- -
- 100%
- +
Я не видела Амира с самого утра, но была уверена, что он первый узнал о том, что его мать заточили в тюрьме нашего дома. Я знала, что он не пытался навестить ее и поговорить с ней. Он видел призыв на казнь, и видел выступление Ежова. Прошло достаточно времени, чтобы он переосмыслил все, оценил, и сейчас он пришел без эмоций.
— Отец, у меня есть вопросы, в связи с последними событиями. Мы можем сейчас поговорить?
— Да Амир, — ласково ответил муж, — проходи, садись сюда, — Хабиб указал рукой на диванчик и сел рядом.
— Я не сомневаюсь в твоей справедливости, но все же хочу спросить лично. Скажи, моя мать действительно так грешна? И Хаят, это правда, что она не от тебя?
Наша комната была разделена как бы на две части деревянной панелью с резными арабесками, она отделяла спальную часть с кроватью, от гостиной части комнаты. Мне показалось, что я не должна присутствовать при этом разговоре, несмотря на то, что Амир меня не видит. Я встала с постели, накинула халат с капюшоном и тихо прошла к двери.
— Тетушка, прошу тебя, останься, — уверенно сказал Амир, — это касается нас всех.
Я смотрела на Амира, этому мальчику всего десять лет, а он уже такой мудрый и взрослый. Он рассуждает как взрослый, и говорит взрослыми словами. Но если присмотреться, то внутри этого паренька сидит растерянный мальчик, который не понимает, что произошло, и почему его мать так поступила. Он еще слишком мал, чтобы все понять, какими бы взрослыми ни были его речи.
— Да, все это, к сожалению, правда, — ответил Хабиб, — но все же твою мать кое-что оправдывает. Ты ведь помнишь, из-за чего попал в военный лагерь?
Амир вдруг растерянно заморгал. Его лицо стало думать и вспоминать. Мы не торопили его. Спустя пару минут он отрицательно покачал головой.
— Все, что я помню в своей жизни, это военный лагерь, а то, что было до него, не помню. Когда мне сказали, что моя мать вышла замуж за халифа, и теперь он забирает меня к себе в дом, я долго вспоминал, как выглядит моя мать, но так и не вспомнил. Потом, когда меня привезли сюда, и я впервые увидел ее, тогда вспомнил, но не события, а ее, какая она ласковая, ее запах, ее мягкие черные волосы, ее любовь. Я вспомнил, что она многое для меня сделала, но что именно не знал. Еще я помнил, что она меня бросила, но тоже не знал почему, и не задавал вопросов. Я был счастлив снова быть вместе, и все. — Амир посмотрел на Хабиба удивленными глазами, — отец, я ничего не помню до лагеря, разве это нормально? Наверное, мне нужен врач.
— Все, что ты пережил до лагеря, да и в нем тоже, дало большой стресс для твоей психики, а наш мозг так устроен, что он может скрывать от нас воспоминания, чтобы они не причиняли боли.
— Прошу, расскажи, что случилось такого, что могло бы оправдывать мою мать, и что было со мной до лагеря.
— Твой отец поступил на службу Халифата, но вскоре его убили наши враги, об этом она сразу нам всем рассказала, но умолчала о другом. Твоя мать обратилась за помощью в одну из социальных служб, а вместо помощи вас с ней отправили в сортировочный центр. — Хабиб замолчал, и дал время Амиру переварить это и выплеснуть эмоции. Однако на лице Амира не дрогнул ни один мускул, и он не увидел в этом вопиющей несправедливости.
Амир уставился на Хабиба.
— И что было дальше? Что оправдывает грехи моей матери?
— Это и оправдывает, — спокойно, но с долей удивления ответил муж. — Ей удалось сбежать из сортировочного центра вместе с тобой. Вы добрались до города, но у вас не было ничего, никаких средств к существованию. Хозяин одного нашего борделя согласился взять ее на работу служанкой, но без тебя. Он предложил отдать тебя в военный лагерь, сказал, что сам тебя отвезет, у нее не было другого выбора, и она согласилась.
— Мать была шлюхой? — с отвращением спросил Амир.
