Энсей течёт на восток

Глава 1. Пришла беда.

Стража, как это обычно бывало, пришла ночью.

Когда спустя много дней Лиаса вспоминала об этом, это только укрепило ее в мысли, что царская стража на самом деле – демоны-оборотни в человеческом обличье, и царь давно якшается со злыми духами. Когда тяжелые кулаки забарабанили по двери их маленького домика, и грубый голос прокричал: «Именем царя Дошкуна, откройте!» - она вскочила с постели, осторожно выглянула из-за ширмы, отделяющей ее кровать от остального дома, и замерла, не зная, что делать. В маленьком окошке, затянутом бычьим пузырем, метался свет факела. Отец с матерью тоже выглянули из-за своей перегородки. Мать вцепилась в рукав отцовской рубахи. Старший брат уже поднялся и быстро одевался. «Откройте, или я выбью дверь!» - продолжал кричать грубый голос. Лиасе показалось, она слышит, как стучат к соседям и выгоняют жителей из домов, громче становились встревоженные голоса. Отец подошел к двери.

– Кто вы? Что случилось? – спросил он, но тут замок не выдержал ударов, и дверь распахнулась. Несколько человек в доспехах, с короткими мечами за поясом ворвались внутрь вместе с промозглым зимним ветром. Лиаса взвизгнула от страха и нырнула под одеяло. Все тепло, остававшееся в доме от уже погасшего очага, сразу выветрилось наружу.

– По какому праву вы врываетесь в наш дом! – воскликнул старший брат.

– Молчать! – приказал один из стражников. – Ты Даш Кулуш, старший мастер 68-й бригады, производящей скульптуры для царского двора?

– Это я. – сказал отец.

– А ты, значит, Даш Энгер, его сын?

– Да, – сказал старший брат.

– Отлично, – сказал стражник тоном, не предвещающим ничего хорошего. – Даш Кулуш, главный мастер 68-й бригады. В двух статуях, изготовленных твоей бригадой и под твоим надзором десятого числа одиннадцатого месяца в десятый год правления царя Дошкуна, были обнаружены многочисленные изъяны. Ты обвиняешься в преступном небрежении и порче государственного имущества. Согласно законам Золотой страны, принятых царем Дошкуном на пятый год его правления, да прославится в веках имя его, ты и твое подразделение приговорены к трем годам исправительных работ на Великой стене. Приговор вступает в силу немедленно. Даем пять минут на сборы и прощание с родными.

Мать закричала. Лиаса отбросила одеяло и села на кровати, не в силах вымолвить ни слова. Отец и старший брат замерли, смертельно бледные. На лицах стражников не было ни сожаления, ни сочувствия. Старший брат работает в одной бригаде с отцом, подумала Лиаса. Стража забирает их обоих на Великую Стену, с которой никто не возвращался.

– Даш Кулуш, Даш Кулуш, как это случилось, как же так? – рыдала мать. – Подождите, добрые люди, это какая-то ошибка, Даш Кулуш не мог допустить брака. За пятнадцать лет никто ни разу не жаловался ни на трещину, ни на скол, ни на самую маленькую царапину! Вы не можете забрать их! Даже суда не было! Я требую разбирательства!

– Магистрат вынес решение, – сухо отрезал стражник. – Конвой выдвигается послезавтра. У вас еще есть время подать прошение о пересмотре дела.

– Но мы даже не слышали о суде!

– Успокойся, Айла. – сказал отец. – Может, завтра все образуется.

– Прошло три минуты, – сказал стражник.

Отец и старший брат принялись одеваться. Мать, проливая слезы, заметалась по дому, собирая еду и сменную одежду. Лиаса вскочила и кинулась к стражникам.

– Вы не можете их забрать! – закричала она. – Ведь даже не было суда!

– Магистрат вынес решение, – повторил стражник. – Пять минут истекло. Или вы выходите мирно, или…

– Мы идем, мы идем, – сказал отец. – Прости, Айла. Лиаса, слушайся маму.

– Нет, куда вы! – Лиаса обхватила его за талию. – Не пущу!

– Лиаса, мы вернемся…

– Никто не возвращается от Великой стены! Никто, это все знают!

Равнодушные руки оторвали ее от отца и вытолкнули отца со старшим братом наружу.

– Как вы ведете себя с девочкой! Ей всего двенадцать! – послышался гневный голос старшего брата. Мать обняла Лиасу, вся содрогаясь от рыданий.

– Она достаточно взрослая, чтобы знать свое место! – ответил стражник. – Ну, чего встали, пошли!

