеславия.
Поэтому, когда на следующий день и в течение трёх дней подряд Хёити преследовал её по тротуару от Камихонмати-6-тёмэ до Ниси-но-тё за мостом Обасэ, она, чувствуя себя раздражённой, решила осадить его:
— Вам что-то нужно? — внезапно обернувшись, спросила она. Хёити мучился от своей нерешительности — вместо того чтобы сказать ей хоть слово, он три дня просто ходил за ней. И в ответ на поведение Киёко его самолюбие наконец явилось ему в своём истинном виде.
— От вас мне ничего не нужно. Не воображайте о себе многого. Я просто иду мимо.
Слова полились легко. Эти фразы сильно задели самолюбие Киёко.
— Плохой вы ученик! Не шляйтесь без дела, идите лучше домой.
— Вам-то какое дело?
— Ребёнок ещё, а… — начала было она, но, не найдя подходящих слов, добавила:
— Я пожалуюсь в Лигу защиты учащихся.
Она прибегла к этому неприятному приёму, упомянув страшную организацию, недавно созданную при администрации префектуры Осака для контроля за учащимися средних школ вне стен учебных заведений.
— Жалуйтесь. А если хотите, я сам вас туда и отведу.
Когда разговор заходил о таких дерзких вещах, Хёити был в своей стихии.
— Какой же вы упрямый. Всё же, зачем я вам?
— Я же сказал, что вы мне не нужны. Ну и глупой же вы человек… — когда мальчик перешёл на кансайский диалект, атмосфера немного смягчилась. Киёко слегка улыбнулась и сказала:
— Если не нужна, то преследовать — это нехорошо. Хватит меня преследовать. Где ты учишься? — теперь уже на диалекте.
— Если посмотрите на фуражку, увидите.
— Дай-ка гляну, — Киёко нарочно коснулась рукой его головного убора. Она подошла так близко, чтобы отчётливо увидеть длину его ресниц.
— Ты из средней школы К. Я знаю твоего директора.
— Можете пожаловаться, если хотите.
— Я и пожалуюсь. Я правда его знаю. Его ведь зовут Сибата, да?»
— А прозвище у него — Суппон (черепаха — прим. ред).
Незаметно для себя они уже шли рядом. Когда приблизились к её дому, Киёко добавила:
— Пока. Если ещё раз будешь меня преследовать, я тебя не прощу.
И они расстались.
Всё это время Хёити думал только об одном: «Успех это или провал?» В конце концов, судя по тому, что на прощание она отрезала: «Я тебя не прощу!» — и он, не найдя что ответить, расстался с ней, то решил, что это полная неудача. Однако ничто так не подстёгивает этого юношу, как неудача.
На следующий день Хёити с большим воодушевлением поджидал её возвращения. Увидев молодого человека, Киёко на мгновение почувствовала неприязнь. Вчера она испытывала к нему некоторую симпатию, но теперь, когда тот снова поджидал её, он показался ей таким же заурядным плохим учеником.
Девушка сделала вид, что не замечает его, и прошла мимо. Хёити подбежал к ней и с сильно покрасневшим лицом, сняв шляпу, поклонился. Тогда Киёко подумала: «Сегодня я вдоволь проучу этого мальчика. Вчера у меня не вышло, но…»
Найдя себе такое оправдание, она решила идти с ним рядом. На самом деле ей просто понравилось его сильно покрасневшее лицо. Однако Хёити широко шагал вперёд, словно шёл один. Он злился на себя за то, что так покраснел. У неё просто не было возможности идти рядом.
— Нельзя ли идти чуть помедленнее? — помимо своей воли Киёко заговорила почти умоляюще.
— Вам нужно идти быстрее — вот и всё.
«Это очень удачная фраза». Улыбнулся Хёити. Киёко надулась и произнесла с насмешкой:
— Ты даже не умеешь ходить с девушкой. Какой ты неуклюжий!
