- -
- 100%
- +
— А что, нет что ли?
— Ну так все они друзья, я же с ними не сплю.
— Вот и зря. Так хоть какой-то толк от них был бы.
— От них и так есть толк, они меня поддерживают и развлекают. Да и зачем мне вообще замуж выходить при такой жизни? Ты вот, когда мужа своего последний раз видела?
— Позавчера, кажется. Какая разница? Главное, что он у меня есть, и дети есть, которых я тоже хрен знает когда последний раз видела. Но и они есть, захочу — увижу. Ты же ведь так ребеночка хочешь, а для этого надо замуж выйти.
— Тебе лишь бы жить по правилам и социальным нормам, — Зинка в ответ неодобрительно фыркнула. — Чтобы завести ребенка не обязательно иметь мужа. А вообще, так страшно жить в наше время, и детей рожать тоже страшно, не знаешь, что завтра случиться, и что Гея может выкинуть.
— Она двадцать четыре года ничего не выкидывает. С такими мыслями можно из дома не выходить, или в бункере закопаться и жить там как мокрица в погребе, и вообще забыть, как мир выглядит. Поверь мне Ева, дети всегда стоят того, чтобы их рожать, какие бы времена ни были.
Я пошла на обход, а Зинка снова нырнула в книжку. Я думала о ее словах, наверное, она права, и все всегда говорят, что живут в страшное время. Ведь и правда так, то война, то перестройка, то летающие планеты, сложно под это подстроиться. Одно дело, когда отвечаешь только за себя, а когда есть ребенок, то уже к холерным негритятам не поедешь, и вообще больше себе не принадлежишь. Но с другой стороны, она конечно права, всегда в мире что-то будет случаться, а дети стоят того, чтобы их рожать.
Я ведь и здесь в основном бываю в детском корпусе, и всех, но особенно обреченных деток хочется залюбить до безмеры. Такие синюшные тонкие ручонки и желтые, ввалившиеся щечки. Хочется прижать к себе такого малыша, и умереть вместе с ним.
Я подошла ко второй реанимационной палате и оттолкнула от себя все эти мысли, что толку раздумывать над тем, чего нет. Сколько бы поклонников у меня не было, ни один не нравился мне достаточно сильно, чтобы я захотела выйти за него замуж. Я никого не любила так, чтобы появилось желание связать с этим человеком свою жизнь.
В палате было темно, только мониторы светились и издавали монотонные звуки, ночью так было всегда. Вот этот, что слева точно мой, потому что левая рука загорелась. Я подошла к койке и провела рукой над худеньким тельцем — темное пятно в голове, значит рак мозга. Пятнадцать-двадцать минут, и красный шар засосал темное пятно, малыш здоров. Я даже не стала рассматривать в темноте, кто это был, мальчик или девочка, без волос трудно разобрать. Да и какая собственно разница? Ребенок здоров, это самое главное. Я постояла в палате еще немного, всего четыре горящих монитора, четыре человечка, больше руки не горели, и я вышла в коридор и пошла по этажам.
Вообще, то, что руки больше не горели, не означало, что остальные дети умрут, это означало лишь то, что именно я вылечить их не могу. И еще не у всех были неизлечимые болезни, Зинка часто просила полечить ей больную с похмелья голову. Просто я однажды решила, что не нужно разбазаривать свое умение на то, что может вылечить пара таблеток.
Я не заходила в каждую палату, я просто медленно проходила по коридорам, и когда руки загорались возле определенной двери, я в нее входила. Я прошла три этажа, ничего. На четвертом рука загорелась, и я вошла в палату, это было платное отделение, и здесь были ВИП больные. Ужасно глупо звучит. В палате было трое. Больной малыш лежал на больничной койке, рядом, на раскладном кресле обессилев и свернувшись в клубок, как кошка, спала мама, а возле окна стояла Смерть. Мы с ней встречались уже не первый раз.
Смерть это просто бесформенный сгусток энергии, ее не видно, но если правильно настроить свой мозг и приглядеться, то она выглядит как воздух над костром, слегка вибрирует. В такие моменты как сейчас она ждет, почему, мне так и не удалось понять. Моя рука загорелась, значит, я могу вылечить человека, но внутри меня есть ощущение, что лечить его не надо, и Смерть как будто дает мне возможность выбора. Как бы ни был тяжел этот выбор, я Знаю, что лечить не надо.