– Нет! – Лиаса вырвалась из рук матери и ринулась в дверь.

Отец с братом уже были в старой телеге, куда загоняли еще несколько человек. Вокруг выли и причитали другие женщины и дети. Стража окружила телеги кольцом и никого не подпускала.

– Папа! – кричала Лиаса, пытаясь пробиться к телеге. – Старший брат!

Толпа теснила и толкала ее со всех сторон. Фигуры ее родных то появлялись, то исчезали в мешанине тел. Лиаса боялась оторвать от них глаз, словно если она отвлечется хоть на миг, они исчезнут навсегда. Казалось очень важным добежать до них. Ей удалось протиснуться между двумя стражниками, отвлекшимися на другую женщину. Отец и старший брат смотрели только на нее. Лиаса навсегда запомнила их встревоженные и испуганные лица. Оба что-то говорили, но среди гвалта толпы и шума в собственных ушах Лиаса не могла расслышать ни слова. Она почти подобралась вплотную, почти коснулась борта кончиками пальцев, когда кто-то схватил ее за плечо и так толкнул, что она упала на землю и минуту лежала оглушенная. Крики звенели у нее в голове.

Знакомые руки матери обняли ее. Лиаса подняла голову. Факелы стражников уже удалялись по дороге к старой крепости. Там содержали заключенных. Разгневанная, но бессильная толпа женщин и детей следовала за ней, продолжая осыпать стражу бранью.

***

Мать просидела всю ночь, рыдая за маленьким столиком у окна. Лиаса тоже плакала, сидя на своей кровати. Она вспомнила, как три года назад за тем же столиком отец рассказал семье радостную весть: он сумел устроиться в мастерскую, получившую заказ на глиняные статуи для самого царя. Тогда они жили в ветхом домишке на самой окраине города. Получив новую работу, отец смог купить домик побольше и поновее, сменил всю мебель, даже начал откладывать деньги на будущую свадьбу для сына и приданое для дочери. Только старый столик остался с ними от прежнего ветхого жилища. Потом и старший брат сумел получить место рядом с отцом. Сколько было тогда радости! Отец пользовался уважением у соседей, ему прочили скорое повышение и переезд в столицу в царские мастерские. Но не зря говорят, что чем больше радость, тем горше слезы. Вот чем все обернулось.

– Папа не мог допустить ошибки, – пробормотала Лиаса. – Все говорили, что у него внутреннее чутье на такие вещи.

– Все когда-нибудь ошибаются, – вздохнула мать.

– Но не папа. Помнишь, как он отмечал предновогоднюю неделю с друзьями, и другие бригадиры проводили его домой. Они тогда сказали, что папа мог по падающему на скульптуру свету определить, есть ли в ней брак или нет.

– Это просто такое выражение.

– Но мама!..

– Я знаю, дочка. Может, отец и в самом деле просто вызвал зависть у другого мастера или недостаточно низко поклонился какому-нибудь чиновнику, и они наговорили на него. Я пойду в судебную палату с самого утра и подам жалобу.

Мать ушла рано утром, едва начали открываться лавки, и по улице поплыл манящий запах свежих лепешек. Лиаса хотела пойти с матерью, но та приказала ей остаться дома.

– Напеки дорожных лепешек, – велела она.

Лиаса, ворча, принялась за работу. Она напекла их столько, что, как ей казалось, могла бы кормить целую бригаду неделю, а матери все не было. Мать не возвращалась целый день. Сначала Лиаса пребывала в радужных надеждах: ей казалось, что стоит магистрату услышать имя Даш Кулуша, как обнаружится, что все произошедшее – ужасная ошибка, отца и старшего брата тотчас же освободят и с извинениями привезут домой. Она даже приготовила какой-никакой, а сносный обед. Но время шло, еда остыла, солнце начало клониться к западу, и приподнятое настроение сменилось беспокойством, а затем дурными предчувствиями. И вот совсем стемнело, над дверьми зажглись масляные светильники. Лиаса поминутно выбегала наружу посмотреть, не идет ли мать.

Едва открылась дверь, Лиаса бросилась к матери и по ее лицу сразу поняла, что надежды нет.

– Ну как?.. – все-таки спросила она.

– Я оставила прошение у помощника магистрата, но мне хотелось увидеть его самого, ведь наше дело не терпит отлагательств. Но я так и не смогла это сделать. Сначала мне говорили, что магистрат занят другими делами, и его нельзя прерывать, потом сказали, что он на приеме у какого-то важного лица, потом – что его даже нет в городе.