Хёити снова покраснел. Он-то старательно притворялся, что привык гулять с ними.
«Этот мальчик то и дело пускает милые искры, чтобы остановить моё отчуждение за шаг до того, как оно перерастёт в ненависть». Так подумала начитанная Киёко. И, кроме того, она вообразила, что «этот мальчик влюблён в меня». Ей показалось забавным заставить его самого признаться в этом, и она спросила:
— Ты ведь любишь меня?
Хёити был совершенно сбит с толку. Он не подготовил ответа на такой вопрос. К тому же почти не читал книг, особенно романов, и не имел представления, что говорить в таких случаях. Конечно, молодой человек не мог сказать «Да, люблю». Прежде всего, Хёити вовсе не любил Киёко. Говорить неправду было противно. Он некоторое время мялся, но наконец придумал:
— Если бы я не любил, я бы не пошёл с вами — и вздохнул с облегчением.
— Странно ты говоришь. Ты не любишь? Или любишь? Любишь ведь? — последнюю фразу она произнесла скороговоркой.
Хёити растерялся. Поскольку он не любил, следовало ответить «нет», но это было бы слишком резко.
— Люблю, — ответил он тихим голосом, мысленно взяв слово «люблю» в кавычки. Киёко впервые позволила себе почувствовать к нему симпатию.
Однако, произнеся «люблю», ему уже не хотелось встречаться с Киёко. К счастью, на следующий день было воскресенье. Ранее он внушил себе, что должен видеться с Киёко каждый день, пока не добьётся её. Хёити пошёл развлекаться в Сэмматё. В подвале парка развлечений была выставлена мумия восьмидесятидвухлетней монахини из какого-то храма в Сануки, которая, как говорили, умерла в глубокой старости. Привлечённый рекламой: «Отчётливо видны следы женских признаков, включая грудь. Для учебных целей», он тайком заплатил за вход и вошёл туда. Это было вызвано не столько любопытством, сколько безрассудной смелостью, действующей вопреки его тайному отвращению ко всему, что касается пола.
С чувством мерзости, похожим на самоуничижение, молодой человек вышел оттуда и вдруг неожиданно столкнулся с Киёко.
«Она, должно быть, догадалась, что я пошёл смотреть мумию из странного любопытства». И молодой человек мгновенно покраснел. Близорукая Киёко, заметив фигуру, похожую на Хёити, прищурилась, чтобы убедиться, и нахмурила брови. Ему показалось, что та хмурится. У Киёко была привычка облизывать нижнюю губу из-за плохого желудка, и сейчас она тоже облизывала её, думая: «А, он снова пускает искры». Увидев такое выражение её лица, Хёити уже не мог больше терпеть. Он внезапно убежал.
«Раз она увидела меня в таком позорном месте, я наверняка ей противен». Хёити быстро пришёл к такому заключению. Тогда у него пропала всякая смелость встречаться с Киёко. На следующий день он уже не поджидал её.
Однако девушка, когда преследователь не показывался два-три дня, чувствовала себя неудовлетворённой. Она не понимала, почему Хёити убежал перед парком развлечений.
«Почему же он убежал?» — она всё время думала об этом. Это означало, что она всё время размышляла о Хёити.
«Может, я ему противна?»
Киёко, которая была весьма самоуверенна, не могла этого вынести.
«Мы же так хорошо ладили…»
Когда прошло уже дней десять, а Хёити так и не показывался, она уже не могла отрицать, что явно испытывает к нему симпатию.
«Ну что же! Такой мальчишка…»
Киёко приложила немало усилий, чтобы разлюбить Хёити. Каждый день она смотрела на фотографию своего жениха. Тот был в университетской форме, внушал доверие и был весьма хорош собой. Девушка каждый день смотрела на снимок, надеясь, что тень Хёити померкнет. Однако, глядя на неё слишком часто, она стала находить недостатки в юноше. «Это лицо слишком надменное. И следы от щетины слишком заметны!» — думала Киёко. И правда, Хёити был мальчиком с застенчивым пушком на лице. Однако письма от жениха, которые приходили часто и описывали его студенческую жизнь в Токио, внушали гораздо больше доверия, чем поведение Хёити.
