Жестокий брак по-кавказски

Глава 5

Нияз

Дорога тянулась между горами серой полосой. Асфальт был гладким, почти пустым, редкие машины уходили вперёд или оставались позади. Я не всматривался в пейзаж. Вся концентрация уходила в зеркало заднего вида.

Ведь там были они.

Алия сидела, прижав к себе ребёнка. Мой сын спал. Спал слишком крепко, слишком неподвижно, как засыпают дети, чья нервная система больше не справляется с происходящим. Его голова покоилась у неё на плече, ресницы подрагивали, пальцы цеплялись за ткань одежды матери так, будто даже во сне он боялся, что её не станет рядом.

Я смотрел недолго. Ровно столько, сколько нужно, чтобы зафиксировать. Потом переводил взгляд обратно на дорогу и сжимал руль крепче, чем стоило бы.

Не мог не сжимать…

Аэропорт всё ещё стоял перед глазами – стеклянный, холодный, равнодушный. Место, где никто не слышит чужих криков, потому что у каждого свои. Я помнил каждую секунду. Как шёл быстрым шагом, как внутри поднималась тревога, которую я не имел права показывать в первую очередь самому себе. Как пальцы сжимались сами собой в кулаки, когда я увидел табло и понял, что времени почти не осталось.

Последнее злило особенно сильно.

Потому что страх – не то чувство, которое мне свойственно. Но там, среди множества людей, камер и стеклянных перегородок, я отчётливо понимал: если она сядет в самолёт, то я потеряю сына. Снова. Навсегда.

И моя предательница-жена знала это.

Она всегда знала, куда бить.

Мне пришлось потратить немало времени, денег и нервов, чтобы вытащить всё то, что она так тщательно скрывала от меня все эти годы. Новый дубликат свидетельства о рождении – не та бумага, которую выдают за пять минут. Особенно, если мать постаралась вычеркнуть отца из жизни ребёнка. Пришлось подключать людей. Напоминать о связях. Давить там, где по-хорошему не давят. Я успел впритык. Почти на последнем вдохе.

И всё это лишь потому, что она решила снова меня обмануть.

Чего только стоил один этот её фальшивый никах!

До сих пор аж потряхивало от пронизывающей ярости. А внутри снова и снова будто что-то переворачивалось.

Нет, это же надо!

Она почти вышла замуж. Почти закрепила свою ложь религией. Почти снова поставила меня перед фактом очередного предательства.

Как те же шесть лет назад.

А ведь я до последнего не хотел верить. Отказывался. Хотел верить лишь ей. Той, кого любил когда-то больше жизни. Мне даже всё равно было, что тем самым я выставлял себя перед всеми полным ослом. Я цеплялся за самый жалкий последний шанс, потому что перестать верить, значит признать, что тебя предали. А я не из тех, кто легко принимает такие вещи.

И не из тех, кто умеет прощать.

Да и разве возможно простить такое?

Я помнил тот день так ясно, будто он был вчера. Как увидел её там, где её было быть не должно. Как свернул следом за ней. Как позвонил и задал элементарный вопрос: «Где ты?». А взамен получил лживое: «У родителей».

Но даже тогда я и подумать не мог, что она…

А через несколько дней получил видео. Оно было коротким. А может и нет. Я в любом случае не смог посмотреть его до конца. Мне и нескольких секунд более чем хватило за глаза. Всего один кадр, который с тех пор преследовал меня всю оставшуюся жизнь: родинка на пояснице той, кто ублажала другого мужчину, стоя перед ним на коленях, как последняя кахба. Я знал эту маленькую аккуратную родинку слишком хорошо, чтобы сомневаться.

Я поступил так, как должен был. Так, как поступают мужчины моего рода.

Холодно. Жёстко. Без оглядки. Без сантиментов.

Тогда мне казалось, что иначе нельзя.

И даже тогда, когда я стоял напротив, смотрел ей в лицо и ждал, что она хотя бы признается, Алия продолжала всё отрицать. Несмотря на всё происходящее. А я всего лишь ждал правду. Не оправданий. Не слёз. Не истерик. А простого признания. И тогда бы всё закончилось для неё.

