Жестокий брак по-кавказски
- -
- 100%
- +
Стук в дверь прозвучал неожиданно.
– Алия Юсуфовна… – тихо позвала Лейла. – Можно?
Я подняла взгляд на дверь.
– Заходи.
Она вошла осторожно, будто боялась сделать лишний шаг. Руки сцеплены, плечи напряжены, глаза бегали туда-сюда под ногами.
– Там… – начала она и осеклась.
Потому что дверь распахнулась шире – резко, уже без стука. Лейлу буквально отодвинули в сторону. Не толкнули – хуже. Как мебель. Как нечто, что не заслуживает даже внимания.
– Выйди, – бросила… Халиса Сабитовна.
Лейла замерла, растерянно глядя на меня. Я кивнула ей – коротко, почти незаметно. Поднялась на ноги, продолжая держать Фархата на руках. Девушка поспешно вышла и прикрыла за собой дверь. Свекровь осталась.
Она не спешила. Не кричала. Не суетилась. Прошла вглубь комнаты, остановилась, огляделась – медленно, оценивающе, словно проверяла, где и как я теперь живу. Где спряталась. Где посмела укорениться. Потом её взгляд упал на Фархата. И в нём не было ничего, кроме холодного расчёта.
– Значит, правда, – произнесла Халиса Сабитовна наконец. – Родила.
Я промолчала, лишь прижала сына ближе к себе. Он тут же крепко вцепился в мою одежду своими маленькими пальчиками. Карие глазки широко раскрылись, глядя на незнакомку с долей страха. После всех слов Нияза, наверняка, боялся, что кто-то нас всё-таки скоро разлучит.
Бедный мой…
За одно раннее утро столько всего уже свалилось на его хрупкие плечики. А Халиса Сабитовна самое худшее испытание из всех. У меня у самой внутри при виде неё всё опять задрожало. Что уж говорить о пятилетнем мальчике, с которым никогда не общались в таком тоне. Надо было отправить его с Лейлой, но что уж теперь…
– Я сразу поняла, что ты на это способна, – продолжила бывшая свекровь с отчётливым презрением. – Такие, как ты, всегда думают на несколько шагов вперёд.
Я вздохнула.
Мало мне Нияза было, теперь ещё её слушать приходилось.
Я бы и не слушала, но есть такой тип людей, которые пока не выговорятся, не сольют свой яд, не успокоятся и так и продолжат искать встречи и давить. Поэтому тут было проще сдаться и выслушать, чем пытаться выставить её вон. Отделаться одной единственной встречей, чем бегать от всех последующих. Да и сил уже не осталось спорить с кем-то. Хотелось поскорее остаться с сыном наедине.
Как же быстро они активизировались оба…
Признаться честно, я такого не ждала. Всё же расстояние от их дома до пацхи не один десяток километров, а за окном ещё раннее утро. Мы только-только открылись. А они уже здесь.
– Уходите. Сейчас же, – потребовала у женщины тихо, чтобы не пугать Фархата.
Халиса Сабитовна усмехнулась – тонко, почти снисходительно.
– Думаешь, я пришла скандалить? – прищурилась она. – Нет. Я пришла поговорить. По-взрослому, – сделала шаг ближе. – Думаешь, я не знаю? Не догадалась? Ты ведь специально родила. Чтобы потом прийти и шантажировать. Чтобы тянуть деньги из моего сына. Чтобы напоминать о себе. Чтобы однажды сказать: «Вот он, наследник Караевых».
Я в очередной раз поразилась вывертам её логики. Впрочем, эта женщина всегда видела во всём, связанном со мной, только плохое. По её мнению, я портила Нияза, делала его слабым, мягким, зависимым от себя. Видимо, решила, что снова испорчу. Теперь уже через Фархата.
– Вы сошли с ума, – покачала я головой. – Мой ребёнок…
Хотела сказать, что он не разменная монета, но не вышло.
