- -
- 100%
- +
4
Вита
Спаси себя, и вокруг тебя спасутся тысячи.
Серафим Саровский
После смерти папы изменилась не только моя жизнь, но и я сама. Кровных родственников у меня не осталось, так как ни у мамы, ни у папы не было братьев или сестер, а остальные их родственники к тому моменту уже все умерли. Мы с Витой остались вдвоем. Чужая тетя стала мне мамой, иногда я задумываюсь о том, каким человеком я стала бы, если бы меня воспитывала не она. Наверное, таким же, как и многие — бездушным.
С появлением Геи люди всех стран и их принципы изменились. Все жили как в последний день. Никто не знает, откуда прилетела Гея, почему как у себя дома она уселась на нашу орбиту, и почему мы еще не столкнулись. Совершенно все, что было связано с Геей, создавало лишь вопросы, на которые не было ответов. В любой момент эта такая родная и красивая с виду планета могла выкинуть что угодно. Так как она сломала наше понимание физики и многих ее законов, Гея была непредсказуема, никто не мог выдвинуть даже предположений о том, что будет с этой планетой завтра.
Первые годы после ее появления был хаос, никто не был к такому готов. У многих стран есть разработанные алгоритмы действий на любые случаи жизни: голод, война, потоп, эпидемии, терроризм, взрывы супервулканов, восстание «чудовищ Франкенштейна», и что угодно еще, прибытие инопланетян и война с ними. Алгоритмы есть на все, даже на самые бредовые возможные обстоятельства. Но такого никто предвидеть не мог, а потому все решали проблемы по мере их поступления, импровизировали.
Вита внесла большой вклад в меня как в человека, она научила меня таким вещам, о которых сейчас думают немногие. На сегодняшний день мы живем в соседстве с Геей уже двадцать четыре года, и за это время наши планеты не сблизились и не разошлись ни на миллиметр, мы по-прежнему не ощущаем никаких сбоев в работе Земли, и, в общем-то, физически Гея совершенно ничего не изменила в нашей жизни. Это давало хоть какую-то, да уверенность в завтрашнем дне. Однако так думала лишь малая часть людей, они-то и пытались сохранить нашу планету.
Многие всемирные организации развалились уже в первый год прибытия Геи, потому что каждый день все ждали апокалипсиса, к чему сохранять планету, которой остались считанные дни? Загрязнение водоемов, а в итоге и мирового океана резко возросло. Многие люди бросили работу, и пошли проживать последние дни в свое удовольствие, вследствие этого останавливалось все больше производств, и появился дефицит многих товаров. Фармацевтические компании пострадали первыми, зачем лечиться, когда мы все не сегодня-завтра умрем?
Первое время были перебои с электроэнергией и очистными сооружениями, а для больших городов это может грозить эпидемией. Спустя четыре месяца в России начали восстанавливать спокойствие, а потом и производства. Гея не давала никаких побочных действий своим присутствием, и люди немного расслабились, отошли от первого шока и начинали привыкать жить в ежедневном страхе. В нем живут и по сей день.
Вита была вольным волонтером, и помогала там, где могла, государство выдавало таким людям пособие в виде талонов на еду и одежду, и предоставляло жилье. С одной организацией она ездила по странам третьего мира и оказывала элементарную медицинскую помощь. С другой тушила пожары в Сибири. С третьей расчищала водоемы. Она была везде, где могла помочь, и работала, пока хватало сил. Эта работа очень тяжелая, ее способны выполнять те, кто изнутри переполнен Любовью. Любовью ко всему: к себе, к ближнему, к Земле, к животному, к дереву, к воздуху, которым дышишь. Вита научила Любить и меня.
Ко мне ее привела болезнь, у Виты был тяжелый бронхит, и работать она не могла. А после выздоровления ей предложили физически передохнуть и поработать няней у Орлова.
— Тогда эта фамилия вызывала у людей благоговейный трепет, — рассказывала Вита, — и мне, конечно же, хотелось быть причастной к этому чуду, к такому нереальному прорыву. Я понимала, что буду всего лишь присматривать за дочерью гения, и не буду иметь к нему никакого отношения, но все же мне казалось это очень заманчивым.
