Энсей течёт на восток

Впрочем, все это оставалось лишь умозрительными рассуждениями, простой игрой воображения.

Однажды по дороге от колодца она замечталась на ходу, поскользнулась на обледеневшей дороге и уронила полные ведра воды. Несмотря на холодный воздух, солнце уже заметно грело и подтапливало снег, который ночью снова замерзал и превращал дороги в каток. Лиаса даже сообразить не успела, как уже лежала, растянувшись на земле, а ее ведра покатились, грохоча и подпрыгивая. Какие-то мальчишки захохотали. Никто из прохожих не подошел к ней, чтобы помочь. Хорошо еще, что она не упала в получившуюся лужу! Такого унижения она бы не пережила. Это ее отрезвило.

– О чем я только думаю! – рассердилась она. – Дойти до дворца Аума – тьфу! Глупость, блажь! Надо же так обманывать себя. Надо перестать забивать себе голову ненужными вещами.

В ту ночь ей приснился сон о том, как перед дядиным домом опустилась огромная птица с пятицветным оперением и горящим хохолком на голове, будто сошедшая со страниц отцовской книги. Так как это был сон, Лиаса совсем этому не удивилась, а подбежала к птице и забралась ей на спину. Птица будто только этого и ждала и сразу поднялась в небо.

Дом дяди сразу провалился вниз и стремительно уменьшился. Вот он стал размером с тыквенное семечко, вот – с рисовое зерно, вот – с маковое зернышко, а вот и вовсе пропал. Лежащий рядом город мог бы уместиться на ладони. Птица взмахнула крыльями, и город стремительно остался позади. Под крылом сменяли друг друга яркие разноцветные поля и пышные зеленые леса, другие города и деревни, казавшиеся совсем крошечными и незначительными. Хоть в реальности стояла зима, во сне Лиасы царило лето. Они летели над блестевшей на солнце рекой, вбиравшей в себя другие реки, пока она не стала крупнее всех. Даже с высоты она казалась огромной. «Это Энсей», – догадалась Лиаса. Они понеслись вдоль ее полноводного русла. На горизонте, куда стремилась река, заблестела синяя полоса. Она становилась все шире и шире, и Лиаса поняла, что видит на горизонте Великое Зеленое море. Она моргнула, и изгибающаяся голубая лента Энсея превратилась в дракона, который резвился и играл среди раскидистых зеленых лесов, а деревья кивали ему кронами и приветственно махали ветвями, и каждое дерево было на самом деле жилищем лесного духа. А из-за моря небесные змеи гнали на сушу клубящиеся валы облаков. Птица подняла ее еще выше, так что даже облака остались внизу. Лиаса увидела, что то, что с земли кажется облаками и тучами, на самом деле дно небесного моря. И на берегах небесного моря тоже поднимались высокие горы с белоснежными снежными пиками, расстилались сады и поля, шумели леса, полные необычайных обитателей. Они приветственно махали ей, и Лиаса махала им в ответ. А на вершине самой высокой горы ослепительно сиял золотой дворец с девятью вратами. Лиаса смотрела на открывающийся вид, и ей было спокойно на душе. Все проблемы будто исчезли, остались далеко внизу.

Лиаса проснулась умиротворенная. Впервые за долгое время ее не мучило с утра чувство глубокой несправедливости, не терзали мысли о том, как заработать денег. «Какая польза в том, что я злюсь без конца на то, что не могу изменить? – думала Лиаса. – Жизнь обошлась с нами несправедливо, но от того, что я обижена на это, хуже только мне и бедной матери. Я злюсь на тетю и на дядю, а ведь они приютили нас; это ужасная неблагодарность с моей стороны».

Постоянно кипящее раздражение в груди утихло. Она поздоровалась с тетей, и ей показалось, что даже тетя сегодня не так неприветлива. Даже плохо видящая бабушка Ани почувствовала в ней перемену.

– У тебя сегодня особенное настроение, дочка, – сказала она. – Ты улыбаешься.

– Нет, бабушка, – ответила Лиаса. – Я просто хорошо выспалась.