Но она врала до конца.

И даже сейчас она играла.

Боль. Отчаяние. Сломленную женщину. Так убедительно, что я бы поверил, если бы не знал, какая она великолепная лгунья. Всегда такой, как оказалось, была. Слёзы у неё всегда появлялись вовремя. Вот и в аэропорту Алия смотрела на меня так, будто я настоящее чудовище. Будто я отнимаю. Ломаю. Разрушаю. А на самом деле я просто забирал своё.

Разве я не в своём праве?..

В своём.

И, раз уж так…

Решения приняты, дороги выбраны, а назад всё равно не свернуть.

Хотя, учитывая, что путь предстоял нам неблизкий, а мы и без того в дороге уже несколько часов, кое-куда свернуть всё же пришлось.

– Поедим, – заключил уже вслух, останавливая машину перед придорожным кафе.

Алия подняла на меня взгляд. Усталый. Настороженный.

– Фархат спит, – тихо произнесла.

– Тогда подождём, – бросил встречно. – Когда проснётся. На ближайшие сто километров годных мест больше нет.

Ответ не стал ждать. Вышел из машины. Хотя и тогда прекрасно заметил, как она колеблется, как внутри неё идёт борьба – тянуть время или подчиниться. В итоге она наклонилась к ребёнку, осторожно коснулась его щеки и что-то коротко прошептала.

Когда-то я бы многое отдал, чтобы на это смотреть…

Теперь же не знал, кого из нас двоих презирал больше. Её. За предательство. Или же себя. За проявленную слабость.

Я не должен был ей позволять опять вить из меня верёвки.

Но…

Вот она. Тут. Снова травила мою кровь и мутила рассудок, пока повторно что-то нашёптывала на ушко сыну. Вскоре Фархат открыл глаза. А я всё это время смотрел на них и думал о том, что как бы ни бесила меня его мать, как бы ни злила её ложь, одно было совершенно ясно: это уже не прошлое, это наша новая реальность. И придётся считаться с ней. Всем.

Кафе оказалось простым. Деревянные столы, запах жареного мяса, свежего хлеба и крепкого чая. Ничего лишнего. Такие места я всегда уважал за то, что здесь не задают вопросов и не смотрят в душу. Просто кормят.

Я выбрал дальний столик у окна, спиной к залу. Чтобы никто не заглядывал в лицо Алие. Чтобы не ловил её чужими взглядами. Чтобы сын мог есть спокойно, а не под прицелом любопытства. В этот момент мне было важно одно: не устроить здесь цирк. Не дать ей ни малейшего шанса превратить всё в спектакль, как она умеет, как то уже случалось недавно.

Фархат всё ещё держался за руку матери, будто это была единственная опора в мире. Я поймал себя на том, что смотрю на его пальцы. Маленькие, но крепкие. Так держатся дети, которые уже знают: мир может быть небезопасным. И если ты отпустишь, тебя унесёт.

Алия посадила его ближе к себе, почти заслоняя. Делала это автоматически. Инстинктивно. Как кошка, которая прикрывает котёнка всем телом, даже когда никого нет.

Я молча снял пиджак, повесил на спинку стула. Сел напротив так, чтобы видеть их обоих. Не давить. Не нависать. Но и не отдавать инициативу.

– Что будешь есть? – спросил я сына, глядя на него, а не на Алию.

Фархат замер. Его глаза метнулись к матери, словно он спрашивал у неё разрешение одним взглядом. Меня это кольнуло. Жёстко. Неприятно. Потому что ребёнок, который знает отца, не спрашивает взглядом у матери, можно ли ему ответить. Он отвечает. Он не боится ошибиться.

Но я смолчал. Пока.

– Можно, – тихо сказала Алия. – Скажи.

– Шурпу… – выдавил он наконец. – И лепёшку.

– Хорошо, – коротко ответил я.

Подозвал официанта одним движением руки. Тот подошёл быстро. Видно, что привык обслуживать молча и без лишних вопросов.

