Энсей течёт на восток

– Не так уж и далеко он находится, – воодушевленно сказала Лиаса. – Даже с поклажей мы могли бы дойти за неделю, я уверена.

– Все, кто удостоился чести служить в храме, должны оставить все нажитое за его воротами, – охладила мать ее пыл.

Лиаса посмотрела на их драгоценный сундучок, вспомнила все сокровища, которые там хранились: подаренные отцом материны украшения, ее красное с золотом праздничное платье, прекрасный отрез шелка, из которого однажды Лиаса сошьет собственный свадебный наряд, накопленные отцом золотые монеты и главное, отцовскую книгу в толстом переплете с позолоченными уголками, – и подумала, что ни за что на свете не готова с ними расстаться.

Дядя Очир и двое сыновей вернулись вместе, когда уже темнело. Все трое были высокими, выше отца, поджарыми и загорелыми до черноты. Больше всего они напомнили Лиасе потемневшие и перекрученные старые коряги. Они тоже были хмурые и неулыбчивые, сыновья дяди даже не подошли познакомиться со своей троюродной сестрой, хотя они виделись в первый раз. Все члены семьи прекрасно подходили друг другу, когда все расселись за столом, получилась гармония мрачных молчаливых лиц. Как и тетя, дядя немного посветлел лицом, когда увидел привезенные матерью Лиасы продукты и деньги. За столом почти не разговаривали; если кто-то что-то говорил, то отвечали ему утвердительным или отрицательным мычанием. Получалось что-то вроде: «Надо наколоть дров», – «Угу»; «Передай маринованную редьку», – молча протягивает. Лиаса подумала, что понимает, почему отец не любил с ними общаться, ограничиваясь небольшими подарками на новый год и праздник урожая. Впрочем, Лиасу и мать не гнали, и тетя положила им в тарелки столько же еды, сколько себе, своему мужу и детям. Спать их уложили у очага, больше было негде. Они постелили себе на полу привезенные из дома одеяла. Было жестко и неудобно. Все легли спать. Очаг погас, и сразу потянуло холодом. Несмотря на усталость, Лиаса ворочалась полночи, пытаясь найти удобное положение, при котором не болели спина и плечи и не задувало под одеяло. Ей было тоскливо.

Радость при виде продуктов и денег скоро кончилась, и жена дяди Очира вернулась к своему молчаливому и хмурому состоянию.

– Не все люди от природы веселые, – сказала мать в ответ на это замечание. – Будь с ней более чуткой.

Не то, чтобы Лиасе хотелось быть особенно чуткой с женщиной, похожей на горную ведьму, но она понимала, что они зависят от ее расположения к ним. Если тетя захочет выгнать их из своего дома, дядя Очир вряд ли вступится за них. Поэтому Лиаса неизменно оставалась вежливой с тетей.

Первые дни качество еды оставалось приемлемым, хотя про себя Лиаса думала, что ее мать готовит гораздо лучше. Но едоков в доме было много, подаренные матерью деньги, видимо, закончились, и вкусная еда закончилась вместе с ними. Тетя снова пекла лепешки из серой муки. Лепешки получались какие-то кислые, при жевании на зубах что-то хрустело. Хотя привезенная матерью хорошая мука еще оставалась, тетя не хотела ее тратить, и приходилось давиться кислятиной. Дорогой белый рис, также оставшийся из дома, тоже приберегался про запас, нужно было довольствоваться старым серым пшеном. Даже речная рыба исчезла со стола, хотя что с ней-то не так, Лиаса никак не понимала. Вот она, речка, течет у деревни, рыба в ней водится.

Какие бы надежды не лелеяли мать с Лиасой, им быстро суждено было разбиться. В деревне не было лишней работы, каждый держался за свое рабочее место буквально зубами. Мать ходила по домам и предлагала услуги швеи и прачки, и пара заказов ей все же перепала. Главным заказчиком была старенькая бабушка, жившая одна. С возрастом у нее испортилось зрение, и мать помогала ей штопать одежду и прибираться в доме. Главным недостатком бабушки, думала Лиаса, было то, что она откуда-то знала отца и его семью, и каждый раз начинала слезливо причитать об их нелегкой судьбе.