— А потом папа тебя разочаровал, — со смехом констатировала я.
— Не то чтобы разочаровал, я просто забыла, что он такой же человек, как и все остальные. От него так же воняет, если он не моется, он, как и все хочет есть, и ходит в туалет. А я была молодая и влюбленная в тех, кто творит науку, я просто никогда не встречалась с такими людьми, и в моих представлениях все было совсем иначе. Ну ты понимаешь, принцессы ведь не какают, — с улыбкой добавила Вита, — если бы не ты, я бы точно не задержалась в вашей семье. Я бы сбежала куда-нибудь в Сомали, лечить негритянских деток.
Но она осталась лечить меня и себя. Любовь лучшее лекарство. У меня не было мамы, да и папу я видела редко. Вокруг меня всегда были какие-то люди, но только не те, с которыми я выросла. Не те, кто знал, какие сказки я люблю, и что я люблю клубничную зубную пасту, и вареники с капустой, большой шарообразный кактус с длинными иголками, и рассматривать звезды, лежа на крыше дома. В израильской пустыне звездное небо было бездонным, а в Москве лишь крошками с барского стола. Никому не были интересны все эти вещи, лучше чем я, жили, наверное, только дочери олигархов, поэтому мало кто думал о моем душевном состоянии. Главное, чтобы я была накормлена и тепло одета.
Всем этим с первых же дней начала интересоваться Вита. В ней было что-то такое притягательное, что-то такое теплое и комфортное, что к ней хотелось прикоснуться, и я сразу влипла в нее, как муха в сладкую вату. Позже я узнала, что это «что-то» и есть Любовь.
У Виты было бесплодие, и своих детей она иметь не могла, хотя очень хотела. Мне нужна была мама, а ей нужен был ребенок, и мы с первых дней, не сговариваясь, сплели друг с другом свои жизни.
Финансовой жилки у папы не было совсем, он знал, что государство обеспечит его до конца жизни, и думать о деньгах вообще не стоит. Он никогда не задавался мыслью о том, что будет со мной после его смерти. Лично я совершенно ничего для государства не сделала и никаких вкладов ни в одну его отрасль не внесла. Я была лишь приложением к папе, и для государства не имела никакой ценности. Папа не думал, что умрет так рано, да и кто вообще собирается умирать? Все думают, что будут жить чуть ли не вечно, а когда и умрут, то будут седыми дряхлыми стариками в окружении кучи внуков.
Вита и здесь пришла на помощь, без нее мы остались бы с голыми задницами. Отношения у них с папой завязались чуть ли не в первую неделю, и она заставляла его патентовать все, что выходит из его головы. Она нашла человека, который занимался финансовой стороной папиных изобретений, благодаря этому мы никогда и ни в чем не будем нуждаться на ближайшие сто жизней.
Когда началось строительство первого космического корабля, папа часто уезжал в долгие командировки. Космодром «Восточный» был самым подходящим для этого местом, так как именно для этого и строился, а с появлением Геи был немного переоборудован, и только и ждал новаторов. Мы же с Витой на время моих школьных каникул уезжали по ее волонтерским делам. Это была папина идея, чтобы Вита брала меня с собой, я не знала цены деньгам, и он боялся, что я вырасту бестолковой девицей, у которой на уме одни развлечения, а работа очень способствует обратному.
Мне было тринадцать лет, когда Вита впервые взяла меня с собой. В Мьянме произошло очередное наводнение. То, что я тогда увидела, перевернуло мой мир. Дома стояли на метр в воде, дорог не было, электричества не было. Покупка энергоустановок, изобретенных моим отцом, и на которые перешли уже все мало-мальски обеспеченные страны, Мьянме были не по карману. Нет электричества — нет цивилизации. Запах стоял такой, что глаза слезились, пахло разлагающимися телами и нечистотами. По каналам, которые теперь были вместо дорог, плавали вздутые трупы и змеи.
После наводнения прошло уже несколько дней, но разгребать его последствия никто не собирался. Люди как могли, помогали себе сами, помогали соседям и знакомым. Никогда в жизни я не видела такой людской сплоченности. Они поддерживали друг друга всеми силами, делились едой, водой и медикаментами.