Когда такое случилось впервые, я попробовала вылечить больного, и получилось, он выздоровел и покинул центр. Когда я рассказала об этом Вите, она пожалела меня, потому как это очень сложный выбор, но сказала, что поступила я неправильно.
— Ты вмешалась в чужую судьбу, не делай этого больше. Если за ним пришла Смерть, то он должен был умереть. Ты повлияла не только на его жизнь, но и на жизнь его окружающих. Наши судьбы предопределены и переплетены, но каким путем мы придем к пониманию чего-то важного, к жизненному уроку, никто не знает, даже Вселенная, она подстраивает планы под жизненные обстоятельства, а ты эти обстоятельства изменила. И теперь какой-то человек из его окружения, допустим Вася, будет страдать, потому что со смертью вылеченного тобою Пети, в жизни Васи должно было что-то поменяться. Ты эти перемены отменила, и сейчас Вселенная экстренно перекраивает планы. Добрыми намерениями вымощена дорога в ад. Может это был серийный убийца, или типа того? Ты понимаешь?
— Понимаю, — медленно ответила я тогда, все еще обдумывая сказанное Витой, — но почему тогда у меня рука загорелась? Ведь было бы проще, если бы этого не было.
— Я не знаю. Возможно это твой личный урок от Вселенной. Может быть, она дает тебе такую большую власть и ответственность, чтобы посмотреть, сможешь ли ты с ней справиться, и использовать только тогда, когда это нужно.
— А как же мне узнать, нужно это именно сейчас или нет?
— Может быть, в этом и состоит твой урок. Или это твой дар от Вселенной.
После того разговора с Витой я решила, что она права, и что как бы ни было сложно — Смерть должна выигрывать. Хотя чужая жизнь, это совсем не игра. В любом случае, со Смертью мы встречались редко, и чаще мне не приходилось терзаться выбором. Но я решила для себя, что если мне нужно будет забрать у Смерти жизнь, то каким-то образом ко мне придет такое Знание. За много лет такого еще ни разу не случалось, и в этот раз я вышла из палаты, оставив малыша в руках Смерти.
Со временем пришло и принятие того, что дела обстоят именно так, и я уже давно не плакала до разрыва души над теми, кого мне спасти не удалось. Однако подобные ситуации меня угнетали, и я пошла к Зинке, мне хотелось, чтобы она отвлекла меня от этих мыслей своим стрекотанием и рассказами о покупке какой-нибудь очередной совершенно не нужной вещи, но Зинка спала, и я пошла к Алене.
Аленка — десятилетняя девочка с раком груди. Она всегда смеялась над тем, что у нее и грудь-то еще не выросла, но уже обзавелась раком. Два года назад она прошла агрессивное лечение и операцию, и казалось, поборола болезнь, но некоторое время назад рак вернулся. Зинка обозвала ее мать алкашкой, но зря. Здесь больные то уезжали, то возвращались, и я была знакома не только со многими пациентами, но и с их семьями.
С полной уверенностью я могу сказать, что когда болеет один человек, то болеет и вся семья. Семья, это понятие собирательное, ими не обязательно должны быть родственники. Семья — это те люди, которые любят больного, переживают за него, с работы бегут в больницу, из больницы на работу, неделями спят на стульях рядом с больным, и всячески пытаются поддержать его. По сути, все они живут его жизнью, а его жизнь — это страшная болезнь и ежеминутная борьба с ней, борьба за свою жизнь.
Психологи всегда советуют семье отдохнуть, поехать домой и поспать в кровати, помыться и поесть, в конце концов, сходить в кино или на свидание, но как-нибудь отвлечься от чужой болезни. Как бы человек ни был дорог, нужно принять тот факт, что эта болезнь чужая. Пациент устает от страха, от боли, от несбыточных надежд, и от собственной болезни, и он никак не может оставить все это за дверьми палаты, и на несколько часов уйти и отдохнуть. Больной ждет этого как раз от семьи, ждет чего-то положительного, чего-то отдаленного, не связанного с его болезнью, ждет эмоций, которые помогут настроиться ему на нужный лад.