– Шурпу, – сказал я. – Лепёшку. И чай, – замолчал и больше ничего не собирался говорить, но потом добавил, почти не думая, словно это было естественно, как дыхание: – И хинкал. На двоих. С соусом.

Алия подняла на меня взгляд впервые за всё время. В нём читалось недоверие. Ещё бы. Она любила хинкал. Всегда. Ещё тогда, когда была моей любимой и не предавала меня. Ела и смеялась, когда соус оставался на губах, и я стирал его пальцем. А потом она делала вид, что злится.

Я помнил.

И то, что я помнил, бесило меня сейчас сильнее всего. Потому что память – это не про гордость. Память – про то, что внутри осталось что-то живое. А я не хотел, чтобы во мне оставалось живое по отношению к ней.

– Я не просила, – сказала она сухо.

– Я не спрашивал, – ответил я так же безэмоционально, затем перевёл взгляд на официанта, продолжив: – И к нему мясо. Бульон отдельно.

Официант кивнул и ушёл.

Тишина между нами натянулась, как струна. Вокруг шумели люди, звенела посуда, кто-то смеялся у стойки. Жизнь продолжалась – чужой, глупой, ровной. И это было почти невыносимо – сидеть здесь, как обычная семья в придорожном кафе, когда несколько часов назад моя предательница-жена пыталась увезти моего сына за тысячи километров, в другой город, под чужое имя, под чужую крышу, под чужой никах.

Я смотрел на Фархата и видел слишком многое. Свои черты. Свои жесты. Даже привычку сидеть прямо, не сутулясь. В глазах – тот же упрямый блеск, который я видел у себя в зеркале всю жизнь.

Мой сын. Мой.

И это било во мне, как тяжёлый молот.

Пока ждали заказ, я снова поймал себя на том, что возвращаюсь назад. Туда, где всё сломалось. Шесть лет назад я ведь не просто вычеркнул Алию и пошёл дальше, как она, возможно, теперь рассказывает всем вокруг. Я искал её. Не сразу – да. Не в первый день. Тогда я был слишком зол. Я был ослеплён. Я был унижен. Меня переполняло слишком много ярости. Но когда гнев выгорел, когда внутри осталась лишь пустота и в доме стало слишком тихо, когда ночами перестало хватать воздуха, я начал задавать вопросы.

О ней.

Сначала аккуратно. Потом настойчиво. Потом за деньги.

Я искал её. Я хотел знать, что с ней всё в порядке. Хотел убедиться, что она жива. Хотел знать, что я не перегнул настолько, что она исчезла навсегда.

Но она исчезла. Её не нашли.

Люди, которым я платил, возвращались с пустыми руками. И тогда во мне поселилась вина. Негромкая. Не показная. Вина, которую я никому не позволил бы увидеть. За то, что поступил на эмоциях так жестоко. За то, что не проверил тысячу раз. За то, что не удержал хотя бы от самого страшного.

Я жил с мыслью, что она могла погибнуть, оставшись совсем одна в этом слишком большом для одиночества мире. Из-за меня.

Шесть лет. Шесть лет эта заноза сидела глубоко, не давая свободно выдохнуть. Даже когда я строил новую жизнь. Даже когда рядом появлялись другие люди. Даже когда мне казалось, что прошлое закрыто.

А теперь она сидела напротив.

Живая.

И оказалось, что всё это время она не просто жила. Она родила.

И скрыла.

От последней мысли пальцы сами собой сжимались в кулаки под столом. Я заставил себя разжать их, чтобы не выдать ни единой эмоции. Едва ли моему сыну на пользу очередной скандал.

Наконец, принесли суп и лепёшку. Фархат ел медленно и осторожно, будто проверял, не исчезнет ли тарелка, если он отвлечётся, хоть на миг упустит из виду её. Я смотрел, как он держит ложку, как морщится, когда горячо, как поджимает губы, и вдруг понял, что превосходно знаю это выражение лица. Я видел его в зеркале каждое утро.

– Вкусно? – спросил я.

Он кивнул, не поднимая глаз.

– Ешь спокойно, – сказал я. – Не торопись. Мы никуда не спешим.