Никто не собирался срываться с места и переезжать в другое, более спокойное поселение. Эти люди привыкли так жить, но при этом они не были несчастливы. Они воспринимали все в жизни, и саму жизнь иначе, во всем они старались увидеть плюсы, а не минусы, и радовались тому, что у них было, вместо того, чтобы плакать над тем, чего у них нет.
Вита ездила в затопленный поселок, а меня оставляла на суше, в пункте помощи. Я раздавала одеяла и одежду, средства личной гигиены, помогала в полевой кухне. Тогда я оценила воду, льющуюся из крана, да еще и горячую, и унитаз, наличие медикаментов, чистой воды и теплой постели. Мы пробыли там месяц, а потом у меня начался учебный год, и мы вернулись в Москву.
Первые дни пребывания там я не понимала, почему Вита ездит в такие места, зачем ей это надо, когда можно сидеть дома, в тепле и уюте?
— Надо помогать нуждающимся, — говорила Вита.
— Зачем? — никак не могла понять я.
— Просто потому, что могу.
Она всегда жила по этому принципу «делаю, просто потому, что могу сделать это».
— Ты добрая, всем помогаешь, и всем сострадаешь, даже тем, кто этого не заслуживает.
Вита рассмеялась.
— Каждый человек заслуживает любви и сострадания, вне зависимости от того, что он делает. Каждый человек рожден хорошим и добрым, кого-то жизненные обстоятельства меняют, кого-то нет. Если не воспринимать агрессию человека близко к сердцу, то можно увидеть, что ему просто больно. Булгаков когда-то сказал «нет злых людей, есть люди несчастливые». Могу с уверенностью сказать, что это истина. Когда человеку плохо и больно долгое время, то это накапливается в нем.
— А когда сосуд наполнен, то льется через край, помню.
— А куда и на кого польется то, что полилось, человек не контролирует.
— Разве тебя это не обижает? Ведь это нечестно, если ты просто под руку попалась, а при этом еще и хотела помочь.
— Во мне хватает Любви не обижаться, потому что я знаю причину агрессии, ее вызвала не я, а значит, человек очень нуждается в помощи и Любви. Нельзя отвечать агрессией на агрессию, нужно отвечать только Любовью, иначе круговорот зла никогда не прекратиться. Насилие порождает бо́льшее насилие, а Любовь порождает Любовь.
— А если я не могу ответить Любовью, не умею, не научилась пока, что тогда делать?
— Ничего. Если ты не можешь ответить человеку Любовью, то лучше не отвечай никак. Неучастие во зле уже добро.
— Ты знаешь, что ты волшебница? — спросила я Виту, прижимаясь к ее теплой, мягкой руке.
— Мы все волшебники, только нам об этом мало кто рассказывает.
Этот подход к жизни не делал Виту слабой или глупой, напротив, она была очень сильна и умна, доброта и сострадание делали ее такой. Она не была скучной или занудной, напротив, Вита веселый и эмоциональный человек, компанейский.
Вита все время говорила о таких вещах, о которых не говорили другие. Людей подобных ей я встречала лишь в тех местах, где мы бывали по ее волонтерским делам, и то, так думали не все, большинство воспринимало их работу как борьбу. Вита же, и такие люди как она делали все это из Любви, а не ради победы.
Мы живем в странное время, из-за Геи все живут как на действующем вулкане. Люди стали злыми и бездушными, живущими исключительно ради себя, утратили душевность. Вита говорит, что винить их в этом не стоит, и что придет момент, когда все изменится.
Прежним мир уже никогда не будет, он или умрет — мы сами истребим себя, нам не нужны для этого катаклизмы, или будет гораздо лучше, и Вита думает, что скорее случится второе, и Любовь спасет мир.
Мы уже дошли до той грани гниения, когда плод проще выбросить, чем очистить, но Вита все же уверена, что очищать нужно, пусть останется кусочек со спичечную головку, но он останется живым и чистым.
Часто оглядываясь вокруг, я вижу, что люди живут как пауки в одной банке, и мне кажется, что мы не заслуживаем никакого спасения, нас надо добить, и покончить с этим неудавшимся экспериментом под названием человечество. Но на другую чашу весов становятся такие люди как Вита, их гораздо меньше, но они перевешивают. Есть такие люди, из-за которых человечество в целом заслуживает спасения, и на весах один хороший человек может перевесить тысячи плохих.