– Я стала так стара, что плохо вижу и совсем не выхожу из дома, – сказала она, когда мать с Лиасой впервые постучались к ней. – Ты ведь вдова Даш Кулуша, Айла. Я хорошо помню тебя, хоть и видела один раз, когда Даш Кулуш сватался к тебе.

У Лиасы испортилось настроение, когда мать не стала ее поправлять. Как же, «вдова»!

– Скверное с ним приключилось несчастье, ох, скверное, – продолжала старушка. – Как же он так оплошал. Он ведь был самым талантливым среди своего поколения.

– Вы знаете Даш Кулуша? – удивилась мать.

– Конечно, знаю. В деревне все друг друга знают, а к тому же мы с моим покойным мужем были соседями с его родителями. Хорошие были люди, кто же знал, что с ними приключится такое горе. Меня приглашали на твою свадьбу, но мой старик уже тогда серьезно болел, и я не могла оставить его одного. Конечно же, мы прислали подарок, подушки и одеяльце для будущего ребенка, наверно, ты помнишь их, на гусином пуху, я расшила их пионами, а пух муж собрал сам, когда еще мог охотиться.

– Да, конечно, я помню, это были прекрасные вещи, – сказала мать. – Они очень пригодились, когда родился наш сын.

– Даш Энгер, такой благородный молодой человек. Я слышала, он был обручен. Такое горе, такое горе…

Для человека, который совсем не выходил из дома, она была отлично обо всем осведомлена.

– Где ты живешь сейчас? – спросила старушка.

– Мы остановились у Даш Очира.

– Да, да, конечно, Ния что-то такое говорила.

«Тетя Ния, значит! Вот старая ведьма, все разболтала! – с досадой подумала Лиаса. – И когда только успела?»

Ей вовсе не хотелось, чтобы вся деревня узнала об их горе. Она прекрасно помнила, как обошлись с «членами семьи преступника» в городе.

– Даш Очир, я слышала, работает глиномесом. Он совсем недавно получил это место. Знаете, я совсем не удивилась, когда узнала об этом. Он был не так талантлив, как Даш Кулуш, и скульптора из него не вышло, как его отец ни старался.

Старушку звали Ани. У нее было не так уж и много одежды для починки, да и заплатить она могла лишь одной-двумя медными монетками. Мать жалела ее и иногда приходила помыть ей полы и прибраться в доме бесплатно, что обычно заканчивалось тем, что мыла и убиралась Лиаса, а мать сидела с хозяйкой и слушала ее бесконечные рассказы об ушедшей молодости. Но какой бы болтливой ни казалась бабушка Ани, кое-какую тайну она хранила у самого сердца: что же случилось с семьей отца. Если она когда-то была их соседкой, то должна же она была знать, что с ними случилось. Но как Лиаса ни старалась, на все вопросы старушка отвечала только: «Скверное приключилось несчастье, ох, скверное», – и больше от нее ничего нельзя было добиться. От этой загадочности Лиасе начало казаться, что она скрывает какую-то грязную тайну, разглашение которой может повредить людям. Неужели родители отца, ее бабушка и дедушка были замешаны в каком-то преступлении или скандале? Они были богаты, может, они нажили свое состояние нечестным путем, и однажды это раскрылось? Или они несправедливо обошлись с кем-то? Оскорбленный ими человек поклялся отомстить своим обидчикам, и путем долгих манипуляций и махинаций сумел разорить ее семью? В общем, воображение Лиасы начинало работать на полную мощность.

– Мама, – спросила Лиаса. – Что за несчастье произошло с семьей отца, о котором говорит бабушка Ани?

– Ах, какое это имеет значение, дочка, – ответила мать. – Это было очень давно.

– Но мне так интересно. Я совсем не знаю ничего про бабушку и дедушку!