– Но разве так можно! – воскликнула Лиаса.

– Ох, дочка, – только и ответила мать.

Больше на расспросы Лиасы мать ничего не сказала. Она выглядела уставшей и словно постаревшей, будто со вчерашней злосчастной ночи прошло десять лет. Лиаса тоже притихла, хотя обида и возмущение продолжали кипеть в ее сердце. Ужинали молча и в молчании легли спать. Лиаса долго лежала без сна. Не было слышно похрапывания отца и старшего брата, ни скрипа и шороха, когда кто-нибудь поворачивался во сне. Лиаса лежала на спине, смотрела в темноту и знала, что мать тоже не спит.

На следующий день они встали рано утром в птичьем часу – время, когда летней порой просыпаются птицы, – и вышли в долгую дорогу до крепости задолго до позднего зимнего рассвета. Идти надо было через весь город, а потом карабкаться вверх к самым городским стенам. Город лежал в долине, образованной шестью холмами, и восточная крепость, где и находилась тюрьма, стояла на одном из этих холмов. Когда-то предки нынешней династии штурмом взяли город и знатно потрепали его оборонительные сооружения. Город оказался в глубине образовавшегося Золотого царства, и ставшая ненужной крепость долго ветшала, пока старая тюрьма не переполнилась, и понадобилось новое место для содержания заключенных. На ветру плескались синие знамена.

Когда они взобрались почти на самый верх, Лиаса оглянулась. В тусклом свете начинающегося дня весь город лежал перед ней как на ладони. Квартал за кварталом расстилались перед ней, словно шахматный ковер, охваченный, как тисками, кольцом мощных городских стен. Они были такими толстыми, что по ним спокойно могли проехать в ряд две повозки. У самых стен теснились дряхлые лачужки бедняков; когда-то в такой же жила и семья Лиасы. Чем ближе к центру, тем больше и наряднее становились дома, появлялись внутренние дворики. Двухэтажные особняки знати были окружены пышными садами, за которыми едва можно было разглядеть их крытые синей черепицей кровли. В центре города, на искусственной возвышенности, стояла бывшая резиденция местного князя, а ныне один из малых царских дворцов под трехъярусной золотой крышей, окруженный обширным двором и садами. Крыша слабо светилась даже в холодном зимнем рассвете. Хоть этот дворец и был лишь одной из множества царских резиденций, разбросанных по всей стране, он как гора возвышался над окружающими его постройками. Единственной изгибающейся линией среди идеально упорядоченных прямоугольников-кварталов была река, пересекающая город.

Хоть Лиаса с матерью и вышли из дома так рано, они все равно чуть не опоздали. Когда они пришли, телеги с заключенными уже были готовы выдвинуться в путь. Их уже переодели в грубые арестантские робы и заковали в кандалы. Вокруг теснились родственники других заключенных. Лиасе с матерью позволили забраться на телегу, чтобы попрощаться. Пока они шли, Лиасе казалось, что у нее не хватит дыхания, чтобы сказать все слова, которые рвались наружу, однако вот они здесь, и слова комом встали у нее в горле. Отец с матерью взялись за руки и так и замерли, опустив головы. Лиаса крепко обняла сначала отца, потом старшего брата. В восемнадцать и двенадцать лет они уже были слишком взрослыми для открытого проявления чувств, особенно на виду у посторонних, но сейчас Лиасе было все равно. Старший брат, наверно, думал так же, потому что не протестовал против объятий. Другие заключенные были заняты своими семьями и не обращали ни на кого внимания.

– Ладно, не вешай нос, сестренка, – сказал старший брат. – Могло быть и хуже, некоторых приговорили к десяти годам работ. Три года пройдут, моргнуть не успеете.

– Если не вернетесь, я перешью все ваши штаны в юбки, так и знай, – пробормотала Лиаса. Старший брат фыркнул, его бледное и осунувшееся лицо немного посветлело. Лиаса почувствовала прикосновение волос к щеке; старший брат всегда делал так, когда хотел ее подразнить: брал ее собственную длинную косу и проводил кончиком по ее носу, как кисточкой. Обычно Лиаса принималась смеяться и визжать и пыталась ткнуть брата пальцами в бока, потому что он ужасно боялся щекотки. Теперь она лишь глубже спрятала лицо в его грубую рубаху. Старший брат вздохнул и погладил ее по голове.

– Если станет совсем плохо, идите к моему двоюродному брату Очиру. – наконец сказал отец. – Он вам не откажет.