5
Никах2
Люби меня тогда,
когда я меньше всего этого заслуживаю,
потому что в этот момент это то,
что мне больше всего необходимо.
Шведская пословица
2044 год.
Хабиб
Сегодня день моей свадьбы, я уж и не думал, что это случится. На сегодняшний день я самый ярый и разыскиваемый террорист в двух мирах, и глава ИГИЛ3. Меня зовут Хабиб ибн Назри аль-Саид. Это имя знает каждая собака. Несмотря на то, что я могу иметь четырех жен, я не хотел иметь ни одной. С видом моей деятельности каждый человек в моем окружении находится в ежесекундной опасности. Жена должна делать мужа счастливым, а если она умрет, и это в лучшем случае, то я не буду счастлив.
Однажды я решил для себя, что никогда не женюсь, хотя бы такую сентиментальность и мягкость я могу себе позволить. Мое нежелание жениться не одобрил никто, потому что, как и у любого мужчины у меня должен быть наследник, продолжение рода, и моей войны. Несмотря на это я стоял на своем.
Аллах тоже не согласился со мной, и послал мне За́хру. Она живет в моем доме с десяти лет, месяц назад ей исполнилось пятнадцать. Казалось, она любила меня всегда, и несмотря ни на что, она любит меня просто за то, что я есть. В мире извечного противостояния и борьбы, ненависти и насилия, бесчеловечной жестокости она просто девочка, которая любит меня. Она всегда рада меня видеть, искренности и преданности в ее глазах может позавидовать даже собака. Наличие такой женщины в моей жизни делает меня счастливее многих, Аллах благословил меня. Сопротивляться глупо.
Захра беженка из Афганистана, как и я. Хотя не знаю, можно ли назвать меня беженцем, скорее нет. Моя семья жила в глухой деревне на северо-востоке Афганистана. Отца я не помню, он умер, когда мне было два года, я жил с матерью и двумя братьями, я был самым младшим. Политическая обстановка в стране была нестабильной, ИГИЛ пытался сместить действующее правительство и возглавить руководство государством. Они медленно просачивались в страну, агитировали, когда обстановка накалилась докрасна прилетела Гея. Тогда, под общий шум и панику ИГИЛ развернул активные боевые действия, и сместил правительство меньше чем за две недели.
Недалеко от нашей деревни проходили бои, я тогда пас коз на равнине. Помню, как услышал взрывы и кинулся домой. Я даже переплыл реку в глубоком месте, лишь бы поскорее оказаться рядом с семьей. Хотя старший брат всегда говорил мне, что если я услышу взрывы, то мне нужно бежать со всех ног в противоположную сторону, найти укромное место и затаиться. И лишь когда будет тихо, можно возвращаться домой. Если дома не будет, то надо добраться до Файзабада, и с торговым автобусом уехать в Пешавар, там живет наш дядя, брат матери. Когда я услышал взрывы, все наставления брата вылетели из моей головы, мне было шесть лет и я хотел к маме.
Когда я прибежал, деревни уже не было. Руины домов были в огне, просмоленные соломенные крыши чадили черным дымом. ИГИЛовцы4 разграбляли дома, хотя никто здесь не жил богато, и красть у местного народа было нечего. В шуме хаоса я слышал крики выживших женщин, мне хотелось пойти и отыскать маму. Я брел, не разбирая дороги и спотыкаясь об останки чьих-то домов. Увиденное так потрясло меня, что я не мог даже плакать, я просто шел на звуки женских голосов.
Тут кто-то резко дернул меня за руку.
— В строй, — жестко приказал мне огромный мужчина с автоматом в руке, он ткнул им куда-то в сторону.
Когда я посмотрел вправо, то увидел всех оставшихся и выживших мужчин нашей деревни, их выставили в шеренгу. Среди них я увидел двух своих братьев, и остолбенел.
— В строй, я сказал! Шагай! — мужчина с автоматом пнул меня ногой в спину, и я распластался на земле.