– Не надо, – оборвала меня Халиса Сабитовна. – Не надо играть в мать при мне. Я таких слёз насмотрелась, что ни одна твоя и рядом не падала.
Она перевела взгляд на Фархата. Не с ненавистью. По-прежнему с чистейшим презрением смотрела. Тот не выдержал и уткнулся в мою шею, скрываясь таким образом от неприятного ему внимания. Я снова провела ладонью по его волосам.
Потерпи, малыш, скоро всё вернётся на круги своя…
– Думаешь, то, что он носит кровь моего сына, делает его равным нам? – брезгливо скривилась бывшая свекровь. – Ошибаешься. Он никто. Ничтожество, рождённое женщиной без чести. И такой «наследник» нам не нужен.
Фархат снова вздрогнул. Я почувствовала, как он тихо всхлипнул, уткнувшись лицом мне в шею, и усилила хватку. Внутри планомерно поднималась злость. Можно подумать, нам с ним нужна такая семья.
– Ты думаешь, мы позволим ему войти в наш дом? – продолжала она источать свой яд. – Сесть за наш стол? Носить нашу фамилию? Нет, – наклонилась чуть ближе, понизив голос. – Я пришла, чтобы ты это поняла сейчас, Алия. Пока ещё можешь уйти тихо. Пока ещё не слишком поздно.
– И вы хотите, чтобы я?.. – выгнула бровь, глядя на неё вопросительно.
Впрочем, я и без того уже догадалась, ради чего эта злая женщина затеяла данную встречу.
– Исчезла, – ожидаемо закончила за меня бывшая свекровь. – Как будто тебя никогда не было. Уехала. Спряталась. Забилась под какой-нибудь камень. И больше не напоминала о себе. Никогда.
Не удержалась и криво усмехнулась на такое нелепое требование. Которое уже через минуту перестало казаться таким уж нелепым.
– Тогда, возможно, мой сын не станет ломать тебе жизнь окончательно. Ты ведь знаешь, на что он способен. Ты уже видела.
Что ж, тут она была всецело права.
За одним исключением.
– Вы уже один раз решили, что имеете право решать за меня. Во второй раз не выйдет.
На эти мои слова Халиса Сабитовна ответила не сразу. Сперва долго смотрела на меня. Внимательно. Будто впервые допускала мысль, что я не сломалась.
– Набиваешь себе цену? Деньги нужны? – уточнила холодно, потянулась к своему запястью, с которого стянула широкий золотой браслет. – На, – швырнула мне в ноги. – Бери. И убирайся. Чтобы и духа твоего здесь не было, бесчестная. Иначе, когда мой мальчик придёт за своим, никакие мольбы тебе не помогут. Не услышали в прошлый раз, не услышат и впредь.
Глухой стук золота об пол отразился в голове горьким перезвоном, застрял где-то в горле, придавил сердце. Но я постаралась этого не выдавать.
– Я же сказала, уходите, – единственное, что сказала. – Сейчас же.
Мать моего бывшего мужа желчно усмехнулась. Развернулась к двери. Но не ушла. Не сразу.
– Подумай, Алия, – бросила через плечо. – Женщина без семьи долго не держится. И ты уже однажды это почувствовала на себе. Никому не везёт дважды. Не испытывай судьбу снова. Пожалеешь.
– Я не без семьи. Это только вы так считаете, – отозвалась я по-прежнему тихо.
Халиса Сабитовна запнулась, а дверь за ней захлопнулась чуть громче положенного. Не сильно, но достаточно, чтобы понять, что её зацепили мои слова.
В комнате наступила долгожданная тишина. Словно и не приходил никто. Только одиноко лежащий на полу браслет напоминал о том, что Халиса Сабитовна действительно здесь была.
Золото холодно блеснуло в полосе солнечного света. Я посмотрела на украшение – и не подошла. Не прикоснулась. Будто это была не вещь, а яд. Медленно опустилась на кровать, прижимая сына к себе. Руки дрожали. Всё тело дрожало – мелко, неуправляемо, словно меня вывели из холода в тепло и теперь ломало.