Мы можем дать другому только то, что есть у нас внутри, все искусственное будет лишь искусственным. Но когда семья сама измотана до предела, то она может дать лишь усталость, вернуть больному его же болезнь. Именно этим занималась Аленкина мама Ксюша. Она очень любит свою дочь, я это знаю, вижу в ее глазах, чувствую в ее холодных оцепенелых пальцах, когда она хватается ими за мою руку как за нить, связывающую ее с этим миром, и кричит одними губами «я больше не могу!!!».
Ксюша мать-одиночка, она работает на двух официальных работах, и по ночам на фрилансе делает макеты интернет сайтов. Лечение дочери обходится ей очень дорого, несмотря на то, что Аленка не ВИП больной. Японцы придумали новые лекарства от рака, они позволяют жить даже с агрессивными его формами, хотя все равно полностью не излечивают. Они обнародовали это в тот момент, когда Ежов объявил о папином открытии.
Так как Россия не стала делиться расчетами для реактора Орлова, половина планеты надула губы, и перестала делиться конфетами. Сейчас уже большинство товаров снова в обороте международной торговли с нами, но волшебные таблетки нам все же не продают. Люди вынуждены ехать в соседние страны, и покупать препараты там, но вывоз их в Россию имеет серьезное ограничение по количеству. Аленкина мама раз в две недели летает в Польшу за лекарствами для дочери.
Я знакома с Ксюшей два года, и за все это время она ни разу не выдохнула. Даже когда они с тортом и проводами (так заведено у нас в центре) покинули центр в первый раз, Ксюша не верила своему счастью. Она все ждала, что рак вернется, и второй работы на всякий случай не бросила. Она устала так, что Аленка после курса химии выглядела лучше. На химию они ходили вместе, и рвало их вместе, у Ксюши даже лезли волосы. Это все нервное, с ней работал психолог, но не очень-то помог, потому что Ксюша не признавала проблемы, а раз проблемы нет, то и решать нечего. Она довела себя до нервного срыва и начала пить. Конечно алкашкой она не была, и «начала пить» это очень громко сказано. Но в моменты наибольшего нервного напряжения она напивалась до беспамятства.
Завтра Аленке удалят так и не успевшую вырасти грудь, точнее обе, операция назначена на семь утра. Я уверена, что сейчас Ксюша лежит где-нибудь пьяная в хлам, и не придет в больницу еще несколько дней. А ведь она так нужна будет маленькой Аленке, когда она отойдет от наркоза. Я не виню ее за это, да и можно ли вообще винить мать, за то, что она не может смириться со страшной болезнью своего ребенка? Зинка сходу осудила ее, даже не попытавшись понять. А мне кажется, что здесь нет правых и виновных, не суди, и не судим будешь.
Около пяти утра я зашла в палату к Аленке, она не спала, сидела и смотрела на пустые койки. Палата на четверых, когда я уезжала, здесь лежали три девочки, одну выписали, вторая лежала в реанимации, а третья несколько дней назад умерла. Аленку сюда заселили пока меня не было.
— Привет! — радостно сказала Алена, увидев меня.
— Привет малыш. Да ты тут одна, как королева, — я попыталась указать на плюс, хотя понимала, что пустые койки ее только пугают.
— Ага, в скором будущем лысая и страшная королева, у которой никогда не будет груди.
— Да брось ты, вырастешь и вставишь себе силикон, будешь круче Памелы Андерсон. А волосы отрастут, ты же знаешь.
Я прочитала в ее глазах «если вырасту», но не стала ничего говорить, нам ведь нельзя вести такие беседы с больными. Я села к ней на кровать и обняла за худенькие плечи.
— Ты почему не спишь?
— У меня через несколько часов операция, не могу уснуть, и думала, что может мама придет.
— Она наверное работает.
— Угу.
Эта девочка уже не была маленькой, к сожалению такие болезни отнимают у детей детство, и заставляют очень рано взрослеть. Конечно она видела, что происходит с матерью, и к еще большему сожалению винила за это себя. Я научилась отстраняться от таких вещей, иначе уже сама бы крышей поехала. Здесь все больны, все устали, у всех нервы на пределе, многие умирают, многие продолжают жить с раком. Всем не поможешь, как ни старайся.