— Нет, она была служанкой, убирала комнаты, стирала белье, готовила. Она отказалась обслуживать мужчин, из-за этого хозяин борделя и выгнал ее. Она снова осталась на улице, но теперь она лишилась и тебя, своего единственного ребенка. — Хабиб смотрел на Амира, и в его глазах был лишь интерес к тому, что было дальше, ведь он так и не получил ответа на свой вопрос — что же оправдывает его мать? — По воле случая она встретила Абдуллу. За его защиту и заботу ей пришлось стать ему незаконной женой. Позже я отправил Абдуллу на Землю, но он не захотел брать Джалилу с собой. У него хватило ума хоть как-то позаботиться о ее будущем, и он решил устроить ее служанкой в мой дом.
По очередной воле случая Абдулла встретил Захру, и именно она решила, что Джалила станет моей второй женой. Ты уже достаточно взрослый, и уверен, знаешь о нашей с Захрой проблеме, мы пока не можем родить ребенка, именно для этого я взял вторую жену. Абдулла поручился за Джалилу, и ее тайна оставалась нераскрытой все это время. — Хабиб пристально посмотрел на мальчика, — Амир, все, что выпало на долю твоей матери по вине ИГИЛ, оправдывает ее поступок. Мы все хотим жить по шариату, но чувства и обида, желание мести часто мешают нам в этом. Я не оправдываю ее, и в глазах Аллаха она грешна, но ее можно понять чисто по-человечески.
Амир понял, что рассказ Хабиба закончен, и он не был удовлетворен услышанным. Мальчик отвел взгляд, и какое-то время смотрел в окно, а потом нарушил тишину.
— Ее поступкам нет оправдания, — спокойно и рассудительно, без эмоций сказал Амир, — ты слишком мягок к ней, отец. ИГИЛ живет по своим законам, мы не имеем возможности помогать всем семьям погибших боевиков. Но все граждане Халифата должны участвовать в его жизни. Если у человека нет средств к существованию, и при этом он не может работать на благо Халифата, то он должен отдать Халифату свою жизнь, и тем послужить ему. Женщины могут быть проданы в рабство или быть пожертвованы на органы, это лучшее, что они могут сделать для своей страны.
Холодный липкий страх прополз по моей спине. В этом ребенке нет ни капли сочувствия. Я не выдержала, и спросила:
— Амир, ты понимаешь, что если бы Джалиле не удалось сбежать из сортировочного центра, прихватив тебя с собой, то ты точно ушел бы на органы, или тебя могли бы сделать бача-бази5? Ее могли продать, но маленькие дети лишь обуза, и для них другого пути в сортировочном центре нет.
— Да, — с той же холодной рассудительностью ответил Амир. — У детских органов стоимость выше, так я послужил бы Халифату лучше.
Повисла гробовая тишина. Мы с Хабибом оторопели, и казалось, забыли, как дышать. Амир же перешел к другому своему вопросу. Он бесстрашно посмотрел на Хабиба, и твердым голосом спросил:
— Скажи, отец, что дальше будет со мной?
— Ты не имеешь отношения к грехам матери, можешь не беспокоиться по этому поводу. Ты продолжишь жить в моем доме, под моим покровительством, потому что ты уже часть моей семьи, и судьба твоей матери не повлияет на твою судьбу. Вероятно, Амир, ты станешь следующим халифом.
Мальчик удовлетворенно кивнул головой. Как бы Амир ни храбрился, было видно, что он расслабился после ответа Хабиба. Видимо он был готов к тому, что его могут казнить вместе с матерью, и такая перспектива его, конечно, страшила, хоть он всеми силами пытался это скрыть.
— Благодарю за такую высокую оценку меня. Я был бы горд стать халифом после тебя. Но я рад уже тому, что остаюсь частью семьи, для меня это много значит. — Амир отвел взгляд и выдохнул перед следующим сложным для него вопросом. — Скажи, отец, что ты думаешь делать с Хаят? Согласно Корану такие дети не имеют отношения ни к семье мужа, ни к семье прелюбодея. Хаят относится к семье моей матери, но единственный член ее семьи, это я. У нас есть еще какие-то дальние родственники по матери в Пакистане, но я никогда их не видел, и не общался с ними. Они не предпринимали попыток наладить общение, хотя о том, что мать стала твоей женой, знали оба мира. Стало быть, они не имели желания поддерживать общение и родственные связи. После смерти матери я останусь единственным родственником Хаят. Только вот в Коране не сказано, что мне делать с этим нежелательным ребенком. Может, ты подскажешь, как мне быть с этой девочкой?
— Из политических соображений мне придется, — Хабиб запнулся, не зная, как Амир отреагирует, но он сам продолжил слова моего мужа.