Возвращаясь вечером в дом дяди, она долго смотрела на закат, на то, как сменяются небесные цвета, переходя от ослепительно оранжевого к ярко-красному, багровому, сиреневому и лиловому. Как будто она очень долго носила на спине невероятно тяжелый груз, и вот он упал, и даже стало легче дышать.

Дни шли, становились длиннее. Хоть холод и кусал так же сильно, небо становилось синее, солнце светило ярче. Приближалась весна, а с ней – новый год.

Под новый год вернулись домой две дочери дяди и тети. Телега привезла их к самому дому. Лиаса вышла встретить их и помочь с сумками. Она опасалась их приезда: боялась, что они отнесутся к ней и к ее матери недружелюбно, как и вся семья. Обе девушки были очень похожи друг на друга, почти как близнецы, хотя между ними было два года разницы в возрасте. Их лица были напудрены до белизны, щеки нарумянены, глаза подведены углем, губы накрашены, они были одеты в приличное платье, в ушах у обеих были продеты сережки с гроздьями из речного жемчуга. Лиаса не могла глаз оторвать от них. Сразу было видно, что сестры служили в богатом доме. Возница тоже был впечатлен: он соскочил с телеги, помог девушкам сойти и спустил их багаж, и всё это не потребовав ни единой монетки. Они вежливо поблагодарили возницу за любезность, сами дали ему немного монет на чашку чая и договорились, чтобы он снова отвез их в город после нового года. Возница рассыпался в благодарностях и комплиментах и уехал чрезвычайно довольный. Наверно, тем же вечером, собравшись с друзьями далеко не за чашкой чая, он будет хвастаться тем, что познакомился аж с двумя красавицами. Лиаса собралась с духом и подошла.

– Добрый день. Я Лиаса.

– Да, мы слышали, – сухо оборонила одна из сестер, и, ни слова больше не говоря, обе направились к дому, оставив Лиасу со своим багажом.

Мда. К сожалению, опасения Лиасы оправдались. О хороших отношениях с троюродными сестрами не приходилось мечтать. Лиаса почувствовала себя совсем одинокой. С неба, словно вторя ее настроению, посыпались снежинки. Ей очень хотелось пнуть багаж сестер, вывалять его в снегу и грязи, но так делать было нельзя, и Лиаса просто стояла на улице под падающим снегом, пытаясь унять подступающие к глазам слезы. Из дядиного дома до нее доносились приглушенные возгласы радости, в крошечном окошке метались тени. Если бы не было так холодно, Лиаса предпочла бы переночевать снаружи.

Из дома выглянула мать.

– Что ты стоишь одна, мерзнешь? – сказала она. – Заходи скорей. Ты не заходишь, потому что сумки тяжелые? Давай я помогу.

– Не надо, они не тяжелые, – сказала Лиаса. – Я просто любовалась снегом.

Лиаса подняла сумки и пошла. Едва она переступила порог, к ней подбежала одна из сестер и выхватила сумку.

– Наконец-то, – бросила она.

Вторая сестра тоже забрала свою сумку, и обе принялись доставать подарки. Под аханье и оханье тети ей были торжественно вручены несколько отрезов хлопка и льна, несколько пар серег и браслетов («Латунные побрякушки», – неприязненно подумала Лиаса), и мешочек с накопленными деньгами. Тетя даже прослезилась. Мать подошла к ним и попыталась начать дружеский разговор; сестры отвечали вежливо, но коротко, не выказывая желания долго продолжать беседу. Мать не сдавалась. Вместо своих дочерей больше говорила тетя, на радостях позабывшая о своей обычной угрюмости. Лиаса наблюдала из угла. Происходящее казалось ей каким-то нелепым спектаклем. С новой силой нахлынуло уже подзабытое было раздражение.