– Мам… – прошептал Фархат, осторожно поднимая голову. – Кто они? – помолчал секунду, а потом добавил тише: – Почему они нас так не любят? За что?
В груди что-то болезненно сжалось. Я провела ладонью по его спине, по плечам, чувствуя, как под пальцами вздрагивает маленькое тело.
– Они никого не любят, родной, – сказала я, как есть. – Поэтому.
Он задумался. По-взрослому. Слишком рано.
– А ты меня любишь? – спросил вдруг.
Я закрыла глаза, уткнулась лбом в его волосы. Запах солнца, воды, детского шампуня – всё, что у меня было настоящего.
– Больше жизни, – ответила, не колеблясь. – Больше всего на свете.
Фархат кивнул, будто этого было достаточно. Прижался сильнее, устроился удобнее. Вскоре его дыхание стало ровнее. Он уснул. Как дети умеют – быстро, доверчиво, несмотря ни на что. А я ещё долго сидела, не двигаясь. Смотрела в одну точку. Слушала тишину. Внутри гудели тревожным ульем чужие слова: «Исчезни», «Никому не нужен», «Никакие мольбы тебе не помогут».
Я осторожно уложила сына, накрыла пледом, поправила прядь волос на лбу. Выпрямилась.
Дрожь прошла.
Осталась усталость. И ясность.
Я знала, что делать.
Дядюшку Турсуна нашла внизу, во дворе. Он сидел на лавке под старым орехом, сложив руки на коленях. Смотрел перед собой. Будто ждал.
Я подошла и остановилась рядом. Он не повернулся сразу.
– Всё? – спросил спокойно.
– Да, – ответила я. – Она ушла.
Он кивнул. Мы помолчали.
Ветер шелестел листвой. Где-то вдалеке смеялись дети.
– Я согласна, – сказала я наконец. – Выйти замуж.
Слова прозвучали тихо, но уверенно. Без слёз. Без надрыва.
Дядюшка Турсун повернул голову и посмотрел на меня внимательно. Долго. Будто хотел убедиться, что я говорю это не из страха. Не из слабости.
– Ты уверена? – спросил он.
Я кивнула.
– Я больше не могу жить так, будто мы с сыном – добыча. Я не хочу бегать. Не хочу прятаться. Я хочу, чтобы у Фархата была защита. Законная. Настоящая.
Он вздохнул. Медленно. Тяжело.
– Я не стану для тебя мужем в том смысле, в каком был Нияз Караев, – сказал честно. – Но я стану стеной. И именем. И щитом.
– Мне этого достаточно, – ответила я.
Он поднялся, опираясь на трость, и положил ладонь мне на плечо.
– Тогда пусть будет так, – произнёс. – Не из страха. А из силы. Сегодня всё подготовим. Завтра же заключим никах.
Глава 4
Утро началось тихо. Не радостно – именно тихо. Так, как начинается всё по-настоящему серьёзное.
Во дворе пацхи женщины говорили вполголоса. Смеха не было – лишь шорох платьев, звон посуды, приглушённые шаги. Воздух был наполнен запахом свежего хлеба, горячего чая и трав – тем самым запахом, который бывает только в горах и только в такие дни.
Мне помогали одеваться в комнате наверху. Пожилые женщины – те, кто знал, как положено. Они не задавали лишних вопросов, не суетились, не сюсюкали. Всё делали размеренно, с достоинством, будто каждая складка ткани имела значение.
– Сиди ровно, – сказала тётка Зайна, поправляя мне платок. – Не опускай взгляд. Сегодня ты входишь в новый дом.
Лейла хихикнула. Ведь я и так здесь жила. А вот я, поймав строгий взгляд старшей, понятливо кивнула, сдержавшись. И зачем-то вспомнила, как однажды уже сидела вот так. Только за спиной стояла мать и другие женщины нашего рода. Того самого, который отвернулся от меня, даже не захотев выслушать мою версию событий. Все они тоже легко поверили, что я действительно совершила грех.
