Кухня без оценок 15: Варенье для одинокого соседа

Часть первая. Тишина за стеной

Глава 1. Пустая квартира

Долгое время квартира номер семь на втором этаже нашего дома пустовала. Я знал это даже без уведомлений от домоуправа — исключительно по запаху. Это особый, ни с чем не сравнимый запах запустения: когда дверь не открывают годами, из-под покрашенной масляной краской двери тянет спертой пылью, сухими обоями и забытой, ушедшей жизнью. Иногда, проходя мимо, я замедлял шаг, и мне начинало казаться, что я слышу шаги прежних жильцов: тяжёлые ботинки главы семейства, цокот каблучков его жены, детский топот. Но это была только память дома. Дом, как старый человек, помнит всё.

Лифт в нашем доме работал через раз — обычная история для пятиэтажек, построенных ещё в прошлом веке. На табличке до сих пор значился странный техосмотр девяносто восьмого года. Поэтому я часто спускался пешком: во-первых, так полезнее для моих старых коленей, а во-вторых, меньше шансов застрять между этажами, вспоминая молодость. И вот однажды, в середине мая, я, спускаясь с утренней прогулки с Боцманом, заметил, что дверь квартиры номер семь выглядит иначе. Замок блестел новым, ещё не притёртым металлом, а на потёртом, выцветшем до серости линолеуме у порога лежал коврик. Я даже не сразу понял, что это именно коврик: не половичок даже, а просто обрезок старого серого ковролина, аккуратно, почти педантично обшитый по краям суровой ниткой.

— Кто-то въехал, — сказал я Галке вечером, когда мы, по обыкновению, пили чай на кухне. За окном уже темнело, воробьи угомонились, и только мой Профессор в клетке тихонько перебирал свои вечерние трели.

Галка отложила вязание. Она довязывала очередной носок для племянника в Саратове — вечно у неё эти носки расходились, словно мы их не на зиму, а на войну вязали.

— Давно пора, — сказала она, прихлёбывая из чашки с трещиной на ободке. — Два года пустовала. Мне уже казалось, что там никогда никто не поселится. Сначала, помнишь, цыгане присматривались? Потом какие-то молодые приходили, плевались на сантехнику и уходили.

— И сейчас непонятно кто. Может, приезжие. Или, наоборот, кто-то из наших, коренных, переехал из коммуналки.

Но в последующие дни я ни разу не услышал из-за той двери ни единого звука. Ни шагов, ни кашля, ни обрывков телевизора или радио. Тишина была такой плотной, физически ощутимой, что казалась почти осязаемой — как вата, засунутая в уши. Боцман, мой рыжий детектив, который всегда безошибочно знал, когда кто-то заселяется в подъезде — и спешил обнюхать щель, просунув свой влажный нос как можно глубже, — в этот раз несколько раз подходил к этой двери, долго и сосредоточенно вдыхал воздух, а затем отходил назад с явным выражением кошачьего недоумения на усатой морде.

— Там кто-то есть? — спросил я кота на третий день, когда мы снова стояли на лестничной клетке.

Кот фыркнул. Именно так фыркают породистые коты, когда чувствуют, что от них чего-то хотят, но объяснить логику мироздания они не в силах. Фыркнул и ушел наверх, к нашей двери, всем своим видом показывая: «Загадки не моя компетенция, ты уж сам разбирайся».

На четвёртый день я решился. Я постучал в дверь квартиры номер семь. Негромко, даже извиняясь. Костяшками пальцев, вежливый такой стук: «Тук-тук, я свой, если что». Никто не открыл. Постучал ещё раз, чуть настойчивее. Тишина. Боцман стоял у моих ног и смотрел на дверь с таким напряжением, словно оттуда вот-вот должна была выскочить мышь.

— Может, там никого и нет, — предположила Галка позже, когда я вернулся на кухню и с досадой опустился на табурет.

— Коврик есть. Значит, кто-то есть. Коврики сами собой не заводятся.

— Может, положили и уехали. Бывает.

Я покачал головой. Нет, моё чутьё, обострённое годами работы с самыми закрытыми подростками, подсказывало иное. Там кто-то был. И этот кто-то очень не хотел, чтобы об этом знали.