– Но у него у самого пять детей и немощные родители, которым он отсылает деньги, – вздохнула мать.

– Не плачьте, мама, сестренка, мы обязательно вернемся, – сказал старший брат.

Но вернутся ли они? подумала Лиаса. Все говорят, что никто не возвращается с Великой стены, недаром в народе ее называют стеной бессчетных слез. Лиаса как-то спросила у взрослых, для чего эта стена нужна, ей ответили: для защиты от их давнего врага, могучего Железного царства.

Впрочем, к чему заранее плакать и убиваться? Может, страшные слухи – это просто слухи, и все обойдется.

И вот настало время прощаться. Когда телеги наконец тронулись, Лиаса с матерью шли с ними до самых городских ворот.

– Да пребудет с вами благословение небес! – шептала мать прерывающимся голосом. – О творец мира, властелин богов, повелитель небесного царства! Да будет на то воля твоя, чтобы сын и муж мой вернулись домой, не позволяй тому, кто желает причинить им зло, приблизиться к ним. Слово мое истинно, ибо я честна и праведна; никогда не произносила я лжи и никогда я не пользовалась обманом.

У Лиасы щипало нос и глаза, но она была твердо намерена не плакать; довольно уже, наплакалась! Она, не отрываясь смотрела на отца и старшего брата и даже чуть не упала несколько раз, потому что забывала смотреть под ноги. Ей казалось, что путь вниз к Восточным воротам одновременно тянулся бесконечно долго и промелькнул в мгновение ока. Телеги вошли под арку ворот, а мать с Лиасой остались долго-долго смотреть вслед.

Когда они вернулись домой, то, уставшие от ночных переживаний и бессонного бдения, не стали ни есть, ни затапливать очаг, а легли под одеяла и заснули. Когда они проснулись, давно стемнело. В обычный день отец с братом уже вернулись бы, горел бы масляный светильник, и вкусно пахло едой. Отец бы степенно рассказывал новости, услышанные от других работников, старший брат бы притворялся, что хочет утащить у Лиасы то кусочек рыбы, то мясной шарик, а Лиаса делала вид, что обижается, и пыталась в отместку утащить что-нибудь с тарелки у брата. Теперь же в доме, нетопленном со вчерашнего вечера, было холодно и неуютно. Вода в ведрах покрылась тонким слоем льда, на одежде и кроватях лежал иней. И стояла та особенная тишина, какая бывает, когда навсегда уходит человек, и перестают раздаваться его шаги, стихает его дыхание, замолкает шелест одежды, скрип мебели и звон посуды. Мать вышла занести дров. Лиаса ходила по дому, наводя порядок, отряхнула оставленные в беспорядке постели отца и матери, свою и старшего брата. Хотелось плакать, но она держалась. Мать снова провела бессонную ночь, чтобы поддерживать огонь и прогреть их промерзший домик. Лиаса пыталась помогать ей, но нечаянно заснула.

Следующий день принес новые неприятности. С Лиасой не хотели общаться ее подруги. Когда утром Джин сделала вид, что не заметила ее у колодца, Лиаса не придала этому особого значения: ей самой было слишком тошно, чтобы разговаривать с кем-то. Когда Лиаса зашла в дом с полными ведрами, мать снова плакала, сидя у стола. Стол был накрыт для них двоих; вместо сытного завтрака, которым мать обычно провожала на работу отца и старшего брата, на столе сиротливо стоял рис и несколько анчоусов. Лиаса уныло принялась за еду.

– Не вороти нос, – сказала мать. – Нам надо экономить еду.

Завтрак прошел в тишине и молчании. Потом мать куда-то засобиралась.

– Мама? – неуверенно сказала Лиаса.

– Я снова схожу в суд, – сказала мать. – А еще мне нужна работа. Я была портнихой до того, как встретила твоего отца. Пройдусь по соседям, может, им понадобятся мои услуги. Наверно, я вернусь поздно, не жди меня.