Предновогодняя неделя впервые на памяти Лиасы проходила без малейшего ощущения праздника. Отец, сколько Лиаса помнила, каждую предновогоднюю неделю брал ее и старшего брата на ярмарку на Восточном рынке. Они с братом любовались выступлениями акробатов и представлениями уличного театра, покупали жареных кальмаров, рисовые палочки, политые кисло-сладким соусом, играли с разноцветными вертушками. А перед тем, как идти домой, отец всегда покупал им кулек рисовых конфет с орехами, и Лиаса с братом всю обратную дорогу отнимали его друг у друга и спорили, кто больше съел и кто теперь толстый жадный пельмень, который не хочет делиться.

В канун нового года Лиаса уклонилась от готовки праздничных блюд, отговорившись тем, что наколет и занесет дрова. Несмотря на холод, она долго стояла на улице и смотрела в небо, пытаясь разглядеть небесных духов, спешащих на собственный праздник. На мгновение ей показалось, что высоко-высоко, выше, чем ходят облака, мелькнуло что-то сияющее и серебристое, но может, то было всего лишь ее воображение. Заходить внутрь не хотелось.

Глядя на накрытый новогодний стол, Лиаса с особой силой почувствовала тяжелое чувство утраты. Ее семья всегда старалась не скупиться на новогодний обед, даже когда они были бедны. А после того, как сначала отец, а затем и старший брат получили работу над царскими скульптурами, они накрывали праздничный стол на зависть всем соседям. В честь нового года отец зажигал целых три толстые восковые свечи, которые горели всю ночь, и в доме было светло, как днем. Мать готовила пельмени с мясом, паровые булочки с бобовой начинкой, целую запеченную курицу в меду, ароматные лепешки с медом и кунжутом. В центре стола ставили блюдо, на котором горой высились мандарины. Повсюду разносились умопомрачительные запахи. Лиасе приходилось прилагать поистине титанические усилия, чтобы удержаться от того, чтобы не отщипнуть кусочек лепешки или не стащить пельмень. Старшего брата, чтобы не путался под ногами, отправляли толочь кирпичный чай или следить за очагом, который должен был гореть весь день. Отец, как глава семьи, пользовался пятью праздничными днями, чтобы отправиться в храм и получить благословение для семьи на следующий год; это было единственное время года, когда простолюдинам разрешалось входить во внешний двор, обычно на территорию храма им вход был воспрещен. В последнюю зиму он взял с собой и старшего брата; Лиаса хотела напроситься с ними, но мать сказала, что это дело только для мужчин.

Теперь же вместо мяса начинкой в пельменях служил соевый сыр. Традиционная запеченная курица была маленькой, тощей и совсем не вкусной. Мандаринов не было совсем, и без их знакомого запаха Лиаса не могла настроиться на праздничный лад. Даже несмотря на то, что семь человек внесли посильный вклад в новогодний ужин, стол был беден и скуден.

«Это потому что тетя бережет монеты, как может, и скупится даже в такой важный день, – думала Лиаса. – Судя по размеру денежного мешочка, мои троюродные сестры привезли не так уж мало, а где теперь все? Лежит у тети в потайном месте. Вот так смотришь, и кажется, что большая часть еды куплена на деньги моей мамы, а доходы своей семьи тетя приберегает. Будто это мамина забота – кормить всех!»

И вдруг ей пришла в голову ужасная мысль – как громом ударила.

«А ведь от меня не поступило ничего! – ахнула Лиаса. – Ни единой медной монетки!»

От осознания этого Лиасе стало нехорошо.

Семья двоюродного брата смотрит на них косо, потому что и себя с трудом может прокормить, бывшие соседи злы на них, потому что из-за них их постигло горе, больше друзей и родни у них нет. Им некуда идти. Отец и старший брат еще неизвестно, переживут ли три года каторги, а если и переживут, то могут остаться инвалидами. У Лиасы внезапно будто открылись глаза, будто все это время она ходила, зажмурившись, закрывалась руками и изо всех сил отказывалась увидеть правду. А теперь словно кто-то схватил ее за плечи и встряхнул. Правда была в том, что в доме слишком много ртов и кому-то нужно уйти. От Лиасы единственной не было пользы. Идти и вместе с матерью искать работу в храме – тоже выход, но тогда последние ценные вещи придется оставить, и память об отце и брате пропадет окончательно и бесповоротно. Они катились в пропасть. Идти к Ауму и просить исполнения заветного желания было единственным вариантом, при котором оставалась надежда вернуть прежнюю жизнь. Или так, или тогда нужно смиренно сложить руки и на коленях ждать неизбежного. И если от Лиасы все равно не было никакой пользы, то почему бы ей не пойти искать дворец Аума?