Где-то позади себя я слышал женские голоса, мне показалось, что среди них я уловил и мамин голос. Я вскочил и во всю глотку заорал «мама, мама!». Боевик схватил меня за шиворот и швырнул по направлению строя как котенка. От падения я сильно ударился коленом, боль парализовала меня, и я не мог даже дышать, не то чтобы подняться. Краем глаза я видел, как к моему боевику подошел другой.
— Амин, он же ребенок, брось его, сам помрет через неделю.
Амин был страшный, у него был только один, левый глаз, на месте правого была пустая глазница, она притягивала меня, и я как заколдованный смотрел в эту пугающую пустоту. Правого уха у него тоже не было, и вниз к шее тянулся широкий застарелый шрам. Нос был сломан не один раз, и теперь представлял собой непонятную жирную гусеницу, пустившую корни на его лице. Густая черная борода поблескивала сединой. На левой руке не было мизинца и безымянного пальца.
Из него шла такая непоколебимая энергия, что она могла бы сшибить с ног армию, это была злость. Цепной пес и то добрее. Я боялся его так, что у меня занемело горло. И тут позади него я увидел женщин, их как стадо овец гнали куда-то, среди них я увидел маму, она смотрела на моих братьев, стоявших в шеренге, меня она не видела, она плакала и что-то кричала. Я услышал выстрелы и обернулся, оставшихся мужчин нашей деревни расстреливали по одному.
Я увидел, как убили братьев. Как в замедленной съемке, одна пуля угодила в лоб Гайясу, среднему брату, пуля прошла над левой бровью, и вышла на затылке фонтаном крови и мозгов. Мама повалилась на землю и закричала, их надзиратель начал бить ее ногами и сыпал оскорблениями.
Тут один из боевиков назвал стрелявшего солдата мазилой, и слегка отпихнул его, прицелился в Салима, моего второго брата. Салим с Гайясом держались за руки пока были живы, но, когда Гайяса застрелили, Салим не выпустил его руки, и тело брата висело рядом с ним тряпичной куклой. Выстрел, и тело Салима завалилось вбок, и упало прямо на Гайяса.
— Вот так надо, прямо в яблочко! — хвастливо крикнул боевик.
Пуля прошла ровно между бровями Салима. Мужчины в шеренге были для них живыми мишенями и развлечением. Они ставили деньги на точное попадание.
Какая-то женщина из толпы подняла маму на ноги, и тут она увидела меня. «Юсуф», прошептали одни ее губы. Мое настоящее имя Юсуф, Хабибом я стал позже. Мама была так близко, мне только бы добежать до нее. Я вскочил на ноги, и с криками «мама» рванул к ней. Клешня Амина тут же схватила меня за ворот рубахи, я не успел сделать и трех шагов.
— Хочешь к мамочке, пацан? — спросил меня Амин, ехидно улыбаясь. Я осторожно кивнул головой в знак согласия. — Сделаешь для меня кое-что, и я разрешу тебе пойти с ней. Ну как, сделаешь?
Я снова кивнул головой, и Амин сунул мне в руку пистолет. Не отпуская ворот моей рубахи, он подвел меня к шеренге, в ней оставался один живой мужчина, им был старый Али. Каждый день он читал мне и другим детям Коран после обеда, и всегда угощал покупными конфетами, которые иногда привозил ему дальний родственник. Он никогда не ел их сам, все сладости он отдавал детям.
— Убей его, и пойдешь к матери. — В голосе Амина был какой-то нездоровый, извращенный душок, от возбуждения у него даже мускулы заходили под рубахой. — Давай, пацан, мамочка ждет, она будет тобой гордиться.
В нетерпении Амин цокал одним ногтем об другой, этот звук затмил все остальные звуки, и теперь он заполнял мой мир.
Щелк-щелк-щелк.
Пистолет был таким тяжелым, что я не мог удержать его в одной руке, и мне приходилось держать его обеими руками. Я смотрел на Али, он улыбался мне, как бы давая разрешение на убийство. Я видел, как шевелятся его губы, он читал шахаду5.
Щелк-щелк-щелк.
В шесть лет я не вполне понимал, что такое смерть, и что такое убийство. Я просто хотел к маме.
Щелк-щелк-щелк.