— Если мама не сможет прийти, я могу проводить тебя в операционную. Если хочешь конечно.
— Как всегда. И конечно хочу, — Аленка помолчала и прижалась головой к моему плечу. — Я очень рада, что ты вернулась.
Эта девочка меня так ждала, я знаю это, она все время у Зинки про меня спрашивала, и я изо всех сил пыталась вернуться пораньше, так как знала, что Ксюша не выдержит давления и уйдет в запой. Как бы я ни старалась отстраниться от чужих болезней и чужих детей, в тот момент я с трудом сдержала крик и слезы, это совсем не то, что сейчас нужно Аленке. Я поняла, что слишком сильно сжала ее ручонку, и отпустила. По одному этому единственному жесту она поняла, как сильно я ей сострадаю, и повторила:
— Я очень рада, что ты вернулась.
Я поцеловала ее в макушку, и, пытаясь сменить тему начала расспрашивать, чем она занималась. А потом сама рассказывала про Конго и холеру. Аленка спрашивала, видела ли я слонов и жирафов, в этот раз я не видела, но ей сказала, что они там прямо по деревне табунами гуляли. Так мы провели с ней несколько часов, пока не пришло время ехать в операционную.
Мы ждали лифт. Аленка лежала на каталке, а толстенная медсестра Вика недовольно смотрела на то, как Аленкина ручка держится за край моего рукава. Да, не я должна быть здесь, мне это и самой не особо нравится, но лучше так, чем совсем никак. Не осуждай, не осуждай, не осуждай, крутилось в моей голове. Кто ты Ева такая, чтобы ее судить? Ты не была на ее месте, твой ребенок не лежал на этой каталке. И нечего вестись на неодобрительный фырк Вики!
Выдохни.
Хорошо.
— Ева?
— Что малыш?
— Мама наверное не придет… — сказала Аленка уже из лифта.
— Я дождусь тебя, даже не думай об этом.
Девочка улыбалась, медсестра неодобрительно закатывала глаза, а я стояла в растерянности, чувствуя себя виноватой за помощь.
8
Конь без пальто
Мир без любви — все равно, что ветер за окном.
Ни потрогать его, ни вдохнуть.
Харуки Мураками
«Страна Чудес без Тормозов и Конец Света»
Операция была с полным удалением грудных желез и лимфатических узлов, а значит, длилась около пяти часов. После бессонной ночи мне хотелось спать, но меня об этом никто не спрашивал, вне зависимости от моих желаний больным нужен был уход. В конце концов для того тут и есть волонтеры, чтобы дать возможность семье отдохнуть.
Из-за Ксюшиных срывов Аленка стала для меня чем-то большим, чем просто пациент, а это нехорошо. Нужно держать дистанцию. В желании отгородиться от своей привязанности к этой девочке я пошла во взрослый корпус, когда от рака умирают старики это выглядит чуть менее несправедливым. Старики меня любили, хотя они любили любое внимание.
Убрала, одного помыла, второго расчесала, третьему подстригла ногти, четвертого одела, еще кого-то помыла, и еще, снова подстригла ногти. С пятнадцатым обсудила сериал и бестолковых внуков. У двадцатого отобрала заначку сигарет. Тридцатого стошнило, помогла и убрала. Еще кого-то помыла. Еще кого-то стошнило. Время пролетело быстро, пора идти в зал ожидания, скоро должны привезти Аленку. Если бы она умерла во время операции, мне бы уже сообщили.
Сегодня зал ожидания был полон. Уже два года здесь работала медицинская комиссия по отправке людей на Гею, потому что только здесь в одном медицинском учреждении находилось все нужное медицинское оборудование. В течение месяца они проводили различные тесты, проверяли все системы организма, и делали кучу всяких анализов. На Гею было попасть непросто. В конце месяца всем раздавали приговоры — полетишь или нет. Последние два дня месяца здесь было очень людно.