«Мама не верит, что отец и старший брат вернутся, – думала Лиаса. – Она ведь не поправляет, когда ее называют вдовой. И я не могу ее винить: всегда говорили, что со строительства Великой стены не возвращаются. Значит, идти к Ауму – для них единственная надежда выжить».

На этом месте Лиаса должна была остановить ход своих мыслей и переждать подступивший к горлу страх. Она всегда гнала от себя мысль о том, что может больше никогда не увидеть отца и старшего брата, думать об этом было невыносимо.

«Пусть мама и слышать ничего не хочет, тогда я просто уйду одна, тайком, – продолжала рассуждать Лиаса. – Я дойду до храма, где живет троюродный брат, и узнаю, как попасть к Ауму. А там я пожелаю, чтобы злого царя свергли, и тогда все несправедливо осужденные вернутся домой».

На следующий день все проснулись поздно. Лиаса вышла, чтобы вдохнуть воздух нового года. Многие жители деревни тоже вышли на улицу, просто чтобы встретить первый день, поговорить с соседями.

– Смотрите, смотрите, птицы! – вдруг услышала она и подняла голову.

Высоко-высоко, выше тонких серебристых облаков летели небесные птицы. Их легко было узнать по сияющим на солнце золотым перьям и по необыкновенно длинным радужным хвостам, которые оставляли за собой быстро тающий разноцветный след. Лиаса попыталась вспомнить, как по их полету определить, какой будет наступающий год.

– Как высоко и быстро летят! – сказал дедушка, живший через два дома от тети. – Лето будет ранним и жарким.

– Скажи лучше: год будет бурным и неспокойным, – возразил другой старик. – Слишком быстро пролетели, будто куда-то торопятся. Это не к добру.

– Все-то у тебя не к добру, – отмахнулся первый.

– Радужный след больно быстро исчез, – волновалась женщина. – Как бы это не сулило нам беды. Бабушка говорила мне, что в былые времена радуга держалась в небе по несколько минут.

Волшебные птицы растаяли в синеве. Лиаса почувствовала, как щипавший щеки холод вдруг отступил, и повеяло теплом.

«Небесные птицы принесли на своих крыльях ветер с юга, – подумала Лиаса. – Вот и пришла весна, а значит, надо торопиться».

Все боги и духи ждали новогоднего праздника, чтобы зажечь весну. Небесные птицы каждый день проносились по небу, пригоняя теплый воздух. Солнце светило вовсю, снег сошел на глазах, земля высохла. Прошли первые весенние дожди. Среди прошлогодней пожухлой травы показались молодые ярко-зеленые ростки и бурно пошли в рост. Речка у деревни набухла, потемнела, забурлила, побежала веселей. Выгнали скот на пастбища. Одни только деревья никуда не спешили, хоть и надули на ветвях почки; будто остановились в раздумье.

Лиаса все-таки придумала, как заработать немного денег: она шла на большую дорогу, которая вела к храму, и предлагала быстро починить одежду проезжающим мимо людям. Большинство отказывалось, но некоторые все-таки останавливались. Правда, это занятие не всегда было безопасным: пару раз мужчины пытались затащить ее на телегу, но Лиасе удавалось увернуться и убежать. Впрочем, в основном путники были настроены вполне дружелюбно. За один раз удавалось заработать от двух до десяти медных монет; немного, но это было начало. Как бы ее ни ела совесть, Лиаса прятала их. Она уходила с раннего утра и возвращалась на закате и совсем перестала бывать у бабушки Ани. На расспросы матери она отвечала уклончиво, говорила, что просто ходит играть на речку. Мать становилась все грустнее, тетя сильнее хмурила брови. Как-то Лиаса, уходя, успела услышать, как тетя упрекает мать за то, что она совсем распустила свою дочь. Как бы ни было досадно это слышать, Лиаса утешила себя тем, что скоро она отправится в путь, и тогда не все ли равно, что о ней думает тетя? Гораздо больше ее волновало, что она слишком мало зарабатывала, несмотря на то, что проводила там целый день. Она плохо представляла себе, сколько денег нужно для путешествия, но подозревала, что накопленного недостаточно.