– Твои бабушка и дедушка уже давно умерли – да будет их следующее перерождение благоприятным. Нам надо думать о том, как самим прожить.

Лиасе совсем не перепадало работы, если не считать бесплатной помощи бабушке Ани. Матери тоже не удавалось заработать достаточно денег. Лиаса понимала, что в семье дяди они стали лишними ртами. Будто этого было недостаточно, Лиаса не могла завести друзей. Местные девочки убегали и прятались от нее, как делали их соседи в городе, когда Лиаса пыталась подойти к ним. «Тетя Ния или старуха Ани разболтали всё», – злилась Лиаса. Если в деревне некоторые взрослые еще были готовы проявить милосердие, пусть и к жене и дочери преступника, то дети были более жестоки.

«Если подумать, полное игнорирование – это не так уж и плохо, – поразмыслив, решила Лиаса. – Если бы они кидались камнями или лезли в драку, было бы куда хуже».

Но как бы она ни старалась успокоить себя этим, полное одиночество и косые взгляды в доме дяди продолжались. По утрам Лиаса старалась уйти из дома как можно быстрее, и вечером ей совсем не хотелось туда возвращаться. Иногда она мечтала, чтобы они с матерью взяли и ушли. Но идти было некуда. Мать Лиасы рано осиротела, ее воспитывала бабушка, которая даже не была ей родной, так, доброй соседкой. Мать всегда с теплотой вспоминала ее, именно бабушка научила мать шить и вышивать. Когда матери исполнилось шестнадцать лет, не стало и бабушки. Лиаса не сомневалась в том, что отец любит мать, но ей доводилось слышать разговоры соседей о том, что отец взял в жены ее мать не в последнюю очередь потому, что за нее не надо было платить выкуп невесты. Это, наверно, было единственным положительным моментом в разорении отцовской семьи. Богатая семья и не посмотрела бы в сторону бедной сиротки без роду и племени; скорее всего, отец и мать и не встретились бы никогда. Зато сын обнищавших родителей, вынужденный скитаться по городам и деревням и зарабатывать деньги упорным трудом, случайно встретился с такой же трудолюбивой скиталицей, и в конечном итоге женился по любви. С другой стороны, это означало, что Лиаса с матерью могли положиться только на родственников со стороны отца, которых тоже было не так уж и много, а таких, с кем у отца оставались добрые отношения – еще меньше. Остаться совсем одним без поддержки родных было слишком страшно.

Сегодня тетя была необыкновенно разговорчива. Причину подозрительной словоохотливости тетя скоро раскрыла: сегодня должен был прийти почтальон, и она надеялась получить письмо от младшего сына, служившего при храме Чистоты на реке Тес. Это был ближайший к деревне храм. Храмы Чистоты находились на нижней ступени иерархии, они проводили богослужения, свадьбы и похороны, при них жили жрецы-лекари. Но у них не было предсказателей и астрологов, которые служили в храмах Ясности, стоявших выше в иерархии. Самым главным был храм Двух Рек, получивший свое название по расположению в месте слияния Энсея и Онгона. Его верховный жрец и настоятель считался главой всех жрецов страны.

Не каждый город или поселок имел при себе храм; вернее было сказать, это храмы имели при себе город или поселок. Люди верили, что эти культовые сооружения стояли только в местах, обладавших особой энергией или историей. О храме Чистоты на реке Тес ходила такая легенда: давным-давно, когда боги и демоны бродили по земле, местный герой схватился с ужасным чудовищем, державшем в страхе окрестные деревни. Противники бились три дня и три ночи; на четвертый день герой одолел врага. От удара его копья содрогнулась земля, вскипела вода, река Тес изменила русло и побежала в объятья Энсея. Там, где речное ложе изогнулось, и возник храм.

– При храмах обычно бывает работа, – как бы невзначай сказала тетя. Когда мать ничего не ответила на это, она добавила. – В деревнях работы не сыщешь, как ни старайся, иначе я бы сама не сидела дома.