Я наконец расплакался, слезы градом текли по моим щекам, они застилали глаза, и Али расплывался передо мной. Я решил, что могу промахнуться и нажал на спусковой крючок. Мне показалось, что пистолет выстрелил в обратную сторону — в меня, потому что мою руку словно ударили с размаху, и я было завалился назад, но позади меня стоял Амин, и я уперся спиной в его мощные ноги.
Сквозь пелену слез я увидел, как Али медленно упал на землю, я попал ему куда-то в живот. Я стоял в оцепенении, не понимая, что я только что сделал, мне казалось, что все это просто сон, и мне нужно, очень нужно проснуться. Амин забрал у меня пистолет и подошел к Али, тот был еще жив. Амин без сожаления выстрелил ему в голову, а потом плюнул в лицо. За что они нас так ненавидят?
— Молодец пацан, твоя шлюха мамаша гордится тобой. Иди к ней, чего встал как вкопанный?
Амин улыбался и был доволен собой, он почти торжествовал. Я развернулся и огляделся вокруг. Все стояли и молча смотрели на меня. Я почувствовал, как что-то выпало через дырку в моем кармане, и посмотрел на землю. Это была конфета-леденец, которую вчера дал мне Али.
Я помню все это так, как будто это было вчера, все запахи, крики, распотрошенный труп моей деревни, тяжесть пистолета и первое ощущение отдачи при выстреле, лицо Али. Прошло много лет, но этот день я запомнил навсегда.
С мамой я пробыл недолго. Женщин отправляли на границу Ирака и Сирии, там кого-то оставляли прислуживать боевикам, кого-то продавали в рабство, кого-то отбирали в шахиды6.
Несколько часов мы ехали до границы Ирана, потом трое суток добирались в Ирак. Нас и пленных из других поселений согнали в грузовые контейнеры и наглухо запаяли их, потом контейнеры погрузили на поезд. В каждый контейнер давали два больших бака, один с водой, другой пустой, под туалет. Еды не дали никакой. В нашем контейнере было тридцать восемь человек, воздух поступал только через маленькие отверстия, просверленные в крыше контейнера.
Помню, что было очень жарко, и очень хотелось есть. Глаза привыкли к темноте, и через несколько часов я почти отчетливо видел мамино лицо. Три дня казались бесконечными, никто не знал куда мы едем, и сколько еще придется пробыть в таких условиях.
Одна девушка была сильно ранена, и умерла спустя сутки пути. Уже через несколько часов запахло смертью и мертвым телом. Помню, что мама все время пыталась заставить меня заснуть, но мне было страшно спать, мне все время казалось, что дух умершей девушки вселится в меня, и я стану шайтаном7. Двое суток в полубреду, полусне, в раскаленной, наглухо запаянной железной коробке, с баком для отходов и мертвым телом. Мы пересекли на поезде весь Иран с востока на запад.
Помню, как свет резанул в глаза, когда контейнер наконец открыли, от этого появилось ощущение, что кто-то со всей дури ударил меня по вискам. Не дав опомниться, нас пересадили в фургоны, обтянутые тканью, и повезли дальше. Мама сказала, что мы уже в Ираке, и теперь мы побываем за границей. Я никогда не покидал нашей деревни, не видел даже небольшого города, не видел многоэтажных домов. Я никогда не видел даже кровати.
Наш дом представлял собой одну комнату около двадцати метров. В ней была печь, где мама пекла хлеб и варила еду, и шкафчик с продуктами, еще был небольшой закуток отгороженный шторой, там была вода и таз для омовения. Все остальное пространство было разделено на три части и уложено тюфяками. В одной части мы ели, в другой спали, в третьей спали родители, а потом одна мама. Между тюфяками было два сундука, в одном были мамины вещи, во втором наши с братьями. На одной из стен висела полка, там лежал обернутый в полотенце Коран. Это все. Побывать за границей было чем-то нереальным, эта мысль даже не умещалась в моей голове. Несмотря на это в тот момент заграница меня не радовала.
Почти весь день мы ехали в фургонах, это куда лучше грузового контейнера, и к вечеру достигли пункта назначения. Там нам наконец дали поесть. Никогда не думал, что позавчерашний рис и покрытый плесенью хлеб могут быть такими вкусными.