Впрочем, гораздо больше денежного вопроса она боялась того, что женщина действительно не может попасть к Ауму. Но никто не давал ей вразумительного ответа, почему это так, и в книге отца об этом ничего не было сказано, поэтому Лиаса решила, что это просто какой-то предрассудок. Да и разве не была женщиной Великая Мать, всемилостивая и всепрощающая, из чьего лона вышел человеческий род? Лиаса была уверена, что в новогоднюю ночь она, как и все боги и духи, поднималась в небесные чертоги Аума и праздновала вместе со всеми, а не топталась у порога.

«Главное – дойти до дворца Аума. – думала Лиаса. – А там видно будет».

Поразмыслив, Лиаса решила подождать, пока на деревьях появятся листья. По ее наивному рассуждению, это был верный признак того, что она не замерзнет насмерть, если ей придется ночевать без крыши над головой. К тому же, новая зелень – это значит, что духи земли и воды проснулись от зимнего сна, и Лиасе не придется бояться голодных призраков, зимней порой нападавших на путников. Заодно она набиралась смелости. Идти одной в неизвестность все-таки было страшно, а еще было очень стыдно уходить тайно, ничего не сказав матери. Мать-то была уверена, что дочь уже забыла свою безумную идею. И хотя Лиаса была твердо уверена, что права и ни в чем не виновата, ее мучила совесть. Лиаса заглушала терзания совести тем, что представляла себе, как обрадуется мать, когда отец и старший брат вернутся домой живые и невредимые, и она, конечно, отругает Лиасу за то, что дочь ушла из дома без спроса, но мать быстро простит ее, и они заживут прежней жизнью, а может, и лучше прежнего. Зато отец, представляла себе Лиаса, похвалит ее, а старший брат будет поражен ее смелостью.

И вот стало настолько тепло, что днем можно было ходить без теплой верхней одежды. Выйдя как-то утром из дома, Лиаса вдруг увидела, что за ночь мелкие листья растущего рядом вяза наполовину высунулись из почек. А ведь это был тот знак, которого она ждала. По всей деревне деревья покрылись нежной зеленой дымкой. Но теперь ей стало ужасно страшно уходить из дому. Несколько дней Лиаса мучительно раздумывала, не пора ли отправиться в путь. Все время казалось, что надо еще немного подождать. Вот уже показались листья у старого тополя. Повсюду маленькими звездами горели одуванчики. На солнечных участках они расстилались сплошным ковром.

Ее сомнения, сама того не подозревая, разрешила мать. Однажды утром она вдруг сама засобиралась в дорогу.

– Весна уже в разгаре. Пора мне сходить в город. Чтобы не ходить каждый день туда-сюда, я уйду на три дня.

У Лиасы сильно забилось сердце.

«Вот оно! – думала она. – Я не знала, как уйти незаметно от матери, а возможность сама падает мне в руки. Лучше момента и не придумаешь».

От волнения Лиаса не находила себе места, но мать подумала, что Лиаса боится остаться одна в доме тети и дяди, которых она недолюбливала, и которые, что уж скрывать, недолюбливали ее.

– Лучше мне сначала разведать все самой. Ты только устанешь и намучаешься, – сказала мать. Она оделась тепло, повесила через плечо дорожную сумку с запасной одеждой и припасами. – Вот мне и пора.

– Я буду скучать! – воскликнула Лиаса, крепко обнимая мать. У нее даже выступили слезы на глазах. Когда ей доведется снова обнять ее?

