Рохля

1.

Я купил упаковку антидепрессантов, два энергетика, пачку крепких сигарет и сел в автобус. Седой водитель повёз удивительно разношёрстную компанию выполнять физическую работу в ночную смену.

Антидепрессанты я пью уже давно, не первый курс. Они помогают от постоянной тревоги, но не особо помогают от депрессии и апатии. Раньше работали отлично, хотя симптомы каждый раз возвращались, когда я переставал их пить. А может, у меня и не депрессия, а просто плохой характер.

Я принимаю эти таблетки уже, наверное, в пятый раз. И когда апатия и тревога вернулись вновь, я наконец понял, что стоит принимать их дольше для закрепления эффекта. Но сейчас я пью их уже шесть месяцев, а у меня пропала только тревога. То есть я стал ещё более мрачным и апатичным, но меня это уже даже не тревожит.

Энергетики я обычно не пью, но сейчас они отлично помогают выполнять низкоквалифицированную физическую работу в ночную смену. А сигареты... Я курю с подросткового возраста и, видимо, никогда не брошу. Хоть меня порой и накрывает ужасный страх за здоровье. Но пока его удаётся отгонять. Особенно легко, когда давно не курил. А может, таблетки помогают не тревожиться.

Автобус приехал на склад. Я дошёл до курилки, запил таблетку энергетиком и закурил.

Порядки на складе строгие. Недавно меня оштрафовал охранник за то, что я подкурил сигарету в паре метров от курилки. Сомневаюсь, что этим я мог спровоцировать пожар, но правила есть правила.

Этот же охранник в ту ночь несколько раз забирал других бедолаг выписывать штрафы. А они всего лишь отошли от курилки на пару метров. Лицом этот охранник напоминал мне какого-то мерзкого хитрого волка. Очевидно, что он злоупотреблял правилами пожарной безопасности, чтобы отличиться и заработать премию.

Я бы вполне понял его и не держал зла, если бы у него на лице был огромный ожог, как у Пса из «Игры престолов», но, судя по всему, он просто мудак. Другие охранники, например, не раз просто просили людей курить поближе к курилке. Так что оправданий ему точно нет. Ну разве что на лечение копит.

Вообще, каждую смену на складе я встречаю невероятно разных людей: от бывших зэков, нынешних забулдыг, наркоманов, обычных людей и возрастных женщин до разношёрстной молодёжи — одиннадцатиклассников, будущих инженеров и студентов философского факультета.

Удивительно, но молодёжь с длинными разноцветными волосами, бывшие сидельцы и все остальные совсем не конфликтовали друг с другом. Может, дело в том, что за драки тут тоже огромные штрафы, а может... Короче, «на голохуевке, как на водопое», — описал это разнообразие один мой товарищ.

Многие, как и я, говорят, что работают тут временно — из-за проблем с основной работой или в качестве подработки. В целом место это действительно неплохое, так что многие остаются надолго. Если быть сообразительным, удачливым и общительным, тут можно очень даже хорошо устроиться. Но для меня, к сожалению, это пока было недостижимо. Видимо, чего-то из перечисленного мне пока не хватало.

В курилке в основном говорили о том, как ребята вчера ходили на «квест», как у кого-то не зашла ставка, кто сколько заработал или как хорошо будет выпить после смены, пойти в «компы» или вообще повторить что-то из первых двух пунктов.

В целом все эти истории всегда были захватывающими, но порой удавалось подслушать и что-то более нишевое: разговоры о семьях, играх, зарплате, о том, как кто-то не прошёл в институт, потому что его бюджетное место занял ветеран.

Я докурил и пошёл в раздевалку.

Каждый раз смена начиналась с поиска свободного шкафчика. Все они были без замков, но висели таблички, что безопасность обеспечивают камеры. Ну, у меня пока ничего не воровали, но ничего ценного я там и не оставлял.