Мать ушла, и в доме стало совсем тихо; с улицы доносился шум живого города, но он казался глухим и далеким, словно уши заложило ватой. Тишина давила на уши, раньше Лиаса и не догадывалась, что тишину бывает так тяжело выносить. В обед ей захотелось есть, но готовить было не для кого, и тратить столько сил и времени только для себя было неохота. Лиаса нашла оставшийся с завтрака рис и съела его холодным, потому что даже разогревать его не было желания, и заела черствеющей лепешкой. После невкусного и холодного обеда настроение стало еще хуже. Лиаса помыла посуду, села перешивать свои рубашки – она подросла, рубашки стали ей немного малы, и надо было выпустить больше ткани из швов, - но не могла сосредоточиться на своем занятии. Хотелось сбежать из этой неподвижности. Бросив шитье, Лиаса вытащила большой деревянный таз и начала кидать в него грязное белье, свое, материно, отца и старшего брата. В конце концов, отец и старший брат однажды вернутся, ведь так? Им понадобятся их вещи. Нагрузившись, она побежала к речке. Дженна была там же, однако когда Лиаса начала спускаться к берегу, под ее ногами зашуршали камни. Лиаса уже собралась окликнуть ее, когда Дженна подняла голову, увидела ее, ни слова не говоря, схватила свой таз и вещи и быстрым шагом ушла. У Лиасы упало сердце. Нехотя, через силу она закончился стирку, а потом, не желая возвращаться в пустоту своего дома, долго сидела на берегу, пытаясь высмотреть в волнах дракона – хозяина реки. На обратном пути поджидала новая неприятность: соседский мальчишка бросил в нее камень, который ударился о землю у ее ног. Его старшая сестра схватила его за руку и, ни слова не говоря, увела в дом.

– Да что с вами такое! – рассердилась Лиаса.

После этого неприятного инцидента дома все валилось из рук. Лиаса уронила таз со свежевыстиранным бельем, пока развешивала его, переколола все пальцы, пока дошивала брошенные утром рубашки, хотя благодаря матери шила она прекрасно. После каждой неудачи она злилась, из-за этого становилась еще неуклюжее и от этого злилась все сильнее. В завершение она нечаянно разлила ведро воды, а пока вытирала пол, толкнула второе ведро и облилась. Тут ее нервы не выдержали. Лиаса со всего размаха швырнула половую тряпку, сорвала с себя мокрую юбку и швырнула следом, с разбегу упала на кровать и завопила в подушку.

Отлежавшись, она снова села. Ее вспышка гнева ничему не помогла, вещи лежали там, где Лиаса их бросила, и вода на полу тоже никуда не делась. Вздыхая, Лиаса переоделась, прибралась, взяла ведра и потащилась снова к колодцу.

Недалеко от колодца росло дерево, под ним стояла скамейка, и там Джин и Дженна сидели, склонившись друг к другу. Дженна достала из кармана платок и протянула Джин, и Лиаса поняла, что Джин плачет. Как бы Лиасе не было обидно, что утром они обе отказались разговаривать с ней, они оставались ее подругами. Лиаса подбежала к ним.

– Что случилось? Джин, почему ты плачешь?

Она хотела положить ладонь Джин на плечо, но Джин неожиданно больно ударила ее по руке.

– Не трогай меня! – выкрикнула она. – Это из-за твоего отца всех наших отцов тоже забрали на Великую Стену!

У Лиасы перехватило дыхание. В своем горе она забыла про круговую поруку. Отец был главным мастером в своей бригаде, состоявшей из десятерых рабочих. Она вспомнила, что в ту злополучную ночь слышала, как стража обходила другие дома. За ошибку отца должны были наказать всю его бригаду. Отцы Джин и Дженны были одними из этих рабочих. Тринадцатилетняя Джин была старшей в семье, у нее было пять младших братьев и сестер. Мать умерла последними родами, самому младшему ребенку еще не было года, и других мужчин в семье тоже не было. У Дженны оставались двое дядей. Наверно, поэтому она не плакала, но взгляд ее глаз был злым и несчастным.

– Мне… мне очень жаль… - только и пролепетала Лиаса и сразу почувствовала себя глупо. Разве такое говорят человеку в горе? Джин только язвительно расхохоталась.

– Какая польза от твоей жалости? Не хочу ничего слышать. Уходи!

– Но они вернутся через три года… - попыталась было утешить ее Лиаса.

- Отец страдает легочной болезнью, он пропадет на Великой стене! Он уже никогда не вернется! У нас никого не осталось. У меня никого не осталось!

Дженна схватила горсть песка и бросила ее в Лиасу:

– Убирайся! Не хочу тебя видеть!

– Уходи, Лиаса, – мрачно сказала Дженна, и именно эти слова, сказанные спокойным безнадежным тоном, а не крики Джин, стали последней каплей. Лиаса заплакала и побежала домой.