— Придется избавиться от Хаят? — Хабиб кивнул. — Хорошо, потому что мне она не нужна. — Амир легко коснулся ладони Хабиба и улыбнулся, — Спасибо за ответы, отец. Уже поздно, я и так отнял у вас время.
Он встал с дивана и направился к двери. Огромный комок льда и слизи, который застрял в моем горле, и перекрывал доступ воздуха к легким вдруг провалился в желудок, и мне стало так жаль Джалилу, хотелось хоть что-то для нее сделать.
— Амир, — сказала я ему вслед, — прошу тебя, попробуй понять свою маму, встань на ее место. — Он повернулся и с удивлением кинул на меня презрительный взгляд. — Амир, поговори с матерью, и ты все поймешь, должен понять, — с отчаянием добавила я.
— Мне не о чем с ней разговаривать, теперь я и так все очень хорошо понимаю. Я мужчина, и твоя мягкость мне неведома. — Амир отвернулся и сделал последний шаг к двери, взялся за ручку, и вдруг остановился. — Она обещала больше никогда меня не оставлять, — с болью сказал Амир, не оборачиваясь, — но послезавтра она умрет, навсегда оставив меня. Она обещала! Я никогда ей этого не прощу!
Мальчик резко дернул дверную ручку и вылетел в коридор. А мы с Хабибом сидели ошалелые, не в силах пошевелиться.
— Я вырастил монстра, — тихо сказал Хабиб. — Он будет лучшим халифом. Даже лучше, чем я. Назри гордился бы мной, а я не знаю, что и думать.
Новый стадион Гази был забит до отказа, и внутрь народ уже не пускали. Люди толпились возле стадиона и ждали трансляции казни на огромных экранах, установленных на внешних стенах. Население Кабула составляло тридцать две тысячи жителей, а вместимость стадиона двадцать пять тысяч. На улицах города было пусто, все рынки были закрыты, кафе и бистро были закрыты, даже мечети были пусты.
Народ молча ждал уже несколько часов, никто не осмеливался показывать и тени недовольства. За последние двадцать лет Афганистан изменился, с точки зрения не исламского мира стал более цивилизованным, и будто бы вернулся лет на восемьдесят назад, во времена до первой гражданской войны. Афганистан был тогда совсем другим, мне рассказывал об этом учитель Амина, он преподавал ему мировую историю и политику.
Все началось тогда, война постепенно убивала цветущий и красивый Афганистан. А спустя двадцать лет талибы убили и нашу культуру. Афганистан стал ужасным, скорбным местом, где царила полная власть талибов, их законы и беззаконие. Женщины лишились каких-либо прав, даже на образование, потому что прислуге, которой теперь стал весь женский род, умение читать и писать не нужно, ведь работать нам тоже стало нельзя. Мужчины же якобы имели власть, но только в том случае, если они не пересекали интересы даже самого низшего, но талиба. Все афганцы стали их рабами.
Когда прилетела Гея, и ИГИЛ снова занял Афганистан, варварское правление талибов прекратилось. А когда Хабиб объявил Халифат законной частью мира, и некоторые страны примкнули к Халифату, а иные признали нас, необходимо было убрать и другие варварские исламские традиции.
Хабиб ввел обязательные судебные разбирательства над любыми преступниками, и судили их честно, исключая самосуд, конечно, если это не касалось деятельности ИГИЛ. Смертная казнь осталась, но осуществлялась она только через расстрел, да и вообще стала редкостью. Женщины имели право обратиться за помощью, если мужья обижали их, и чаще им помогали. Все имели право получить образование, и оно стало бесплатным, даже высшее. С медициной дела хромали, но уже не были так безнадежны, как раньше, и люди перестали умирать в своих постелях, сами не зная от чего.
А тут вдруг казнь, да еще и на стадионе Гази. На Гее не было людей, переживших талибов, войны и все зверства, которые раздирали Афганистан почти пятьдесят лет. Но все слышали страшные истории от своих родителей и дедов. Ужас охватил народ. Люди знали, что Хабиб стремится к развитию Халифата, и не допустить ската в прошлое, но то, что происходило последние два дня пугало людей.
Со своей ложи я видела, как матери пытаются успокоить уставших сидеть без дела детей, ведь Хабиб обязал привести с собой детей старше пяти лет. Люди боялись, что традиции талибов вернутся, и не дай бог коснутся их и их детей. Боялись, что эта казнь будет не разовой акцией и показательным выступлением, а станет нормой.