Прошло около двух недель. Мысль о том, чтобы разлюбить этого мальчугана, уже почти оформилась, как вдруг она случайно встретила его в здании станции О-кю. Девушка невольно покраснела. Она подумала, что он поджидал её.
«Всё-таки он был болен!» — эту мысль она хранила как крошечную надежду. Киёко не смогла сдержать улыбки. Она мгновенно отбросила мысль о том, чтобы разлюбить его. Однако Хёити, подумав в очередной раз про «провал», уже был готов бежать. На самом деле он боялся встречаться с Киёко и всё это время избегал станции О-кю. Молодой человек даже нарочно делал крюк по дороге из школы. Но сегодня нечаянно прошёл через здание станции. То есть он уже наполовину забыл о Киёко.
Хёити хотел было сразу же ретироваться. Но в тот же миг его самолюбие, словно змея, подняло голову и обвилось вокруг его ног.
«Если я убегу сейчас, я всю жизнь буду мучиться от стыда. Я должен восстановить свою честь».
Молодой человек с трудом удержался. Однако он не знал, как восстановить свою честь. Не мог же вызвать Киёко на дуэль. И потому Хёити просто мялся. И, несмотря на такое решение, почти не глядел на её лицо и то и дело отворачивался.
Киёко было обидно, что этот мальчуган не смотрит на неё. Она подошла ближе и спросила с упрёком:
— Что с тобой случилось? Почему ты не встречался со мной? Ты заболел?
Она жаловалась. Но Хёити не знал, что ответить. И злился на себя за то, что не умеет подбирать слова. Увидев его лицо, Киёко забеспокоилась, не противен ли он ей. И оттого ещё сильнее привязалась к нему. Они пошли рядом, как обычно, но Хёити был неестественно скован. На прощание она сказала:
— Можешь встретиться со мной сегодня в шесть у входа в парк Тэннодзи?
В то время была популярна песня: «Когда сгущаются сумерки, печали моей нет конца». Договорившись, они расстались.
Хёити нарочно пришёл на полчаса позже назначенного времени. Киёко, переодевшись в кимоно, стояла у ворот парка с поникшим видом. На ней было багровое кимоно с зелёным поясом хэко-оби, и она нарумянилась. Всё это выглядело и по-детски, и в то же время привлекательно.
— Я уже час тебя жду, — выпалила она чуть не плача и придвинулась к нему.
Они пошли рядом. Ночь мягко опускалась, погружаясь и исчезая в бледном свете газовых фонарей. Здание художественного музея чернело на вершине холма. На площадке мужчина в майке бежал, словно тень, в тусклом свете электрических ламп. Когда они проходили под навесом глициний, пахло растениями. Киёко вздохнула полной грудью. Их плечи иногда соприкасались. Хёити это казалось чем-то болезненным, словно он подпрыгивал.
«Гулять с девушкой по ночному парку — какая неприятность».
Он подумал, что надо бы рассказать об этом своему прыщавому однокласснику. И нарочито отошёл от неё подальше, так, чтобы та это заметила. Киёко это нравилось в нём. «Этот мальчик застенчивый и чувствительный». Она смотрела на него с чувством, и в его детском лице выделялась одна черта, не свойственная ребёнку: на широком лбу бледно проступала жилка. Это придавало ему вид мальчика, мучимого думами. «Наверное, он переживает из-за меня!»
Но в тот самый миг в голове Хёити проносились мысли: «Твою мать высокомерный ростовщик использует как служанку! Нет, хуже того, он делает с ней ещё более ужасные вещи!»
Он внушал это себе. Киёко в кимоно выглядела как настоящая барышня из хорошей семьи.