Заходить в рабочую зону можно только в рабочих штанах, куртке и любой футболке. С собой — ничего, кроме пропуска и прозрачной многоразовой бутылки для воды, на которую нужно было предварительно поставить пломбу у охраны в дежурке. Телефон, сигареты и зажигалку можно оставить в ячейке без замков рядом с входом. Забыл дома китель или выложить зажигалку — штраф.

К счастью, я в этот раз ничего не забыл и прошёл без проблем.

Я работаю на сортировке мелких товаров (хотя порой это бывают тяжеленные детали или канистры) — забираю телеги с ящиками товаров и распределяю каждый по коробкам, которые заклеиваю скотчем и кладу на конвейер.

Эта работа с понятным результатом сейчас давалась мне намного проще, чем работа за клавиатурой, которой я занимался последние лет семь. Люди здесь в целом оказались гораздо живее, чем в среде разработчиков или журналистов.

Многие мои офисные коллеги были просто невыносимы. Среди работяг таких людей было куда меньше. Или их хотя бы было видно сразу, и я мог с ними не работать. Сейчас мне даже не нужно брать у них интервью или терпеть занудство на созвонах и совещаниях.

До работы с текстами я трудился в пивном баре у завода. Однажды ко мне пришла отдыхать компания глухонемых гопников. Поначалу они были агрессивны, но мы как-то быстро нашли общий язык. Да и обычные гопники были, и в целом отморозки всех мастей. И от них тоже я узнавал о жизни очень много.

Наверное, поэтому именно работая там я больше всего писал. И начал писать сейчас — в окружении совершенно разных простых людей. А не в те годы, когда был журналистом и игровым писателем.

Нет, и тогда я придумывал интересные вещи, но жизни в них часто было меньше.

Я даже начал подумывать о том, чтобы изучить рабочую профессию, но руки пока не дошли. Нужно окрепнуть тут, на складе, писать и по возможности получить специальность. Может быть, сварщика? Мне нравятся искры. Или шахтёра. Подрывника? Звучит хорошо. Но страшно представлять работу в шахтах на практике. Да и новости о завалах встречаются периодически.

А может, дело только в том, что последние годы я много работал удалённо и мало видел живых людей. У каждого из тех, кого ты встречаешь лично, есть истории, которые не передать через веб-камеру. Во всех них скрываются драма, надлом или другая метафора жизни — поэзия.

Где-то читал, что Хемингуэй говорил в старости, что больше не может писать из-за больших проблем с памятью. Вскоре он застрелился.

Перед сменой перед столами «старших» всегда собиралась очередь, чтобы получить «тэшку» — терминал сбора данных. По сути, это карманный компьютер со сканером, которым можно считывать этикетки на товарах и ящиках, да и в целом отмечать каждое действие с коробками или товаром, чтобы каждый из них можно было отследить через программу.

Покупатели и продавцы ведь хотят знать, где их шампунь, конфеты, туалетная бумага, журналы, воняющие пластиком игрушки и сланцы, а также одежда в истерзанных пластиковых пакетах (и всё это — один заказ!).

Мы пытаемся заткнуть какую-то дыру внутри себя? Отогнать мысли о том, что мы совершенно не понимаем, что такое Вселенная и бесконечность космоса? Что нас ждёт после смерти?

Возможно ведь, что наша жизнь и наше сознание — это просто одна длинная галлюцинация, повторяющаяся вновь и вновь. Белый свет в конце жизни Вселенной.

Да уж, жуть. Нужно будет что-то себе заказать.

В целом работа на складе — это производство. Но производим мы нечто нематериальное — перемещение. Странно не видеть результат своего труда.

Мы помогаем людям быстрее залатать дыру в душе. Я — винтик в большой машине, и в этом есть что-то такое, что позволяет мне отдохнуть от амбиций и не загружать голову, а в свободное время наслаждаться жизнью, насколько это возможно, и писать.

Да и из-за механической работы есть много времени подумать о чём хочешь.

2.

3.

Деревянные дома с остатками стёкол обклеены плакатами: «РАБОТА, сигареты, еда, жильё». Такая вот пирамида потребностей. Худой мужик в рубашке, брюках, кроссовках и с красным лицом просит у меня сигарету на остановке.