На глаза навернулись слёзы, которые я смахнула одним уверенным жестом.
Что толку в этих сожалениях? Сделанного не воротишь, а вот будущее исправить можно.
В зеркале напротив на меня смотрела другая женщина. Спокойная. Собранная. С прямой спиной и глазами, в которых не было тревоги, прочно поселившейся во мне за последние сутки. Я не улыбалась и не чувствовала, что должна.
Это защита, повторяла себе. Это не про счастье. Это про безопасность.
Фархат остался с Мадиной внизу. Я специально не звала его наверх. Не хотела, чтобы он видел меня в таком виде – серьёзной, сосредоточенной, словно перед боем. Пусть для него это будет обычный день. Детям не место в таких узлах судьбы.
Когда мы спустились во двор, я услышала мужские голоса. Негромкие. Уважительные. Там уже был имам. Я видела его со стороны – высокий, седой, с аккуратной бородой. Он говорил с дядюшкой Турсуном, кивая, как человек, который понимает ответственность момента.
Сердце кольнуло.
Но уже не от страха. От странного, осторожного облегчения.
Вот и всё, подумала я.
Сейчас всё закончится.
Я села так, как велели. Руки положила на колени. Глаза опустила, но не до земли – так, чтобы видеть край ковра. Слышала, как кто-то читает молитву. Слова текли ровно, знакомо. Я знала их с детства. Намеренно повторяла про себя.
И именно в этот момент, когда всё уже должно было идти по давно заведённому порядку, у ворот раздались чьи-то громкие голоса, спор, затем шаги. Неторопливые. Не грубые. Но чужие.
Я подняла взгляд.
Во двор вошли двое мужчин. Городские. В строгих костюмах, без попытки вписаться в происходящее. Они не оглядывались. Шли прямо. Целенаправленно.
Сердце дрогнуло.
Один из них подошёл к имаму и, не повышая голоса, что-то сказал, протягивая папку. Плотную. Официальную. С печатями.
Я не слышала слов. Но видела лицо имама. И то, как оно поменялось. Он нахмурился. Пролистал бумаги. Перечитал. Ещё раз. Поднял взгляд на дядюшку Турсуна. Потом снова опустил в папку. Пауза затянулась. Вокруг стало слишком тихо. Сердце кольнуло нехорошее предчувствие.
– В чём дело? – спокойно спросил дядюшка Турсун, а вот я мысленно приготовилась к самому худшему.
Имам вдохнул. Медленно. Как человек, который не хотел говорить плохие новости, но ему приходилось.
– Я не могу провести никах, – сказал он наконец.
Слова упали в тишину – глухо, тяжело.
Кто-то из женщин ахнул. Я же просто сидела, не сразу понимая смысл.
– Почему?
Голос дядюшки Турсуна остался ровным, но я слишком хорошо знала этот тон. Он появлялся, когда беда была уже рядом.
Имам посмотрел на меня. Потом отвёл взгляд.
– Потому что эта женщина… – он замялся, – …находится в законном браке.
У меня перед глазами потемнело.
Как это в браке? В каком ещё браке?
– Это ошибка, – сказала я, поднимаясь. – Я разведена. Уже давно.
Имам покачал головой.
– По этим документам – нет. Развода не было. Брак не расторгнут. Муж жив. Соответственно, нет никаких оснований считать вас свободной женщиной.
Слова не доходили сразу. Они словно вязли где-то в воздухе.
– Это… – я сглотнула. – …невозможно.
Нияз не мог так поступить…
Зачем ему это? Он же сам приказал выставить меня за ворота. Смотрел, как его мать гонит меня со двора взашей, сыпя угрозы одну хуже другой. Но при этом не развёлся со мной? Почему?
Я не понимала. Мне это всё нереальным каким-то казалось.