«А сама-то в храм не спешит, – неприязненно подумала Лиаса. – и мужа с другими сыновьями не гонит. Конечно, кому охота расставаться с нажитым имуществом!»

Ей вспомнились чудесные комплекты постельного белья и белые скатерти, богато вышитые трудами Лиасы и ее матери, мягкие одеяла, пухлые подушки и подушечки, сервиз из тонкого белого фарфора и еще множество приятных сердцу вещичек и безделушек, которые пришлось оставить вместе со своим домом. Лиаса сердито оглядела бедную обстановку тетиного жилища. Прохудившиеся подушки и одеяла, давно потерявшие цвет и все в каких-то пятнах; темная закопченная посуда, мятая и гнутая; одежда, составленная из каких-то лоскутков. И сам дом был тесный, темный, ужасно неопрятный. Не сказать, что тетя и дядя многое потеряют, если избавятся от своего барахла и переедут жить в храм, а поди ж ты! Не хотят расставаться даже с таким, с позволения сказать, хламом.

– В наше время работа всегда есть только на шахтах и стройках, – продолжала тетя. – Я слышала, что в столице разбивают новый парк, а в городе Бира возводят новый дворец.

«Тоже мне, шахты и стройки, – сердито подумала Лиаса. – Как можно такое предлагать! Все равно, что самим добровольно пойти на каторгу!»

- Может, попробовать податься туда готовить еду, – неуверенно сказала мать, но жена брата отрезала:

– Такие места всегда заняты женами рабочих.

От громкого стука в дверь Лиаса с матерью вздрогнули и замерли, как напуганные кролики. Лиасе сделалось неловко, когда голос из-за двери крикнул:

– Почта!

– Это от сына! – тетя поспешила к двери.

Не в силах сдержать любопытство, Лиаса вперила взгляд в дверной проем. Снаружи действительно стоял почтальон с большой сумкой на боку.

– Письмо для Даш Очира и его жены Нии. – сказал он.

– Я Ния. – сказала тетя, почтальон отдал ей письмо и ушел.

– Мы так давно не получали известий от сына, – сказала тетя, вернувшись в дом. От волнения она даже раскраснелась и совсем забыла о том, что надо хмуриться. – Как жаль, что я не умею читать, придется ждать, когда вернется муж.

– Я умею, – сказала Лиаса. На недоверчивый взгляд тети она настойчиво повторила. – Я умею, папа научил меня.

– Какая трата времени для девочки, – проворчала тетя, но желание скорее узнать, что писал сын, пересилило ее, потому что она протянула письмо и сказала. – Прочти мне!

«И ни спасибо, ни пожалуйста», – возмутилась про себя Лиаса, но развернула письмо.

Потом, гораздо позже Лиаса вспоминала об этом письме, ставшем отправной точкой в ее невероятном приключении, и удивлялась тому, каким банальным оно было. Это было обычное письмо, каких троюродный брат написал десятки, но именно в этом содержалась новость, перевернувшая всю ее жизнь. А ведь Лиаса могла легко пропустить его. Она могла отсутствовать, когда пришел почтальон, тетя могла не доверить ей чтение письма, почтальон мог прийти позже, когда дядя уже вернулся бы домой, и ее услуги не понадобились. В конце концов, оно могло просто не дойти. Однако все линии сошлись, будто сама судьба распорядилась так, чтобы Лиаса смогла начать свой долгий и трудный путь – будто Лиаса должна была начать свой долгий и трудный путь, встретиться с людьми, которых она встретила, и повлиять на их судьбы и решения так же, как они повлияли на нее.

Письмо было длинным, написанным мелким почерком на самой дешевой серой бумаге. Троюродный брат писал народным написанием простолюдинов, но использовал правильный стиль, которым пользовались в личной переписке образованные люди. Лиасе было очень странно видеть такое сочетание, будто она смотрела на многоцветную вышивку золотом и шелком на простой мешковине.