Я уже и сама устало ерзала в комфортном и удобном кресле, когда Хабиб сел рядом, поцеловал мне руку и сказал:
— Все, скоро все закончится. Мне доложили, что город пуст, и все собрались на стадионе и под его стенами. — Хабиб заглянул в мои глаза и нежно провел ладонью по щеке, — Хаяти, спасибо за твою поддержку, она бесценна. Я люблю тебя больше всего в этом мире.
Он коротко и крепко обнял меня, поцеловал в лоб, дал команду целой армии солдат охранять меня, и ушел на поле.
Глупая маленькая дурочка снова развесила уши. Глаза не хотели смотреть на две ямы в центре стадиона, вырытые для казни, а мешков, набитых камнями, стоящих по всему периметру поля, вообще не замечали.
Когда Хабиб вышел на поле народ оживился. К мужу подбежал парень, и дал ему микрофон. Люди поняли, что действо сейчас, наконец-то, начнется и зааплодировали. Стадион наполнился ревом неискреннего свиста и хлопков. Паколи6 полетели в небо.
— Братья! — сказал Хабиб, но тут же поправил себя, — и сестры. Вы все смотрите телевизор, ведь я разрешил это делать, — пошутил муж, и в этой полушутке я увидела его волнение, — благодаря этому вы все в курсе того, что сегодня здесь будет происходить и по какой причине.
Позавчера русский президент Ежов обнародовал тайну моей второй жены Джалилы. Скажите мне, какую? — Хабиб направил микрофон в сторону трибун и стал медленно поворачиваться вокруг себя. Однако ответа он не получил, на стадионе повисла испуганная тишина. — Ну же, братья, и конечно сестры, не бойтесь говорить вслух. Народ Халифата — свободный народ, который вправе озвучивать свои мысли. Мы здесь для того и собрались, чтобы столицей Халифата исполнить волю Аллаха. — Хабиб снова оторвал микрофон от своего рта и направил его в сторону трибун.
— Она изменила, — сказал кто-то не громко, но в застывшей тишине это было слышно.
— Да, — подтвердил Хабиб, — громче!
— Шлюха, — выкрикнул кто-то позади Хабиба.
— Потаскуха!
— Изменница!
— Да! — радостно крикнул Хабиб, — громче, не стесняйтесь! Пусть ей будет стыдно в последний раз.
— Харам!
— Шлюха!
Шум голосов нарастал, и уже весь стадион гудел проклятиями в сторону Джалилы. И тут среди гула голосов отчетливо вырвался чей-то голос:
— Наказать шлюху!
— Да! — сказал Хабиб, — ты прав, брат! Мы здесь для этого и собрались. — Голоса потихоньку смолкли, давая Хабибу возможность высказаться. — Мы стали слишком мягки, и из человеческого сочувствия мы начали отступать от слова Аллаха. Но в Коране четко написано, какое наказание дается за прелюбодеяние, и сейчас мы все, всей столицей Халифата накажем эту распутную женщину.
— Да! — выкрикнул кто-то, — убить потаскуху!
— Терпение, друг мой, — ответил Хабиб, — сегодня мы будем казнить не ее одну. — Хабиб обернулся к солдату, и крикнул, — привести изменников!
Толпа заревела. Стадион буквально взорвался. Люди начали вскакивать со своих мест и выкрикивать оскорбления в сторону двух фигур, казавшихся маленькими с моего далекого и высокого места. Джалила и Фахир были закованы в цепи, как рабы несколько веков назад, и где только взяли эти цепи? Они были им не нужны, потому что идти самостоятельно эти двое не могли.
Фахира двое суток пытали, и он физически уже был наполовину мертв, его практически тащил на себе здоровенный боевик. Джалилу не трогали, но она была в таком ужасе от того, что ее ждет, что ноги ее подкашивались, она выла от страха, и плакала. Их лица показывали крупным планом на огромных экранах, установленных по всему периметру стадиона. Их обоих буквально тащили к ямам в центре поля.
— Пока мою дорогую жену и ее любовника подготавливают к казни, — сказал Хабиб, прохаживаясь из стороны в сторону перед ямами, — я расскажу, как она будет происходить, а то мы так давно ее не использовали, что вы верно и забыли, как это происходит. Эти две ямы за моей спиной вырыли специально для этих преступников. Их поставят каждого в свою яму и засыплют землей по пояс, чтобы они не смогли выбраться. А затем вы все сюда спуститесь, все по очереди выйдете на поле, и каждый человек в этом городе бросит в них по одному камню. Таким образом мы забьем их насмерть. Ну как вам? Вспомнили?