«Эта девушка не знает, что моя мать, чтобы оплатить моё обучение, каждую ночь шьёт, занимает деньги у соседей и одалживает их у мужа-ростовщика. Не знает, что сегодня перед тем, как я пришёл сюда, у меня был жалкий ужин из солений и холодного риса. Правда, потом мать тайком дала мне яичный омлет, но это было так приятно, что я не мог его проглотить. У меня изо рта постоянно воняет соленьями. И сейчас пахнет. Она этого не осознает. Она не предполагает, что от моей матери всегда пахнет потом, потому что та экономит на мыле в бане».
Хёити почувствовал, что вот-вот заплачет. Но быстро потёр глаза и продолжил размышлять.
«Если бы она узнала, что я обмочился на экзамене, то больше бы не пошла со мной».
Вот почему добиться этой девушки означало бы удовлетворить его самолюбие, — Хёити наконец осознал свою роль в том, что гуляет сейчас с Киёко.
«Нужно что-то сказать».
Молодой человек вдруг засуетился. Но он не знал, что произнести. Он никогда не читал любовных романов. Ведь задумывал нечто смелое — «завоевание», — но понятия не имел, какие поступки и слова это за собой влечёт. Только теперь Хёити заметил, как неестественно и молчаливо себя ведёт, и идти с Киёко стало ему невыносимо. Он думал было ляпнуть что-то остроумное, что-то точно соответствующее его цели, но злился на себя: такие слова не приходили ему в голову. Молодой человек становился всё мрачнее и выглядел кислым.
«Не умеешь ты разговаривать с девушками?» — и он представил, как выглядит в глазах Киёко. Молодой человек уже забеспокоился было, что девушка вот-вот его возненавидит. Но, взглянув на нарумяненное лицо Киёко, избавился от этого страха. Её обычно решительное лицо, покрытое румянами, сегодня выглядело несколько глуповато. «Какой же я неуклюжий!» — Хёити посмеялся над собой, но ему понравилось слово «неуклюжий», и это немного утешило его. Однако ему вовсе не нужно было беспокоиться. Киёко любила Хёити, который стоял рядом, застенчиво молча, гораздо больше, чем того Хёити, который, раскрыв рот, болтал нечто заносчивое и обидное. К тому же она сама была так счастлива, что это почти причиняло ей боль, и посему не могла дать ему возможности вставить хоть слово, потому что сама тараторила без остановки.
Начитанная Киёко употребляла одни только приторные выражения. Из её уст летели такие фразы, которые Хёити с трудом понимал, и названия цветов не по сезону. Если бы он не стыдился того, что не понимает её слов, и не злился на себя за своё невежество, то, наверное, уже зевал бы.
«То, что ученица женской школы Киёко знает более сложные вещи, чем я, ученик средней школы, — это потому, что плохое образование нам дают».
Пережевав такую сухую и безжизненную мысль, от которой девушка поморщилась бы, если услышала, Хёити сдерживал скуку.
Однако «остроумные» и начитанные речи Киёко продолжались недолго. Она просто исчерпала все высокопарные выражения, которые знала.
Дорога внезапно стала светлее, и они незаметно вышли из парка и оказались рядом с источником.
Это был край Син-Сэкая, где в беспорядке горели огни ядовитых цветов.
— Как вульгарно. Давайте вернёмся.
И она сама почувствовала себя ужасно прозаичной и рассказала Хёити, как его одноклассники присылали ей неуклюжие любовные письма. Тогда глаза Хёити внезапно загорелись.
— Кто? Кто написал?» — спросил он и, когда она назвала имена, скуку его как рукой сняло. Впервые его самолюбие было удовлетворено. Хёити горячо попросил:
— Нельзя ли мне посмотреть эти письма?
Киёко сразу же согласилась.
— Тогда завтра я покажу их тебе.
Так они договорились о встрече на следующий день.