«Дорогие отец и матушка, сердце мое радуется, что скоро я увижу вас и обниму своими руками», – начиналось письмо. Дальше следовал обычный вопрос о здоровье родителей. А дальше полился бесконечный поток мелких происшествий и сплетен, из которых Лиаса узнала, что один из штукатуров упал с трехметровой лестницы и крепко ушибся, но выживет; что они вторую неделю каждый день едят горох; что не подвозят чернила; что чернила подвезли, и так далее и тому подобное. Эта бесконечная череда незначительных событий, видимо, составляла всю его жизнь. Скоро Лиаса читала, не вникая в смысл, просто механически проговаривала слова. Тетя слушала ее с затуманившимися глазами и легкой улыбкой; такое выражение лица Лиаса видела у нее впервые. Лиаса настолько отрешилась от реальности, что в недоумении подняла голову, когда тетя громко ахнула, и на ее глазах навернулись слезы. Лиаса поспешила еще раз перечитать тот участок письма, который вызвал у тети настолько сильную реакцию, и сама не смогла удержать потрясенный вздох:

«Только что настоятель возвестил, что великий Аум, всеведущий и всемогущий, явил знамения, что приближается день, когда двери в его дворец откроются. Настоятель назвал наступающий год високосным и повелел, чтобы храм был подготовлен к встрече нового года надлежащим образом и чтобы все работники храма проявили при этом особое рвение. Спешу с сожалением доложить, дорогие отец и матушка, что ваш недостойный сын не имеет возможности прибыть домой на новогодние праздники, в чем я горько раскаиваюсь, но такова воля великого Аума и желание настоятеля».

Конечно! Вот оно, решение!

Лиасе было жаль тетю: она так ждала своего младшего сына, которого редко видела, а теперь срок свидания с ним отодвигался на неопределенное время, может, на несколько месяцев. Но гораздо важнее для Лиасы была поразительная новость, которую так буднично сообщал в письме троюродный брат: впервые за столетие великий Аум был готов принять просителей.

Можно пойти к Ауму! Лиаса, конечно, знала, что девятивратный дворец Аума существует, что в новогоднюю ночь небесные и земные духи отправляются туда с докладом и получают наставления и приказания на весь следующий год. Но раньше, когда она читала сказания в отцовской книге, мысль о том, чтобы отправиться искать дворец Аума, казалось сказочно невозможной, потому что приключения Бокту и Бортэ казались ей такими же фантастическими, как детские сказки о храбром мышонке или о золотом горшке, которые рассказывала ей мать. Теперь же недостижимая мечта вдруг проросла в реальность. Кто еще может исправить происходящее в стране, вернуть справедливость, как не верховный бог, отец богов. Жестокий царь был корнем зла в Золотой стране. Подобно Бокту, Лиаса могла бы дойти до девятивратного дворца, пасть ниц перед троном Аума и попросить, чтобы жестокий царь был свергнут и получил по заслугам. Тогда новый правитель освободил бы невинно заключенных, и семья Лиасы воссоединилась бы.

Чтобы не бросаться в новую идею с головой, Лиаса решила хорошенько обдумать ее и отправилась прогуляться. Она ходила туда-сюда по деревенской улице, и идея показалась ей вполне выполнимой. Не требовалось ни покорять чужие царства, ни вызволять принцесс, а всего лишь проделать путь от одной точки до другой. Это вполне можно было сделать своими собственными ногами, и особой физической силы тут не требовалось. Она вернулась домой вполне уверенная в своем решении. Вечером, улучив момент, когда тетя вышла, Лиаса поделилась своими соображениями с матерью. Чтобы сразу не спугнуть мать, она начала издалека:

– Мама, это правда, что любой желающий может прийти к Ауму и попросить исполнить заветное желание?

– К Великому Ауму, дочка, – рассеянно поправила мать. – Не любой желающий, а тот, кто выдержит путь до девятивратного дворца.

– А что это значит?