Стадион снова заревел, и мне показалось, что я проваливаюсь сквозь кресло. Это были уже не те робкие свисты и аплодисменты, когда Хабиб только вышел на поле. Сейчас всё, что кричали люди, было пропитано ненавистью и жаждой крови. Аллах, подумала я, неужели мы действительно только животные, которые возбуждаются от мысли, что сейчас забьют до смерти двух человек? Неужели мы настолько примитивны и жестоки?
У меня закружилась голова, и я вцепилась в подлокотники кресла. Тут же из ниоткуда перед моим лицом появился стакан с водой в солдатской руке, и я на автомате, не понимая, что я делаю, взяла стакан и начала пить.
— С вами все хорошо, госпожа? — участливо спросил солдат, подавший мне воду.
— Почему они так ненавидят их? Ведь люди даже не знают Джалилу с Фахиром. Откуда столько ненависти? — спросила я у солдата, вместо ответа на его вопрос.
— Потому что они согрешили, — уверенно ответил парень.
— А есть ли в мире те, кто никогда не грешили?
Парень растерялся, он видимо не был готов к таким вопросам, еще и от меня. Все солдаты боялись меня до смерти, потому что однажды Хабиб в шутку сказал, что отрежет мужское хозяйство тому, кто посмеет засматриваться на меня, а потом сдерет кожу живьем, и пока тот еще жив, сожжет его заживо.
— Я не знаю, госпожа, Аллаху виднее. — Парень было отошел от меня, но я продолжила разговор, и он видимо уже пожалел, что вообще обратился ко мне.
— Скажи, ты женат?
— Нет, госпожа.
— А бывал ли ты с женщиной? — парень покраснел и не отвечал. — Говори, я приказываю.
— Да, госпожа, бывал.
— Это харам, и наказание за него такое же, как и для них, — я ткнула пальцем в центр стадиона. Так может быть и тебе туда спуститься? Твои товарищи быстренько выроют еще одну яму.
Солдат молчал и с ужасом смотрел на меня, его подбородок дрожал, а глаза начали блестеть, наполняясь слезами страха.
— Никто не заслуживает такой смерти, так что в следующий раз, думай, что говоришь.
— Да, госпожа. Я принесу еще воды? — пролепетал бледный как мел парень, я кивнула головой, и солдат очень быстро скрылся. С водой ко мне уже никто не вернулся.
И чего я сорвалась на этого бедного парня? Он ведь тоже не виноват ни в чем. Он не виноват в том, что у меня нет детей, в том, что Джалила подвернулась мне под руку, в том, что политика так жестока, как не жесток ни один человек. Ни в чем он не виноват. И в том, что я два дня не видела дочь, он тоже не виноват. Как и в том, что сегодня последний день ее крошечной жизни.
Подступили слезы и тошнота, я закрыла глаза рукой и наклонилась вперед. От рева голосов разболелась голова, скорее бы это все закончилось. Но вот рев стих, и я слышала только испуганный вой Джалилы. Я даже слышала, как стучат ее зубы, а может, мне это казалось. Я не поднимала глаз, казалось, что я не выдержу этого зрелища и умру сама. Мы с Хабибом договорились, что я приду на стадион вместе с ним, но спускаться на поле не буду.
— Ну что же, братья и сестры, — услышала я голос мужа, и стадион как по мановению волшебной палочки смолк, — почти все подготовлено. Наши преступники готовы, — наверное, их уже закопали по пояс в землю, подумала я, не отрывая ладони от глаз. — Сейчас принесут первые мешки с камнями. Но пока нам нужно исполнить судьбу еще одного человека. Принесите ее.
Сердце сжалось, и казалось, меня сейчас вырвет, несмотря на то, что я не ела больше суток. Сквозь звенящую тишину стадиона я услышала смех Хаят. Неведомая сила подняла меня с кресла, и я рванула к смотровому стеклу.
— Доченька, — вырвалось из меня.