Я нашла свободное место в уголочке и села. Вообще я могла бы подождать в любой ординаторской, меня спокойно пускали везде, так как я не была болтливой, не лезла с расспросами и жалобами, да и вообще никому особо не мешала. Но нахождение там, где тусуются настоящие врачи вызывало внутри меня какой-то дисбаланс. У меня появлялось желание примкнуть к этому обществу, в прошлом году мне даже захотелось пойти учиться на хирурга. Потом Вита меня отговорила от этой бредовой затеи. Мне было двадцать семь лет, училась бы я лет пятнадцать, и только к сорока с лишним годам я наконец-то стала бы настоящим хирургом. Я поняла, что меня заносит, и больше в ординаторских особо не задерживалась.
Я закрыла глаза и расслабилась. Когда Аленку вывезут из операционной кто-нибудь из медсестер мне позвонит, так что можно было даже заснуть. И вот, я сама не поняла, как провалилась в сон. Я была на каком-то лугу, он был настолько зеленый, что резал глаза. А потом из ниоткуда появился белый конь, который снился мне вчера. Из-за моего плеча вдруг вышла Зинка, и вот так же как сегодня ночью приложила ладони к щекам «ооой, ну так это же как раз к свадьбе!».
И тут я почувствовала, как загорелись руки, но это было совсем не так как обычно. Во сне я не чувствовала энергетических красных шаров в руках, сами мои руки горели, полностью кисти, сверху, снизу, каждый палец и даже ногти. В руках появилось ощущение притяжения, как будто меня магнитом куда-то тянуло, а именно к коню. Я подошла к нему и обняла его за шею, и мне стало так хорошо, как будто вот здесь я всю жизнь и должна была находиться, и все годы своей жизни искала именно это.
Я открыла глаза, прямо мне в лицо смотрел какой-то парень.
— Пожалуйста, отпустите меня, — просил он.
По его лицу было понятно, что он повторил эту фразу уже несколько раз. Я спросонья не сразу поняла, что ему от меня надо, и уставилась на него как на идиота.
— Моя рука, — он кинул на нее взгляд, — мне больно, пожалуйста, отпустите меня.
Я посмотрела вниз и увидела, что вцепилась обеими руками в предплечье этого парня, у меня даже занемели пальцы, наверняка он не врал, и ему действительно было больно. В два счета я проснулась, отпустила руку парня и выпрямилась в кресле. Закрыла рот! Да, я валялась на кресле, полусидя, полулежа на этом парне, потому что ему видимо не посчастило сесть рядом со мной. Я спала с открытым ртом, и почему-то вцепилась в его руку.
— Извините меня, я заснула, — смущенно сказала я, вытирая слюну с подбородка.
— Ничего, бывает, — с улыбкой ответил парень, потирая больную руку.
Я огляделась, зал ожидания был пуст, только мы вдвоем сидели в уголочке.
— А вы чего ждете? — спросила я, как нечто само собой разумеющееся, — все ведь уже разошлись.
— Мои документы не могут найти. Вы тоже летите на Гею?
— Нет, я здесь работаю, халат запачкала потому и сняла.
Я смотрела на этого парня, и мне становилось так хорошо, как во сне, это бесконечное чувство умиротворения. И вдруг снова Зинкин голос «ну так это же как раз к свадьбе». Ну дела! Это ведь мой муж! Не будущий, а вполне себе состоявшийся, как будто бы я с ним уже лет десять прожила. Я в такой ужасающей точности увидела то, что мы с этим парнем семья, что мне ему даже и объяснять ничего не надо было! До такой степени это чувство было уже состоявшимся!
— Ева, — кричал кто-то на фоне, мне не хотелось отрываться, и я сделала вид, что не слышу, — Орлова! Ты что оглохла там!?
— Так вы Ева Орлова? Дочь самого Орлова?! — с трепетом в голосе спросил парень.
Я кивнула ему, и обернулась на зовущего.
— Фролову зашивают, скоро привезут.
Это была Лера, одна из операционных сестер, она подходила ко мне.
— Все нормально?
— Ага, без сучка, без задоринки. Выскребли всю.
— Спасибо Лер.
— А мамаша не объявилась?
— Нет. Она наверное работает.
— Ага, как же, — кинула Лера и ушла.
Я обернулась, и тут же натолкнулась на мужа, надо хоть спросить, как его зовут.
— Если вы не против, можно с вами поговорить? Давайте выпьем чего-нибудь? — с надеждой спросил он.