– Говорят, что просителю придется выдержать неисчислимые испытания, чтобы доказать, что он достоин исполнения заветного желания. Вдруг это недобрый человек или лживый или жестокий, и больше всего на свете он хочет причинить зло другому человеку?

– А что за испытания?

– Не знаю. Наверно, они всегда разные. Откуда такой интерес?

– Ты помнишь, что написал троюродный брат? Великий Аум готов открыть врата в свой дворец! Значит, мы тоже можем пойти к нему и попросить, чтобы папу и старшего брата освободили.

Мать хмыкнула:

– Если бы все, кто хотел получить свое заветное желание, выстроились в очередь, она протянулась бы от Зеленого моря до пустыни Кирбэ. Мы простоим в очереди целый год.

– Но только подумай: папу и старшего брата несправедливо осудили, мы потеряли почти все имущество, положение хуже некуда, и в этом же году мы получаем такую новость! Это же знак! Послушай, что я придумала: мы пойдем в тот храм, где служит троюродный брат, и узнаем, как найти гору Сумбер, а потом пойдем от деревни к деревне. В нашу тележку поместится много вещей, а если приделать к ней крышку, в ней можно ночевать…

Мать даже оторвалась от шитья от возмущения.

– Ты это серьезно говоришь? Я думала, ты говоришь понарошку. Дочка, женщина не может попасть к Ауму, а даже если бы и могла, я бы тебя не пустила. Подумать только, идти за заветным желанием… - мать покачала головой.

Лиасу обидело ее пренебрежение.

– И что теперь, ты предлагаешь нам просто ждать и ничего не делать? И нигде не написано, что женщина не может попасть к Ауму!

– Чему-то не обязательно быть написанным, чтобы быть правдой. Все это знают.

– Кто – все? Соседи, которые говорили нам гадости и бросались камнями? Люди, которые отвернулись от нас? Что они могут знать! Они что, вхожи в собрания богов, чтобы быть так уверенными. Или сам великий Аум нашептал им на ухо?

– Следи за словами, – рассердилась мать.

– Я говорю, что думаю! – Лиаса тоже распалилась. – Никто из людей не поднимался в новогоднюю ночь на небесный праздник духов, откуда им знать, что боги позволяют, а что нет.

– Дочка, я не знаю, что сказать, когда ты говоришь такие вещи, – мать чуть не уронила с колен шитье. – Зачем тебе заветные желания, через три года твои отец и старший брат вернутся.

– Ты же сама в это не веришь! – в сердцах выкрикнула Лиаса.

Лицо матери исказилось болью.

– Я не хочу просто ждать и надеяться, что отец и брат вернутся живыми и здоровыми, – продолжала Лиаса. – Я хочу сделать что-нибудь. Мы пытались добиться справедливости от магистрата, но ничего не вышло. Кто еще может восстановить справедливость, как не Аум?

Лиасе стало жарко, так сильно она была возмущена. Мать сделала глубокий вдох.

– Дочка, я понимаю, как тебе больно. Тебе кажется, что выхода нет, но вот что я придумала. Когда станет тепло, я попробую вернуться в город. Не будут же наши бывшие соседи так долго держать на нас зло. Думаю, они уже остыли. Я снова попробую найти работу. И еще: на всякий случай я поговорила с Нией и узнала, где находится храм, в котором служит ее сын. Он относительно недалеко, и до него легко добраться. К нему ведет одна дорога, с нее нельзя сбиться. Если не получится найти работу в городе, мы поищем работу там. Я уверена, уж там нам не откажут, и мы сможем начать новую жизнь.

А как быть с тем, что им придется расстаться с подаренными отцом украшениями, с праздничным красно-золотым платьем, с отрезом дорогого шелка, с золотыми монетами и главное – с книгой? Неужели мать готова вот так взять и отрезать последнюю нить, соединявшую их с родными? Эта мысль была для Лиасы невыносимой.

– Тогда я пойду одна! – выпалила Лиаса. – Я докажу, что женщина может добиться милости Аума.

Мать всплеснула руками.