– Ну, не плачь, – сказал мать, утирая ей слезы. – Я обещаю вернуться через три дня и принесу тебе гостинец из города. А ты веди себя хорошо, помогай тете и дяде. Договорились?

– Угу, – сказала Лиаса. – Не волнуйся, мне из города ничего не надо. Просто вернись сама.

– Ничего? – удивилась мать.

– Ничего, – подтвердила Лиаса. – Деньги нам пригодятся.

– Ну смотри, потом не плачь, что я тебе ничего не принесла, – сказала мать. – Что ж, мне пора идти. Веди себя хорошо!

Лиаса вышла с ней на дорогу и долго смотрела, как мать идет к городским стенам. Остаток дня она пыталась заработать как можно больше монет, ведь сегодня был последний день приготовлений. Она вернулась в дом тети, когда стало заходить солнце, взяла свою наволочку и быстро перешила ее в подобие дорожной сумки. Ручку для сумки она сделала из пояса от платья. Тетя никак к ней не обращалась и, видимо, решила эти три дня делать вид, что Лиасы не существует. Лиасу это вполне устраивало. Она быстро положила в сумку запас одежды, нашла отцовский непромокаемый плащ, положила расческу, не забыла щетку для зубов из расщепленного тростника, зубной порошок и кусок мыла – она была дочерью мастера-скульптора, работавшего над царскими заказами, и не собиралась об этом забывать! И, самое важное: она взяла свой набор для шитья, которым она надеялась зарабатывать по дороге. Накопленные деньги были спрятаны на самом дне. Улучив момент, она отсыпала себе соли и умыкнула немного дорогого белого риса из запасов, которые они с матерью привезли из своего старого дома, рассудив, что рис не портится, и даже если негде будет его приготовить, его можно пожевать сырым. В качестве посуды она припрятала большую кружку с крышкой, решив, что в кружке можно и кипятить воду, и варить еду, а крышкой пользоваться вместо тарелки. В последний момент она вспомнила, что для приготовления пищи нужно разводить огонь, и стащила огниво. Подумать только, она чуть не ушла без него! Снарядившись таким образом, она убедилась, что тетю не заинтересовала ее бурная деятельность, и успокоилась. Тут вернулся дядя с сыновьями, и остаток вечера прошел по-прежнему.

Лиаса очень боялась проспать, и видимо поэтому спала плохо и вскочила в предрассветный час, когда только-только начали исчезать звезды. Прихватив со стола все вчерашние лепешки, она надела теплую куртку из овчины, натянула шерстяную шапку, взяла приготовленную накануне дорожную сумку и на цыпочках прокралась наружу. Свежий холодный воздух сразу прогнал остатки сна. Отойдя несколько шагов, она внезапно увидела коршуна, который неподвижно парил прямо над ее головой, легко качаясь на ветру. Словно убедившись, что Лиаса его увидела, он сделал над ней круг и полетел на восток, в сторону храма. Лиаса помахала ему вслед рукой.

«Сейчас слишком рано для коршунов, – подумала Лиаса. – Это, наверно, не коршун, а дух. Это добрый знак».

От этой мысли она приободрилась, и предстоящая дальняя дорога показалась ей не такой страшной. Осталось сделать последнее. Лиаса встала лицом к восходящему солнцу, поклонилась до земли, сложила руки перед собой в молитвенном жесте и прошептала волшебные слова из отцовской книги сказаний:

– Приветствую тебя, о творец мира, властелин богов, повелитель небесного царства. Да будет на то воля твоя, чтобы я могла пройти свой путь в мире и покое, ибо я честна и праведна; никогда не произносила я заведомой лжи и никогда я не пользовалась обманом. Великая Мать, мать всех живых существ, дай мне сил и терпения, чтобы преодолеть все препятствия с добротой и достоинством.

Всё; больше откладывать и бояться было нельзя. В полумраке деревня казалась незнакомой, и дом дяди и тети быстро слился с другими такими же домами. Выйдя на главную дорогу, Лиаса обернулась на темневшие в предрассветном сумраке стены города, где, ничего не подозревая, спала мать, и решительно зашагала на восток.