Алия резко подняла голову. В её взгляде вспыхнуло что-то острое, как нож. Но она промолчала.

Фархат чуть расслабил плечи. И это было… странно. Чуждо. Непривычно. Видеть, как ребёнок реагирует на мой голос. Не пугается. Не закрывается. Просто прислушивается. Будто во мне есть что-то, чему он действительно может довериться, хотя ещё толком не знает, кто я для него.

– А мы… далеко едем? – спросил он спустя минуту, набравшись смелости.

Вопрос был простой. Детский. И от этого ударил сильнее любого взрослого обвинения.

– Домой, – ответил я. – Ко мне домой.

Он снова посмотрел на Алию. Она молчала. Губы сжаты. Взгляд усталый. Но она не сказала ни слова против. И это удивляло. Раньше она всегда говорила. Всегда спорила. Всегда пыталась выкрутиться.

Теперь – молчала.

– Там будет… хорошо? – снова спросил Фархат.

Я на секунду замешкался. Потому что «хорошо» – понятие относительное. Но в одном я был уверен, и эту уверенность я мог дать сыну, даже если презирал его мать.

– Там будет безопасно, – сказал я. – Я за это отвечаю.

Он подумал. Потом кивнул.

И в этот момент внутри что-то дрогнуло. Не сломалось. Именно дрогнуло. Потому что он поверил. Не Алие. Мне.

Принесли хинкал. Алия не притронулась. Сидела прямо, руки сцеплены, взгляд опущен, будто еда её не касалась. Будто она не живой человек, а только оболочка, которая держит ребёнка и терпит.

– Ешь, – сказал я ей коротко.

– Я не хочу.

– Ешь, – повторил я ровно, без нажима, но так, что это уже не было просьбой.

Она подняла на меня взгляд. В нём мелькнуло раздражение.

– Зачем тебе это? – спросила глухо. – Делать вид, что ты заботишься?

Я наклонился чуть ближе, чтобы сын не слышал.

– Не делай из меня дурака, Алия, – сказал я тихо. – Я делаю то, что считаю нужным. Ты здесь вовсе не причём.

Она отвернулась, но спустя минуту всё же коснулась еды. Не потому что хотела. Весь её облик выдавал обратное. Скорее просто потому, что поняла – спор бесполезен. И в этом было что-то странно горькое. Ведь когда-то она ела при мне легко. Смеялась. Жила. А теперь сидела как на допросе, и я не мог решить, что во мне сильнее – злость или боль.

Когда Фархат отвлёкся, глядя в окно и жуя лепёшку, я сказал тихо, так, чтобы слышала снова только она:

– Ты могла сказать.

Моя жена-предательница напряглась.

– Тогда. Потом. Когда угодно, – продолжил я. – Но ты выбрала молчать.

– Ты бы не поверил, – ответила она глухо.

Я усмехнулся. И зачем-то признал вслух:

– Я искал тебя. Ты это знаешь?

Она вздрогнула. Совсем чуть-чуть, но я заметил.

– Искал, – повторил я. – Хотел знать, что ты в порядке. Хотел убедиться, что ты… – замолчал, и так и не договорил.

Слова были лишними. Вина за собственную жестокость, которую я носил, не давала ей оправдания. Она могла исчезнуть из страха, но она не имела права исчезнуть с моим сыном. Тем более навсегда.

Алия отвернулась. Разговор на этом закончился.

По крайней мере сейчас.

Мы доели почти в тишине. Я расплатился. Фархат вытер рот салфеткой так аккуратно, будто боялся испачкаться. В этом была взрослая осторожность, которой у детей быть не должно. Это тоже неприятно кольнуло.

На выходе он неожиданно шагнул ближе ко мне. Не вплотную. Но достаточно, чтобы я это заметил.

– Ты… – начал он и запнулся. Потом выдохнул: – Ты правда мой папа?

Я остановился. Присел, чтобы быть с ним на одном уровне. Посмотрел прямо в глаза.

– Да, – сказал я. – Правда.

Он кивнул. Без слёз. Без истерики. Просто принял, как факт.