– Что за несносный ребенок! Тебе двенадцать лет. Куда ты пойдешь? А если ты умрешь в дороге? Тем, кто искал дорогу к великому Ауму, приходилось проходить через ужасающие испытания. А мы женщины, и врата в его дворец не откроются перед нами.

– Но…

– Нет! – сказала мать. – И это мое последнее слово.

Вошла тетя, и спорщицы затихли. Тетя окинула их подозрительным взглядом: наверно, она слышала их громкие голоса снаружи.

– Если у тебя столько свободного времени, что тебе в голову приходят глупые мысли, иди к тете, помоги ей с ужином, – строго сказала мать.

Лиаса надулась. Ей вовсе не хотелось подходить к тете: вечно хмурая тетя всегда смотрела на нее, как на так называемую «выкупленную» скотину: приходится кормить и невозможно избавиться. Раз уж мать приказала, она подошла к тете, но едва она приблизилась, тетя замахала на нее рукой:

– Ступай прочь, не мешайся под ногами. Иди набери воды.

Лиаса побрела к колодцу. Холодный зимний воздух остудил ее. Теперь, когда Лиаса немного остыла, ей пришлось признать, что смешно было идти к матери с такой идеей. Мать бы ни за что на свете с ней не согласилась, да и самой Лиасе, после выговора, ее затея казалась все более фантастической. Даже дорога к ближайшему храму выглядела невероятно дальней и страшной, а уж добраться до самой горы Сумбер или выяснить, где вообще эта гора находится, было совершенно невыполнимой задачей.

Ей стало так грустно, что она чуть не заплакала. Она стояла у колодца, задрав голову, чтобы дурацкие слезы вкатились обратно в глаза. Небо было голубое-голубое, совсем весеннее, и по нему плыли легкие белые облачка. Хоть на земле еще царила зима, на небесной реке уже начался ледоход. Приближался новый год.

Но теперь, когда идея оформилась, Лиаса уже не могла так легко выбросить ее из головы. Ведь другого выхода и правда не было. Изо дня в день посреди рутинной работы, помогая тете или бабушке Ани, она вдруг ловила себя на том, что думает, какую одежду можно взять с собой, чтобы защититься и от весенних дождей, и летнего зноя, и от осенней прохлады, потому что дорога к Ауму наверняка затянется на несколько месяцев. Набирая воды в колодце, она задумывалась над тем, как прокормить себя в дороге, ведь денег взять не получится. К золотым монетам, спрятанным в сундучке, Лиаса ни за что не прикоснется, а красть оставшиеся у матери серебряные и медные монеты тем более было нельзя. Можно взять с собой набор для шитья и идти от поселения к поселению, предлагая услуги швеи. Спать летом можно и на земле, а в случае дождя можно взять с собой непромокаемый плащ, оставшийся от отца. Или можно тайком забираться в чужие сараи, если случится проходить мимо деревни. Она знала, что к храму ведет единственная широкая дорога; если она пойдет на восток и не будет сворачивать, то рано или поздно придет куда надо. Эти мысли занимали ее, когда она ходила за водой и дровами, когда стирала, шила. Ей представлялось, как она уходит из опостылевшего дядиного дома, и перед ней расстилается целый новый мир, как ковер весь в чудесных узорах. Она плохо представляла себе, как выглядит мир за пределами ее повседневной жизни, но ей представлялось, что он непременно должен быть прекрасен. Хоть в доме дяди она ни разу не открывала отцовскую книгу, перед ее глазами, как наяву, вставали прекрасные иллюстрации, изображения далеких стран и неведомых животных, и чем тоскливее становилось, тем чаще она вспоминала их. Может, если она осмелится покинуть знакомые улицы, перешагнет порог и отправится в путь по пыльной дороге, она увидит своими глазами драконов, живущих в больших реках, полюбуется на танец облачных змей, когда они поднимают воду из моря, чтобы собрать из нее облака, и сможет поймать перо из хвоста небесных птиц.