Я лично его конечно не интересовала, ему была интересна моя фамилия. Когда люди узнавали, что я «дочь самого Орлова», они чуть ли в штаны не кончали от любопытства. В них пробуждалось что-то крысиное, жадное, им хотелось хоть как-то коснуться человека, который изменил историю всего человечества. Да, папа суперзвезда, и его тень всегда будет падать на меня, но я к этому привыкла.
— Извините, мне надо идти, у меня пациента сейчас привезут.
Я не стала дожидаться, что он ответит, и помчалась в послеоперационную палату к Аленке. Муж есть муж, куда он денется? Раз Вселенная свела нас один раз, да еще и таким неприличным для меня способом, то сведет и еще.
Когда я зашла в послеоперационную палату, Аленку как раз перекладывали на койку. Я видела, что она начала приходить в себя и села рядом с ней.
— Привет малыш, я рада тебя видеть.
— И я тебя, значит, я не умерла.
— Нет, ты живее всех живых, и операция прошла без проблем.
— Значит, у меня будут большие силиконовые сиськи?
— Без них вообще никак, — улыбнулась я.
Аленка закрыла глаза и снова провалилась в сон. Я просто сидела рядом с ней и гладила ее худенькую синюшную ручку.
Спустя пять минут в палату вошла Ксюша, совершенно трезвая, худющая, трясущаяся как осиновый лист. Нам обеим было стыдно, мне за то, что я сидела на её месте, а ей за то, что она на нем не была. Я улыбнулась ей, и Ксюша перестала труситься. Я кивком предложила ей подойти к дочери, а она как будто ждала разрешения, как дворовая собака, которую пригласили войти в дом. Ужасно глупая и неловкая ситуация.
— Операция прошла успешно, все хорошо, — начала я рассказывать подошедшей Ксюше, — ее полностью вычистили, и она можно сказать здорова. Курс химии для острастки все равно, наверное, назначат, но это будет последний раз.
Я рассказывала это с облегчением и радостью, для безмерно уставшей и на грани нервного срыва матери эти новости должны были литься бальзамом на душу. А она открыла сумочку, достала оттуда пачку денег и протянула мне.
— Это за беспокойство, — тихо сказала она.
Мне показалось, что мои ноги превратились в железные сваи, и вся я остолбенела и опешила. Лицо покрылось испариной, меня всю пробила мелкая дрожь, и теперь осиновым листом тряслась я. Я могла ожидать чего угодно, но только не такого. Это было как появление Геи много лет назад «здрасьте, я ваша тетя», и все застыли в оглушающем безмолвии.
Лучше бы она меня избила, было бы не так больно.
— Не стоит, я обеспеченный человек, — выдавила я наконец из себя, и пулей вылетела из палаты.
Я просто шла вперед по коридору, не разбирая дороги. Эмоциональные кранчики были открыты на всю, и слезы извергались неуправляемым потоком. И в тот момент, когда мне показалось, что я вот-вот захлебнусь своей обидой, я внезапно воткнулась в мягкую Зинкину грудь. Широкие и теплые материнские ладони тут же обняли меня, и повели в сестринскую. Одна рука вытирала мне слезы, а вторая ловко открывала припрятанную в ящике и уже початую бутылку, принесенную каким-то пациентом. Она не бегала вокруг меня и не кудахтала, она просто дарила мне свою Любовь, на это способны только матери и подруги.
Рома
Я лежал в постели с открытыми глазами и был готов вскочить в любую секунду, я ждал лишь сигнала будильника. Все внутри меня переворачивалось. «Я полечу на Гею, полечу на Гею, полечу на Гею, полечу на Гею» и так еще сто тысяч раз. Я был уверен, что пройду медосмотр, и ничто не помешает мне покинуть Землю. С самого детства я мечтал об этом, и вот теперь был виден свет в конце тоннеля, Гея была так близко!
Я слышал, что мама возится на кухне, она тоже не могла спать. Не дожидаясь сигнала будильника я встал с кровати и пошел на кухню. Пахнет корвалолом, наверное мама успокаивает нервы. Я подхватил ее на руки и закружил по кухне.
— Доброе утро, красавица! Как тебе спалось?