Это же так глупо: отказаться от жены, но при этом сохранить за ней право рода. Его защиту и привилегии, всё к нему прилагающееся.
Да ну нет, быть того не могло! Нияз же отказался. Отказался! Он бы не стал…
Или стал бы?
Я вспомнила, как уверенно он себя вёл при нашей последней встрече. Будто знал наперёд, что всё так будет. Но почему не сказал? Хотя я бы и не поверила тогда, а у него наверняка доказательств с собой не было.
Всевышний, то есть мой мальчик родился в законном браке? И не только по крови являлся его сыном.
Ох…
Дядюшка Турсун в этот момент уже говорил пришедшими с мужчинами. Спокойно. Коротко. Задавал вопросы. Получал ответы. И по мере того, как они разговаривали, его плечи будто тяжелее становились.
Через несколько минут он подошёл ко мне.
– Алия, – сказал он тихо. – Это правда. Нияз не подавал на развод. Юридически ты всё это время была его женой.
Я смотрела на него и не узнавала собственного голоса.
– Значит… всё это время… – повторила бестолково.
– Да, – кивнул он. – И это значит, что никах невозможен. И на ребёнка у него действительно есть все законные права.
Мир сузился до одной точки.
Это конец.
Я почувствовала, как подгибаются колени. Кто-то подхватил меня под локоть. Женщины заговорили разом, но я их не слышала. В ушах стоял гул, словно в горах перед бурей. Я опустилась обратно на ковёр. Платок вдруг стал тяжёлым, давил на голову. Хотелось сорвать его, вдохнуть, закричать. Но я не могла. Не здесь. Не сейчас.
Имам тихо извинился. Сказал что-то о воле Всевышнего, о том, что истина всегда выходит наружу. Мужчины у ворот стояли молча, будто сделали свою работу и ждали, когда их отпустят.
Никах, которого не будет.
Защита, которой не стало.
Я подняла глаза на дядюшку Турсуна.
– Что теперь? – спросила я.
Он посмотрел на меня долго. Очень долго.
– Теперь, – сказал он, – вы с Фархатом должны уехать отсюда как можно быстрее. Прежде, чем Нияз Караев заявится сюда, как и обещал.
Слова дядюшки Турсуна упали, будто тяжелый камень в воду. А я сначала даже не поняла всю их полноту. Всю ту угрозу, которая теперь над нами нависла. Не потому, что была глупой. Потому что разум отказывался принимать реальность. Ещё час назад во дворе пахло хлебом и мятным чаем, женщины поправляли мне платок и говорили «как положено». Ещё час назад я верила, что судьба, пусть не ласковая, но хотя бы справедливая, оставит мне то, что я выстрадала: спокойствие, дом, сына.
А теперь… теперь всё снова превращалось в беду.
Я смотрела на дядюшку Турсуна и видела, как у него на лице проступила усталость человека, который слишком многое повидал, слишком много раз вытаскивал людей из беды и каждый раз знал: беда возвращается всегда.
– Алия, – повторил он тихо, – не спорь со мной. Не сейчас.
Я попыталась вдохнуть и почувствовала, как воздух застревает в груди.
– Я не могу… – вырвалось у меня. – Фархат… он же… тут его дом…
– Именно поэтому вы должны уйти первыми, – отрезал Турсун. Голос не стал громче, но в нём появилось железо. – Потому что если Нияз Караев придёт сюда, он уже уйдёт не один. Поняла?
Я кивнула, не уверенная, что понимаю. Но тело уже понимало. Тело реагировало быстрее разума: холод в пальцах, дрожь в коленях, ощущение, что земля под ногами стала скользкой.
– Пока вход ему закрыт, – продолжил Турсун. – Я людям сказал. Мужчины на месте. Бдят. Но это пацха. Не крепость. Рано или поздно он войдёт. Нельзя этого допустить. Вы должны уехать. Сегодня же.
Слово «сегодня» ударило как плеть.