II
Такие отношения продолжались три месяца. Однако между ними было всё совершенно невинно. Если и можно было найти в этом нечто похожее на то, что называют любовью, так это разве что письма, которые Киёко передавала Хёити, изливая в них свои долгие и пространные чувства. Иначе говоря, девушке было мало просто демонстрировать свою литературную утончённость в разговорах — ей хотелось показать себя и на письме. Передавая записки, она хотела, чтобы её поклонник прочитал их немедля, к тому же, имея жениха, она стеснялась отправлять их по почте. Хёити, которому даже разговоры с Киёко давались с немалым трудом, и не думал строчить ей послания. Прежде всего он опасался, что такие письма могут стать уликой и дать повод для насмешек. В любом случае, его настороженность никогда не ослабевала.
Однако его самолюбие было изрядно удовлетворено тем, что регулярно приходили записки от Киёко. Он уже мог бы считать себя свободным от обязанностей, которые сам на себя же и возложил. По крайней мере, перед одноклассниками, которые посылали ей любовные письма, Хёити теперь мог говорить что угодно. Так что дальнейшие их отношения были уже наполовину просто привычкой. По правде говоря, они ему уже немного надоели. Разве что встречаться с Киёко было легче, чем смотреть на противное лицо отчима. И ещё одна причина: в Хёити, вопреки ожиданиям, была довольно слабая, покорная сторона, и ему казалось неловким просто так, без причины, нарушать данное обещание.
Поэтому их отношения длились три месяца, но, как позже рассказывала сама Киёко, это были «чистые отношения, в которых они даже ни разу не взялись за руки». Хёити и не искал ничего большего. У Киёко тоже не было большого опыта в любви, к тому же она была благовоспитанной девушкой из хорошей семьи. Что касается Хёити — он был совсем мальчишкой. К тому же боялся, что если позволит себе что-то подобное, то над ним будут смеяться. При этом одновременно ругал себя за такую трусость.
«Может быть, стоило бы проверить, как отреагирует Киёко, не противно ли ей будет?»
Но если бы Хёити испытывал эту потребность острее, он, будучи от природы человеком безрассудным, возможно, прибег бы к более смелым действиям. Однако был один аспект, который не позволял ему этого сделать ни при каких обстоятельствах. В глубине души у него упорно укоренился тот рассказ, что он когда-то услышал от сборщика долгов Яматани, и одно только воспоминание об этом причиняло ему невыносимую боль.
Так прошло три месяца, но внезапно Киёко сама отдалилась от Хёити. Словно без всякого предупреждения. Тот не понимал, в чём дело. Он хмурился и каждый день думал об этом. Но вдруг ему стало досадно, что это, выходит, он думает о девушке. Его глаза, которые ещё недавно с восторгом смотрели на неё, как на оленя, внезапно приобрели свой обычный суровый блеск. «Подумаешь, не велика потеря!» — подумал он. Однако и этого было недостаточно, чтобы успокоиться. Совсем недавно молодой человек ходил с Киёко в кафе. Обычно платила девушка, но в тот раз он вдруг из-за своего дурного настроения подумал: «Ты что, собираешься вечно принимать подачки от неё?» — и решил заплатить сам. В тот же миг из его штанов на бетонный пол посыпалось около тридцати медных монет. Кроме двух двухсэновых, все были односэновые, и ни одной серебряной. Молодой человек мгновенно покраснел. Если бы они не рассыпались, он бы с шуткой сказал: «Ну что, одни медяки, да?» — и расплатился бы. Это было бы вполне по-мальчишески. Но когда мелочь рассыпалась, Хёити мгновенно превратился в того самого сына Акико. Киёко, взглянув на него с изумлением, но любя его, сразу же опустилась на колени и собрала монетки одну за другой. От этого Хёити стало стыднее ещё сильнее. Эти деньги, которые мать с таким трудом заработала, он беззаботно рассыпал в забегаловке, куда пошёл с девушкой. Одного этого было достаточно, чтобы ему стало горько, а когда Киёко повела себя так, ему стало до смерти больно.