— Да хуле? Я на смене щас, вон в «Оптике» тут. А хуле делать? Говорят, скоро опять суета будет. Нахуй надо так-то. Какая-то хуйня. В самом начале эти деньги хоть что-то давали, а щас хуле? Всё подорожало. Да и тут нихуя нет нормального. Чё за времена, блять?

Пожал мне руку, запустил бычок в урну, пожелал мне всего лучшего на свете и ушёл охранять очки. Я покивал, согласившись, тяжело вздохнул и прыгнул в автобус.

За окном проплывала промзона. Я подумал, что можно записаться на бокс, но по голове получать не хочется. Закидывание тяжеленых коробок на двухметровую паллету точно улучшало мою взрывную силу. Но почему тогда от этого так болит поясница?

На складе выяснилось, что моим напарником сегодня будет какой-то мужик безумного вида. Он был рыжий, с монашеской лысиной, растрёпанной рыжей бородой и красными, уставшими глазами. А ещё странно улыбался время от времени. В целом многие работники склада, включая меня, очень органично смотрелись бы среди пациентов психушки. Вообще, у каждого человека в голове творится что-то по-своему ебанутое.

Год назад я оказался в психушке. Из-за военкомата. Они неожиданно вспомнили про меня и вызвали на комиссию. Я спокойно принёс справку, что у меня тревога и депрессия, но мне выписали направление в психушку. Я подумал, что просто принесу справку и поеду домой, но меня положили в стационар — такова процедура.

Если военкомат кладёт тебя на обследование, по закону работодатель оплачивает тебе это время как рабочее. Поэтому я не расстроился. Наверное, телефон там можно. Прочитаю книги, которые давно хотел. Собрал сумку со стопкой литературы и блоком сигарет и поехал «заселяться» тёплым осенним утром.

В приёмном отделении меня и сумку обыскали и забрали всё, кроме книг, одежды, в которой я был, и пары пар трусов и носков. Телефон и сигареты тоже забрали, а ещё шнурки и ремень. И тут я запереживал.

Медбрат вежливо предложил помыться в рыжей от ржавчины душевой без занавески, в которой явно мыли из шланга бомжей. Шланг до сих пор лежал рядом. К счастью, санитару хватило моих слов, что я только из душа, и мы пошли в отделение.

Ремонт коридоров очень напоминал Советский Союз, но в целом было прилично, и всё выглядело стерильно-позитивно, пока мы не постучались в дверь, которую нам открыли изнутри ключом. Медбрат передал мои книги, сигареты и телефон тучной женщине в белом халате и в возрасте, и она тут же закрыла дверь отделения со мной внутри, а ключ положила в карман.

Я стоял в начале тёмного широкого коридора с дверными проёмами без дверей по обе стороны и парой лавочек у стен. У входа стоял стол и пара кресел, где сидели ещё две медсестры. В конце этого тёмного коридора белым квадратом светило солнце.

Меня завели в небольшую комнату — сестринскую, где отдали книги, трусы и две сигареты из моей пачки. Телефон она выключила и положила в сейф с остальными сигаретами.

— Пойдём селиться.

Мы вышли в коридор. У ещё одной комнаты слева была дверь с большим стеклом, через которое на меня смотрел очень жуткий тип, лицо которого носило неестественную и безумную гримасу. Мы пошли дальше.

В палатах без дверей был выключен свет, а пациенты, совершенно разного вида, лежали на кроватях.

На удивление, меня заселили не к кому-то из жутких мужиков, а к какому-то пацану. Когда мы зашли в его палату, из неё выходили с матрасами два заросших и мрачных взрослых человека в выцветших пижамах, неся матрасы в охапках. Пацан лежал на кровати и смотрел в потолок. Я положил вещи в тумбочку, а другая медсестра принесла мне матрас и постельное. Я застелил кровать и лёг, уставившись в потолок, по примеру соседа.