Ей казалось, что все прохожие провожают ее ненавидящими взглядами. Ведь она – дочь преступника, по халатности которого были осуждены невинные люди. Отец был главным мастером, который надзирал за работой остальных. Он должен был лично принять работу каждого из своих подчиненных, заметить их ошибки и не допустить испорченные статуи до дальнейшей транспортировки к художникам и оружейникам. Лиаса была готова кричать, что всё было подстроено нарочно, что отца арестовали по чужому злому умыслу, и он не виноват, но какое значение это имело для семей, оставшихся без кормильцев? К тому же в глубине души Лиаса признавала, что отец, несмотря на свой талант, мог допустить ошибку. Отец, помнится, рассказывая о своей работе семье и соседям, выказывал удивление тому, какие жесткие требования предъявлялись к качеству работы. Каждая статуя была идеально похожа на живого человека. В глазницы вставляли глаза из полудрагоценных камней. Художники тщательно раскрашивали их, добиваясь полного сходства с цветом кожи. Оружейники снабжали их настоящим оружием и доспехами. Им даже делали прически из настоящих волос. Отец однажды видел их полностью готовыми и сказал, что в первое мгновение у него душа ушла в пятки и дыхание перехватило: будто живой человек взглянул на него. Казалось, что выстроенные вдоль стены статуи вот-вот задвигаются, замахнутся сжатыми в глиняных кулаках мечами, выпустят стрелы из тугих луков. В целом, они производили зловещее впечатление: словно настоящие люди окаменели под воздействием страшного проклятия, и, запертые в тесных неподвижных темницах, неотрывно следили яшмовыми и агатовыми глазами за всеми, кто проходил мимо.

В слезах Лиаса прибежала домой. Мать еще не вернулась, в доме было пусто и холодно. Лиаса потеряно остановилась в центре комнаты. Браться за работу в таком настроении было бессмысленно, поэтому она, немного успокоившись и утерев слезы, решила прибегнуть к одному средству, которое никогда не подводило ее ни в радости, ни в редкие тяжелые минуты: она решила достать свое самое драгоценное сокровище.

У родительской кровати стоял тяжелый кованый сундучок, в котором отец с матерью хранили самые ценные вещи. Его, конечно, запирали на замок, но Лиаса знала, где спрятан ключ. В сундучке лежали украшения матери, подаренные отцом, ее красное с золотом праздничное платье и деньги, которые отец копил для Лиасы и старшего брата: двадцать пять золотых монет для брата и девять для Лиасы. В восемнадцать старшему брату было пора жениться, и отец, помнится, даже вел переговоры на эту тему с каким-то старинным другом, у которого была подходящего возраста дочь. Конечно же, ни старинный друг, ни его дочь не пришли попрощаться, с обидой подумала Лиаса. Она не знала, как зовут обоих и где они живут, потому что мысль о том, что брат может жениться и покинуть родительский дом, была ей неприятна, и она старалась не думать и не знать ничего об этом, а то бы она не постеснялась прийти к ним и написать что-нибудь обидное на двери их дома; хоть отец и не учил ее нехорошим словам, но старший брат был не прочь показать ей, как пишется что-нибудь пакостное. Правда, он не всегда объяснял, что эти слова означают.

Еще в сундучке хранились прекрасный отрез шелка, вышитая Лиасой скатерть и полотенца. Но самым драгоценным сокровищем, которым Лиаса дорожила больше всего, была книга «Правдивые сказания о делах минувших», доставшаяся отцу от его родителей. По ней Лиаса училась правильному письму. Поначалу отец с матерью опасались доверять маленькой дочери настолько бесценную вещь, однако Лиаса всегда обращалась с ней бережно. Книга была большая и толстая, в толстом кожаном переплете, с настоящими цветными картинками и с позолоченными уголками. Мать рассказывала, что когда-то семья отца была достаточно богата, чтобы отец выучился на скульптора у лучшего мастера своего дела. Но потом что-то случилось, и они потеряли имя и богатство. Больше ни отец, ни мать ничего не говорили об этом. Наверно, все опять было из-за царя, подумала Лиаса. Она была готова считать его причиной всех бед в стране. Говорили: как гора Сумбер – величайшая среди гор, так и царь – величайший среди людей; а раз все блага исходили от него, то и причиной всех невзгод был он же. Лиаса была так зла на царя, что если бы ей сказали, что даже плохая погода и неурожаи происходят из-за царя и его приказов, то про себя она бы, конечно, подумала, что это глупо, потому что природные несчастья находились в ведении Небес. Но вслух она бы обязательно согласилась, просто из вредности, и еще добавила от себя пару нелестных выражений. Так что, пожалуй, хорошо, что ее никто не спрашивал.