Прошла неделя. Я по-прежнему ни разу не встретил нового соседа ни на лестнице, ни во дворе, ни у мусоропровода, который вонял, как и положено в мае. Но однажды, когда я выносил мусорное ведро (Галка настояла на выносе, потому что кожура от картошки начала издавать сомнительный аромат), дверь в седьмую квартиру была приоткрыта — буквально на два пальца. Я не из тех, кто подглядывает за чужими окнами и щелями, но человеческое любопытство, особенно на старости лет, берёт своё. Краем глаза я увидел в темноватом коридоре мужскую фигуру: старый человек в домашнем халате неопределённого цвета, сутулый, абсолютно седой, опирающийся на палку — не современную алюминиевую, а старую деревянную, с потёртой ручкой. Он заметил моё движение — или просто почувствовал чужой взгляд — и тут же, с поразительной для его возраста быстротой, захлопнул дверь. Даже не кашлянул. Даже не поздоровался.

— Вот так сосед, — сказал я Галке в тот вечер за ужином. Я наливал себе борщ, который она сварила утром.

Она нахмурилась, разглаживая вязание на коленях.

— Молчун.

— Может, он боится? Знаешь, бывают такие — фобии. Агорафобия, например. Или просто людей боится.

— Или просто не хочет общаться, — возразила Галка, всегда более прагматичная. — Есть такие люди — всю жизнь прожили в собственной тишине, как улитки в раковинах. А теперь, в старости, переезжают и ищут ту же тишину. Мы им мешаем.

— Но не до такой же степени, Галя. Он даже не взглянул на меня. Не кивнул. Не пожелал спокойной ночи. Я ему, между прочим, никто, а уже обидно.

Боцман, сидевший на подоконнике и следивший за вечерней мухой, перевёл взгляд с меня на Галку, потом на дверь — будто внимательно слушал и что-то для себя обдумывал. В его жёлтых глазах загорелся огонёк. Я знал этот огонёк. Это был огонёк кота, который решил взять расследование в свои лапы.

Глава 2. Разведка Боцмана

На следующее утро Боцман взял инициативу в свои пушистые руки. Я сидел на кухне, заваривал свой любимый индийский чай, тот самый, с слоном, и читал вчерашнюю газету. Галка ещё спала — она любила понежиться по утрам, особенно в выходные, хотя для пенсионеров понятие «выходные» давно потеряло смысл. И вдруг я услышал громкое, требовательное «мяу» из прихожей. Голос у Боцмана был такой, что я чуть не пролил кипяток.

Я пошёл посмотреть. Кот сидел у самой двери нашей квартиры, повернувшись мордой к выходу. Хвост трубой, уши торчком — боевая готовность номер один.

— Ты чего, братец? Гулять захотел? Не в такую рань, погоди, я чай допью.

Но Боцман не слушал. Он посмотрел на меня с коротким, почти обиженным «мрряу», затем подошёл к входной двери и начал настойчиво царапать когтями низ, там, где краска уже облупилась.

— Ладно, — сдался я. — Пойдём, разведчик.

Я открыл дверь, ожидая, что он сломя голову побежит вниз по лестнице, к выходу на улицу. Но Боцман, к моему удивлению, действовал иначе. Он неторопливо, с истинно кошачьим достоинством, будто король, обходящий свои владения, спустился на один пролёт — на второй этаж — и уселся прямо у двери квартиры номер семь. Я подошёл следом, стараясь ступать бесшумно.

Кот сидел идеально ровно, выпрямившись, положив лапы перед собой, и смотрел на дверь. Минуту. Две. Пять. Я уже хотел позвать его обратно, когда он издал долгое, протяжное, очень жалобное «мяууу». Это было совсем не похоже на его обычные требования еды или внимания — в этом звуке была какая-то тоска, почти мольба.

Из-за двери — ни звука. Ни шороха, ни вздоха.

Боцман посидел ещё немного, потом тяжело вздохнул (по-человечески тяжко), встал, отряхнулся всем телом и, не глядя на меня, направился обратно к лестнице.

В тот вечер история повторилась с точностью до мельчайших деталей. Боцман увязался за мной, когда я пошёл проветриться перед сном, сходил к той же двери, посидел, жалобно мяукнул и вернулся. Я заметил, что уходя, он на секунду буквально прижался ухом к дверной щели — замер, как локатор, а потом дёрнул ухом и ушёл.

— Кот что-то чует, — сказала Галка, когда я описал ей эту картину. Она уже лежала в постели с книгой, поверх очков поглядывая на меня.