Мы вышли на улицу. Воздух был холоднее, чем в кафе. Я открыл заднюю дверь, помог Фархату сесть, пристегнул ремень так, как делал бы это любой отец. Алия замерла рядом, словно не знала, стоит ли позволять мне эти движения. Потом молча села рядом с ним. Я обошёл машину, сел за руль, завёл двигатель. Мотор заурчал ровно, спокойно.

И мы снова выехали на дорогу.

После кафе дорога снова растянулась, как бесконечная полоса между горами, и всё это время мы почти не произнесли ни слова. Фархат заснул минут через двадцать после того, как мы выехали, голова снова опустилась на плечо Алии, а её рука рефлекторно обняла его, словно так она могла закрыть сына от всего мира. Я видел это в зеркале, хотя делал вид, что смотрю на дорогу, а на самом деле следил за тем, как она дышит, как поправляет ему волосы, как иногда сжимает губы, когда машина попадает на неровность.

За несколько часов пути тишина в салоне стала плотной, вязкой. Иногда Алия шевелилась, будто хотела что-то сказать мне, но каждый раз замолкала ещё до того, как вдохнуть. Я понимал, почему. Любое слово могло сорвать меня. Любое слово могло дать ей надежду или, наоборот, стать ударом. А давать ей надежду я не собирался. Не после аэропорта. Не после попытки снова исчезнуть. Она сама выбрала этот путь.

К вечеру горы темнели, и дорога стала уже. Я свернул на знакомый поворот, миновал пост и длинную подъездную аллею. Высокие фонари мягко подсвечивали каменную кладку забора, кованые ворота и узорчатые решётки, которые отбрасывали на асфальт строгие тени. Этот дом строили не для того, чтобы в нём было уютно. Его строили для того, чтобы он внушал уважение, напоминал каждому, кто въезжает: здесь живёт человек, у которого есть имя, власть и определённый порядок.

Камень. Дерево. Тяжёлые двери. Широкие ступени. Высокие окна с тёмными рамами. Внутри – просторный холл с мраморным полом, лестница с резными перилами, ковры ручной работы, приглушённый свет, запах дерева и традиций, которые впитали стены. Этот дом построил мой отец. И это последнее, что он успел сделать, прежде чем его не стало.

Я заглушил двигатель и несколько секунд сидел неподвижно, словно собирался с силами. Потому что дальше начиналось то, чего я действительно не хотел. Не разговор с Алией. Не детская. А моя мать.

Я вышел из машины наружу первым, открыл заднюю пассажирскую дверь и увидел, что Фархат так и не проснулся. Алия уже потянулась поднять его, но я остановил её одним коротким жестом.

– Я сам.

Она смотрела на меня настороженно, будто ожидала подвоха даже в этом. Но подвоха не было. Я поднял сына на руки осторожно, так, чтобы не разбудить. Он был лёгкий. Слишком лёгкий. И от этого внутри снова кольнуло злостью, направленной не на ребёнка, а на её жизнь без меня. На её выбор. На её молчание. Алия шла рядом, молча, напряжённая, как струна. Когда мы вошли в дом, её взгляд метался по холлу, по лестнице, по высоким потолкам, по дверям, за которыми скрывалось всё, что она когда-то знала. Я видел, как она держит спину прямо, будто не хочет выглядеть слабой. И это было почти смешно. Слабой она стала не сейчас. Слабой она стала тогда, когда решила, что сможет сбежать и спрятаться навсегда. Но я не сказал этого вслух.

Я поднялся по лестнице, прошёл по коридору, где ковёр глушил шаги, и открыл дверь в детскую. Как только я понял, что Фархат – мой, я дал распоряжения, и здесь всё изменили за считанные часы. Новая кровать с резной спинкой, мягкое постельное бельё, игрушки, книги, шкаф с одеждой по возрасту, маленький столик для рисования, даже ночник в виде луны. Детская в этом доме выглядела почти неправдоподобно мягкой на фоне общей строгости, но я решил, что пусть хоть в этом у моего сына будет всё, как должно быть для его лет.