Я прилипла к стеклу всем телом и впилась в него ладонями. Хаят нес один солдат, который часто бывал на службе в нашем доме, и конечно время от времени Хаят дергала его за бороду, но тому только нравилось возиться с ней. Сейчас Хаят тоже дергала бойца за бороду, а он щекотал ее. Смех Хаят заполнил тишину стадиона, с каждым шагом солдата во мне становилось меньше кислорода и сил. Меньше самой жизни.
— Нет, Хабиб, прошу тебя! — кричала Джалила сквозь рыдания, — оставь ей жизнь, она ни в чем не виновата! Умоляю тебя.
Фахир молчал, он лежал на земле и видимо был без чувств, если вообще еще был жив. Крики Джалилы дорывали лоскуты моего сердца, но мне хотелось последний раз посмотреть на Хаят, ее смех, что может быть лучше? Я хотела запомнить ее такой.
Солдат подошел к Хабибу и передал ему девочку. От криков Джалилы Хаят испугалась и перестала смеяться. Она начала тянуть ручки к Хабибу, и как только он принял ее из рук солдата, Хаят сразу спрятала головку на шее Хабиба, как бы прячась от мира за его густой бородой. Секунду Хабиб стоял не шевелясь, но потом все же оторвал Хаят от своей шеи и повернул ее лицом к зрителям. Моя дочь не плакала, но растерянно озиралась по сторонам.
— Хаят! — кричала я и била ладонями по стеклу, пытаясь привлечь ее внимание, зная, что она меня не слышит и не видит, слишком далеко я нахожусь.
Растерянное личико Хаят появилось на экранах и мои ноги стали ватными, подкосились, лишенные сил, и я тихо сползла по стеклу на пол.
— Эта девочка могла бы быть принцессой Халифата, — сказал Хабиб, — но оказалась дочерью этих двоих изменников. Коран не предполагает наказания, и уж тем более смертной казни для ребенка, ведь она не виновата в грехах своих родителей. Но ее судьбу решил русский президент, — камера плавно сместилась с Хаят на Хабиба, и теперь они оба были в кадре крупным планом. — Ян Яковлевич Ежов, я сейчас обращаюсь к вам. Два дня назад вы хвалились тем, что ваш разведчик, — Хабиб небрежно ткнул пальцем в Фахира, и в его руке блеснул небольшой острый кинжал, — зародил русское семя в сердце Халифата — в моем доме. А чужое семя, это сорняки, которые нужно вырывать с корнем.
Хабиб быстро поднес кинжал к горлу Хаят и ловко провел по нему черту от уха до уха. Глаза Хаят округлились, а из раны фонтаном брызнула кровь. Леденящий нутро крик Джалилы был последним, что я запомнила перед тем, как во мне выключился слух.
Мир вдруг затих, в нем не осталось никаких звуков, ни моего собственного крика из перекошенного болью рта, ни криков толпы, ни голосов солдат, которые столпились вокруг меня, поднимали и усаживали назад в кресло. Ничего страшнее этого внезапно затихшего мира со мной еще не происходило.
Звук включился так же неожиданно, как и выключился, это случилось после того, как Хабиб прошел по кругу вокруг зарытых в землю преступников. Он поднял над головой окровавленное тельце дочери, как флаг побежденного врага, и потрясал им, показывая всем, хвалясь. Сделав круг, он небрежно бросил безжизненное тело Хаят Джалиле. Трясущимися руками она загребла к себе дочь, прижимала ее к себе, не переставая кричать. Ее округлившиеся глаза казалось вот-вот вывалятся из глазниц. Теперь крупным кадром была Джалила.
— Братья и сестры! — выкрикнул Хабиб, — вы готовы свершить правосудие?
— Да! — взревел стадион.
— Кто хочет бросить в них первый камень?
— Это сделаю я, — сказал вышедший на поле Амир.
Хабиба уже захлестывал адреналин, и по его лицу больше не пробегала шокирующая тень от слов этого мальчика.
— Это сын Джалилы! — сказал Хабиб, — он признает грехи собственной матери, и не просит для нее пощады. Прошу любить и жаловать — Амир, вероятно будущий халиф.
Амир скромно поклонился, подошел к черте, которую предварительно нарисовали на траве. За эту черту заходить было нельзя, чтобы народ в пылу не разорвал преступников на части, это слишком простая и быстрая для них смерть. Они будут умирать долго и мучительно. К линии поднесли огромное количество мешков с камнями, их продолжали подносить, и продолжат делать это еще нескончаемо долго. Забить человека камнями насмерть не такое уж простое дело, и совсем не быстрое.