— Давно ты тут?

Спросил я.

— Пойдём покурим твои сигареты.

Длинноволосый парень встал и пошёл в туалет, по пути взяв зажигалку у одной из сестёр. Это было квадратное помещение с тремя унитазами без перегородок и тремя раковинами напротив них. Из-за такого расположения раковины напоминали писсуары.

Я дал ему одну сигарету и закурил вторую.

— Да давай напополам покурим.

— Почему? А когда снова сигареты дадут?

— Завтра утром.

Я огорчился. Сейчас было только в районе четырёх часов дня.

Оказалось, что Андрюха тоже призывник, ему было всего двадцать: отчислили из колледжа искусств с актёрского отделения, вызвали в военкомат, и так он оказался здесь. Остальные пациенты нашего отделения, по его словам, люди с более серьёзными расстройствами, чем депрессия. А ещё среди них много заключённых, оказавшихся здесь по решению суда.

До того, как приехал я, этот паренёк жил целые сутки с двумя жуткими психами. Один из них, высокий, обросший и сгорбленный, разбудил его посреди ночи тем, что стоял рядом с его кроватью и что-то шептал. Второй просто был жуткого вида, чего было достаточно, когда вы спите в одной комнате.

К счастью, их переселили, когда я приехал. Оказалось, что у призывников должна быть отдельная палата, но раз Андрюха такой был один, медсёстры подселили его на свободное место, чтобы не открывать ещё одну палату. Для меня такого места, к счастью, уже не нашлось, и нас решили поселить вместе, без психов.

Остаток дня мы провели лёжа на кроватях, уставившись в потолок. Большую часть ночи я провёл точно так же, ожидая прихода шепчущего мужика. Ночью кто-то кричал, но не приходил, и я уснул.

Меня разбудил здоровый сорокалетний мужик в тельняшке и с крупным мясистым лицом.

— Э, иди поссы.

— Чего?

— К медсестре иди.

Я встал и пошёл в начало коридора, где мне выдали баночку для анализов. В коридоре горели лампы, а в огромное окно у тупиковой стены ярко светило солнце. Кипела какая-то жизнь. Совершенно разные люди ковыляли по коридору туда-сюда. Я пошёл в туалет выполнять приказ.

Один там курил, а другой сидел на унитазе. Я сделал свои дела и вернулся в сестринскую, где у меня взяли кровь и отправили в палату, где я снова лежал и смотрел в потолок.

— Сигареты дадут перед завтраком, — сказал Андрюха.

Интересно, насколько нужно верить в то, что что-то из твоих работ стрельнёт, чтобы жить в долг? — посетила меня мысль.

К нам в палату зашёл мужичок лет тридцати пяти, небольшого роста, коренастый и с лихим выражением лица. За ним в комнату заковыляли ещё несколько пациентов.

— Здарова, пацаны. Я Миха, — представился мужичок.

Я представился и пожал ему руку, приподнявшись с кровати. Андрюха тоже. Миха сел на свободную кровать.

— Чё это самое. Вы призывники же, да? Короче, такая тема. Курите же? Один хрен курить постоянно хочется, сам понимаю. Чё там, две эти? Смотрите, у меня есть несколько пачек. Давайте я вас угощу, а вы потом по возможности мне денег за них закинете на карту.

Я приободрился и согласился. Миха вышел и вернулся через минуту, передав мне две пачки «Максима Красного» и зажигалку. Оказалось, что лучше иметь свою, потому что медсёстры всегда носят её с собой и выдают по расписанию.

Короче, жизнь налаживалась.

Миха был одним из принудчиков, тех, кто здесь на принудительном лечении по решению суда. Забавный парень, по его словам, загремевший сюда за то, что украл ящик пива из ночного магазина. И при этом у него какое-то расстройство вроде биполярного, из-за чего его прислали сюда, а не в колонию.

Такая серьёзность из-за того, что у него уже был условный срок. Поймали за рулём под каким-то стимулятором. И вот он здесь.