Поэтому мальчик старался не вспоминать об этом случае. Каждый раз, когда это случалось, у него из глубины души вырывался стон. Однако, когда Хёити думал, что Киёко сама от него ушла, он волей-неволей наталкивался на это воспоминание.
«Вот из-за этого я ей и противен».
Но, кстати говоря, Киёко никогда ещё не находила лица Хёити такими милыми, как в тот момент, когда он, сильно покраснев, стоял с такой физиономией, будто был готов вот-вот расплакаться. Даже после того, как она вышла замуж за кузена, то иногда вспоминала лицо своего поклонника в тот момент.
Всё дело было в том, что приближался день её выпуска, то есть свадьбы. Как только в её комнате появились официальные свадебные дары, Киёко словно резко переменилась в своих чувствах. Она изначально чувствовала себя старше своих лет и среди одноклассниц гордилась тем, что выходит замуж раньше всех. Иными словами, это должно было служить доказательством её красоты. Даже обаяние Хёити не могло перевесить её волнения перед церемонией. К тому же у юного ухажера изначально был один недостаток: их «чистые отношения, в которых они даже не взялись за руки».
Когда Хёити узнал, что Киёко перестала с ним встречаться из-за предстоящей свадьбы, то пережил странное чувство, которого никогда раньше не испытывал. То его охватывало желание яростно закричать в небо, то внезапно чувствовал себя опустошённым, словно у него в душе образовалась дыра. Это было странное, жалкое ощущение. Он ещё не знал слова «ревность». А если бы и знал, ему было бы ещё хуже. Теперь вечерние прогулки с Киёко, которые когда-то ему надоели, казались глубоко дорогими, когда думал, что теперь другой мужчина «владеет» ею. Единственным утешением было то, что он не знал этого человека в лицо. Если бы хоть мельком его увидел, то, будучи Хёити, мучился бы всю жизнь, не в силах забыть этот образ.
Юноша слегка утешился, вспомнив, что он не особенно сильно любил Киёко. Но теперь он с какой-то странной отчётливостью вспоминал её запах.
III
В районе от Танимати-9-тёмэ до Икута-омотэмон-судзи, где по праздникам 3 и 9 числа устраивался «ночной базар у Эноки», и от Икута-омотэмон-судзи до Камисио-тё-6-тёмэ, где по праздникам 1 и 6 числа устраивался «ночной базар у Комага-икэ», насчитывалось примерно семьдесят-восемьдесят глухих переулков. Был переулок с длинным домом на восемьдесят дворов, который выходил на Икута-судзи и на Камисио-тё-дори, был переулок с пятьюдесятью дворами, расположенный в форме буквы U с проходом через семь средних домов, а также запутанный длинный дом на сто дворов с шестью входами и выходами. В некоторых двухэтажных хибарах жили по четыре семьи. То есть семей, обитавших в глубине переулков, было больше, чем тех, кто жил на главных улицах, — это был беспокойный, бедный район.
Однако, как ни странно, это было малоподвижное, вялое место, словно старая тряпка. Семья владельца фруктовой лавки на углу из поколения в поколение торговала фруктами. Вывеска настолько обветшала, что иероглифы на ней уже нельзя было прочитать. Винная лавка не сдвинулась с места за десятки лет. Баня тоже. Даже аптека, которая должна была бы меняться чаще, оставалась на месте. Глубокий старик до сих пор держал в витрине своё фармацевтическое свидетельство, полученное много десятков лет назад в прошлую эпоху. Напротив овощной лавки была другая такая же, и ни одна из них не переезжала. У сына владельца магазина с дешёвыми сластями уже были внуки, и его движения, когда он, сидя на месте, продавал их, приобрели спокойствие, достойное мастера. Биржевые спекулянты и то не сбегали по ночам.