— Он всегда всё чует, — ответил я, раздеваясь. — Ты знаешь, как он меня разбудил, когда то самое письмо от тебя пришло? Сидел у двери и орал так, будто пожар. А я ещё думал: телеграмма с грустными новостями. Ан нет — любовь пришла.

— И теперь то же самое? Любовь? — усмехнулась Галка.

— Похоже. Только теперь кошачья симпатия к незнакомому старику.

Профессор в клетке, который обычно к вечеру затихал и дремал, вдруг начал петь. Негромко, но очень настойчиво, и не обычные свои радостные трели, а какую-то странную, заунывную, протяжную песню, больше похожую на призыв или на стон. Я подошёл к клетке, щегол уставился на меня блестящим чёрным глазом-бусинкой — и замолк.

— Что с тобой, Профессор? Ты чего распелся?

Птица снова запела. И теперь это была не мелодия, а почти точная, до жути реалистичная имитация кошачьего мяуканья. Но более высокого тона, почти жалобного, истеричного.

— Он передразнивает Боцмана, — догадалась Галка, откладывая книгу. — Или подпевает ему. У них там дуэт на расстоянии.

Мы подошли к окну, выходящему во двор. Был уже поздний вечер, почти ночь. В комнате соседа горел тусклый, желтоватый свет — лампа под старым зелёным абажуром, какие были в моде лет сорок-пятьдесят назад, в нашем детстве. Занавески на окне были плотно задёрнуты, но я всё же разглядел силуэт: мужчина сидел абсолютно неподвижно в кресле с высокой спинкой, лицом к окну, но смотрел он при этом словно в никуда, не замечая ни двора, ни огней, ни звёзд.

— Он там совсем один, — сказал я тихо, будто он мог меня услышать.

— И не выходит. Ни к кому.

— И не хочет, чтобы к нему выходили. Пока не хочет.

Глава 3. Решение

Мы сидели на кухне на следующее утро. Воскресенье, солнце уже прогрело асфальт за окном, дворовые воробьи купались в луже. Я смотрел в кружку с остывшим кофе, но видел перед собой тусклый свет под зелёным абажуром.

— Надо с ним знакомиться, — сказал я решительно, ставя кружку на стол.

— Как? — Галка подняла бровь. — Он же не открывает. Ты сам говорил — постучал, молчок. Кот мяукает — молчок.

— Варенье сварим. Зелёных орехов. И отнесём ему под дверь. Как посылку.

Галка отложила своё бесконечное вязание и посмотрела на меня с тем сложным выражением, которое я выучил за все наши совместные годы: смесь лёгкого удивления, глубокой нежности и снисходительности взрослой женщины к чудачествам пожилого мужа.

— Саша, ты подумал? А что, если он диабетик? Если ему вообще сладкое нельзя? Если у него аллергия на орехи, в конце концов? Орехи — сильный аллерген.

— Тогда он подарит варенье соседке снизу, со второго подъезда, — парировал я. — Та любит сладкое. Или выбросит в мусоропровод. Но попробовать, Галя, стоит. Варенье — это язык. Язык доброй воли.

— Ты безнадёжен, Саша, — она покачала головой, но в глазах уже не было сомнения. — Ты готов варить сложнейшее варенье из зелёных орехов для человека, который даже «здрасьте» тебе не сказал.

— Я педагог, — напомнил я. — Я привык к самым трудным, запущенным ученикам. Он просто ещё не понял, что мы здесь, за этой стеной, не враги. Он как мальчишка, который забился в угол и боится выйти.

— А кот? — спросила Галка, кивая на Боцмана, который уже сидел у своих пустых мисок и с невинным видом навострил уши. — Кот в этой твоей педагогической схеме кто?

— Кот уже всё понял. Он его старший разведчик и агент влияния.

— А птица?

Профессор, будто услышав, что речь идёт о нём, издал короткую, отрывистую трель — «пиу-тррр!» — будто подтверждая мою мысль.

Галка тяжело вздохнула (это был фирменный вздох капитуляции), подошла к отрывному календарю на стене, где был изображён тигр в лесу, и задумчиво постучала пальцем по сегодняшней дате.

— Зелёные орехи сейчас? — переспросила она. — В конце мая? Саша, они же ещё совсем маленькие. Как зелёный горошек, твёрдые. Молочной спеси нет никакой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.