Дальше жизнь пошла спокойнее: я начал курить и читать. Окружающие постепенно начинали казаться мне менее жуткими. Агрессии в них совершенно не было, но многие были под сильными транками или лекарствами, подавляющими шизофрению.

Её владельцев здесь было много, пара человек болели ДЦП в придачу к ментальным расстройствам. Один из таких и был тем жутким парнем в окне туалета в мой первый день.

Кормили не очень, но регулярно, а всё остальное время можно было ничего не делать. Большинство здесь в эти часы спали или ковыляли из одного конца коридора в другой.

На складе, кстати, вдоль рабочих мест тоже есть широкий проход, и многие ходят по нему туда-сюда, когда нечем заняться.

Иногда мы с Михой играли в шахматы, а по вечерам включали телевизор.

Телефон, как оказалось, выдавали только вечером по средам на 10 минут, а я заселился в четверг. В пятницу я решился рассказать медсестре, что мне бы позвонить и попросить передачку. Мне дали телефон на один звонок.

Я попросил жену и родителей привезти по паре пачек сигарет в карманах и чего-нибудь пожевать и попить. Когда они приехали через пару дней, меня вывели из блока. Я отвёл семью подальше от медсестёр, незаметно забрал сигареты, распихал по карманам. Мы обнялись, поболтали, и я пошёл обратно с пакетами с едой.

Жизнь стала ещё лучше.

Иногда меня забирали на стандартные анализы или общение с врачом, но в остальное время я продолжал читать, есть печеньки, курить и общаться с соседями. Среди них было много интересных людей. Один был битбоксером, второй музыкантом, третий сидел за то, что ограбил женщину. А четвёртый болел шизофренией и был художником.

Короче, тоже как на складе.

Художник рисовал ручкой на двойных клетчатых листах, вырванных из тетради. Я выменял два его рисунка на пару сигарет, булочку и апельсин. На одном был нарисован диплодок с головой овчарки, а на другом — овчарка с головой диплодока.

Эти рисунки поднимали мне настроение каждый раз, когда я на них смотрел.

В один из дней появилась возможность помыться. Рядом с туалетом была небольшая комната два на два метра, и иногда по вечерам её открывали. Одну половину места там занимала ванна, другую — зона для душа, состоящая из лейки со шлангом на стене и слива на кафельном полу.

Мылись по двое: один в ванной, другой в душе.

Когда подошла моя очередь, я зашёл в комнату в трусах и с полотенцем. В наполненной ванной в этот момент лежал Миха. Рядом с ним стояла небольшая портативная колонка, из которой играл шансон.

Я посмеялся, разделся и в сланцах встал под душ.

Накануне я угостил Миху парой дорогих ароматических сигарет, пачку которых мне привезла жена. И, видимо, он решил, что сейчас лучший момент для дегустации, и закурил одну.

В этот момент к нам зашёл один из парней с ДЦП. Я сказал, что тут всё занято, но он ответил, что просто хочет музыку послушать.

Я мылся в углу, Миха курил, лёжа в ржавой ванне, а парень с ДЦП стоял и слушал шансон. В воздухе разносился сладкий аромат вишнёвых сигарет.

В какой-то момент я засмеялся от арт-хауса, в котором нахожусь. Смесь Линча и Балабанова.

Ещё несколько дней я отдыхал. Потом Андрюху вызвали на комиссию, что означало, что сегодня его выпишут. Он вернулся через час и очень мрачный.

По его словам, пожилой заведующий отделением кричал на него, называл уклонистом и угрожал отправить в армию. Я попытался его утешить и сказал, что это наверняка была проверка.

Он собрал вещи, и его увели.

Я ждал, что вызовут меня, и предвкушал экзекуцию над собой. Но уже наступил вечер, а этого так и не произошло. Я остался в палате один.

На следующий день после завтрака вызвали и меня. Комиссия оказалась адекватными людьми: расспросили о жизни и о том, как я вижу себя в армии. Я честно ответил, что уверен: нам с армией будет лучше друг без друга.