– В Москву? – переспросила я, и язык едва повернулся.
– В Москву, – подтвердил он. – Там ты растворишься. Там у тебя будет время. Время думать. Время найти выход. Время спрятать сына.
Спрятать.
Опять.
Шесть лет назад я тоже уходила, ничего не имея, кроме страха и боли. Каждый шаг был будто по стеклу. А я думала, что не выживу.
И всё же выжила.
Значит, выживу снова.
– Хорошо, – сказала я, хотя голос и звучал совершенно чужим. – Что мне делать?
Дядюшка Турсун быстро перечислил, словно человек, который уже просчитал всё заранее.
– Бери документы. Ребёнка. Самое необходимое. Никаких чемоданов. Никаких лишних вещей. Ты не в отпуск собираешься, – он задержал взгляд, помолчал секунду. – И не смотри назад.
Меня как ножом резануло.
Не смотри назад.
Да я и так помоедние шесть лет только этим и занималась – делала вид, что прошлого не существует. Пока оно не пришло и не встало у ворот.
Я поднялась наверх. Комната ещё хранила следы утренней подготовки: аккуратно сложенный платок, тонкая ткань, аромат масла для волос. В углу стояли туфли, которые я надевала лишь по праздникам.
Смешно. Праздник закончился ещё до того, как начался.
Я сдёрнула платок и бросила его на кровать. На секунду стало легче – будто сняла не ткань, а чужую судьбу.
Собиралась молча. Механически.
Паспорт. Свидетельство о рождении Фархата. Свидетельство, в котором в графе «отец» стоял прочерк. Пока ещё прочерк. Далее – телефон. Деньги – всё, что было в кошельке, и то, что Мадина сунула мне в руку, когда услышала про Москву. Тёплая кофта для сына. Смена одежды. Его любимая маленькая машинка, без которой он не засыпал.
Я поймала себя на мысли: «А если не успеем?»
Пальцы задрожали.
– Мам? – послышался сонный голос.
Фархат вошёл в комнату, потирая глаза.
– Мы куда? – спросил он. – Ты чего вещи берёшь?
Я присела перед ним, взяла его ладони в свои.
– Мы поедем… в поездку, помнишь, я тебе о ней говорила? – сказала я, выбирая слова так, будто это могла быть сказка. – В большой город. Там много машин, много людей, и… мы увидим самолёты.
Глаза сына загорелись.
– Самолёты?! – он тут же оживился. – Я хочу у окна!
И от этого мне стало ещё больнее. Потому что для него это было приключение. А на самом деле побег.
– У окна, – кивнула я. – Обещаю. Только ты будешь слушаться. Хорошо?
Он серьёзно кивнул, как взрослый.
– Я буду, – сказал он. – Я же мужчина.
Мне хотелось расплакаться. Но я лишь улыбнулась.
– Мой мужчина, – прошептала и поцеловала его в лоб.
Мы уезжали тихо. Не так, как обычно происходит – с криками, суматохой, громкими и долгими прощаниями. У дядюшки Турсуна здесь была власть и уважение, и он сделал всё так, чтобы никто лишний не заметил.
Мы вышли через боковой выезд, где редко бывали гости. Машина уже ждала. За рулём сидел Фарид, который встал за меня, когда Нияз требовал «не вынуждать применять силу». Он взглянул на меня, и в этом взгляде было простое: держись. Мадина сунула мне в руку пакет с едой и водой.
– В дороге пригодится, – сказала быстро. Потом обняла меня крепко. – Ты только… живи. Поняла? И сына береги.
– Берегу, – прошептала я. – Спасибо.
Лейла стояла чуть поодаль. Глаза красные, губы дрожали.
– Простите… – выдавила она. – Это из-за меня всё началось…
– Не смей, – резко сказала я. И мягче добавила: – Не из-за тебя. Это началось задолго до тебя.
Я не стала обниматься. Если бы обняла – сорвалась бы. А мне нельзя было срываться. Фархат залез в машину, устроился у окна. Я села рядом, помогла ему пристегнуться. Машина тронулась. И только когда пацха осталась позади, когда деревья сомкнулись над дорогой, а шум воды от водопада стал глуше, я почувствовала, будто у меня вырвали кусок сердца.
Это был мой дом. Мой спасительный остров. Моё убежище.
И я снова покидала родные края.
Дорога до аэропорта казалась бесконечной. Горы сменялись равниной, воздух становился тяжелее, шум громче. Чем ближе мы подъезжали к городу, тем сильнее всё сжималось в груди. Казалось, вот-вот кто-то перегородит нам дорогу, мы никуда не доедем.
Я проверяла документы каждые пять минут. Пальцы сжимали паспорт так, будто это могло спасти. Неудивительно, что это не укрылось от сына.
– Мам? – позвал Фархат. – Ты боишься самолёта?
Я заставила себя улыбнуться.
– Немножко, – призналась. – Но я справлюсь. Ты же со мной.
Мой мальчик гордо кивнул.
– Я тебя защищу.
От столь бесхитростного признания защемило сердце.
– Защищай, – прошептала я и крепко его обняла.
Так мы и провели весь остаток пути в обнимку.
В аэропорту было шумно и холодно. Холод не от температуры, а от воздуха. Стеклянного, равнодушного, чужого. Он пах металлом, кофе и чем-то ещё – тревогой сотен людей, которые спешили, летели, прощались, встречались. Здесь всем было куда-то нужно. Слишком много людей. Слишком много взглядов. Слишком много камер, следящих за каждым шагом. Я тоже шла быстро, почти бежала, ловя себя на том, что считаю шаги. Раз, два, три – только бы не споткнуться, не остановиться, не оглянуться. Фархат шёл рядом, крепко сжимая мою руку. Его ладонь была горячей, липкой от волнения. Фарид держал дистанцию. Не вплотную, но и не далеко. Я чувствовала его присутствие спиной, как чувствуют охранника или телохранителя: не видишь, но знаешь – если что, он будет первым, кто встанет стеной. Перед самым входом в аэропорт позвонил дядюшка Турсун:
– Вы уже там?
– Да, – ответила я.
Голос сорвался, будто связки больше не слушались.
– Алия… если что… не бойся. Я не оставлю вас.
– Спасибо, – прошептала я. – Спасибо, папа.
Я не называла его так часто. Но сейчас это слово вырвалось само.
– Позвони, как долетишь, дочка. Казбек с женой встретят вас. Не переживай, всё хорошо будет, – закончил наставительным тоном.
Мы распрощались, я отключилась и ещё несколько секунд смотрела на погасший экран, прежде чем убрать телефон. Пальцы дрожали.
Мы вошли внутрь.
Далее нас ждал досмотр на входе. Регистрация на рейс. Очередь. Табло с расписанием взлётов. Голоса на разных языках. Чемоданы на колёсах. Детский плач где-то слева. Смех справа. Жизнь – обычная, чужая.
Мы прошли регистрацию.
Почти.
Оставалось совсем немного – пройти контроль, выйти к нужным воротам, зайти в самолёт. Сесть, пристегнуться, почувствовать, как самолёт отрывается от земли.
Ещё чуть-чуть.
Я уже почти физически ощущала, как воздух становится легче. После контроля Нияз уже не сможет подойти так просто. Не сможет схватить. Не сможет приказывать. Не сможет…
– Алия.
Голос прозвучал рядом. Слишком близко. Я остановилась резко, будто меня ударили током. Так звучат люди, которые пришли не поговорить. Люди, которые пришли забирать своё.
Я медленно повернула голову.
Нияз стоял в двух шагах. Спокойный. Собранный. В тёмном костюме. Без суеты. Без гнева. Без спешки. Как человек, который не сомневается в результате. Будто он не искал нас. Будто он просто-напросто знал, где мы будем, и всего лишь пришёл вовремя.