Энсей течёт на восток

Глава 2

Следующие несколько дней прошли в походах в суд, которые даже затмили на время поиски работы. Несколько раз Лиаса сопровождала мать. Походы заканчивались одним и тем же: магистрат занят, оставьте свое прошение в приемной (прошение необходимо писать уставным стилем, иначе оно не будет рассмотрено. Не умеете писать уставным стилем? помощник оформит его за вас за некоторую плату. Нет денег? тем хуже для вас), его рассмотрят позже, приходите завтра. Из внешних ворот магистрат выезжал в карете и на просьбы и мольбы не останавливался. В конце концов мать подсунула несколько монет стражникам («Несколько драгоценных монет, заработанных честным трудом ее родителей, которые пригодились бы им самим!» – кипела про себя Лиаса), и они пропустили их с Лиасой во внутренний двор. Там мать с дочерью на целый день устроили засаду, чтобы подкараулить магистрата, когда он отправится в свою резиденцию по окончании дня.

Это был низенький, но весьма внушительной комплекции человек с маленькими щегольскими усиками на круглом и белом, похожем на паровую булочку лице. Он был так толст, что едва помещался в собственной одежде; живот был так туго обтянут богато вышитым шелковым платьем, словно это была мембрана барабана: ударь, и он загудит. Он медленно шел, отдуваясь и беспрестанно обтирая пот со лба, в окружении стражи к своей карете, ждавшей у выхода из внутреннего двора.

– Господин магистрат! – воскликнула мать, бросаясь к нему. Стража ощетинилась, но она не стала обращать на них внимания. Не станут же они бросаться с копьями и мечами на женщину с ребенком. – Прошу вас, уделите мне минуту времени.

Сначала магистрат сделал вид, что ничего не слышит и не видит. Стражник попытался оттолкнуть мать, но она воскликнула: «Как вы обращаетесь с одинокой женщиной!» – Лиаса для убедительности завизжала, играя роль безвинно оскорбленной, и он вынужден был отступить. После такого шума делать вид, что он ничего не замечает, магистрат уже не мог, это выглядело бы глупо. Он неохотно повернулся.

– Милочка, я спешу. Приходите завтра.

– Я не займу у вас много времени, – настаивала мать. – Господин, вы моя единственная надежда. Это касается моего мужа. Произошла ужасная несправедливость...

– Как зовут вашего мужа? – перебил магистрат.

– Даш Кулуш, господин. Он был осужден семь дней назад.

– Даш Кулуш? – магистрат наморщил лоб. – Да, да, конечно, – рассеянно сказал он. – Дело о мраморной каменоломне, конечно, я помню…

У Лиасы чуть не брызнули из глаз злые слезы. Человек, который отправил ее родных на принудительные работы, сравнимые с каторгой, и разрушил ее семью, уже забыл об этом! Горе семьи Даш для него было незначительным событием, не стоящим внимания!

– Его обвинили в порче государственного имущества, – сухо поправила мать. – Господин, я прошу о…

– Милочка, оставьте это, – перебил ее магистрат. – Да, я вспомнил дело вашего мужа. Если бы дело шло об обыкновенном браке в какой-нибудь мастерской, я бы с удовольствием вынес оправдательное решение, но речь шла о царском заказе. Обвинитель был предельно ясен и предоставил неопровержимые улики. Нарушение целостности в статуях, иными словами, дефекты, было видно невооруженным глазом. Другого приговора быть не могло.

Конечно! Это и было доказательством того, что отца осудили по ложному обвинению. Как мог отец пропустить то, что невооруженным глазом разглядел старый чиновник, ни бельмеса не смыслящий в работе над глиной! Мать, очевидно, думала так же:

– Однако это не имеет смысла, мой муж был первоклассным мастером, – начала она.

– Слово суда – слово царя, а слово царя – закон, – продолжал магистрат, не обращая внимания на попытки матери вступиться за отца. – Закон имеет силу лишь когда исполняется. Неисполнение ведет к неповиновению, неповиновение – корень разброда, от разброда рушится царство. Почитание закона, суда и царя – вот на чем держится мир. Ну, не плачьте, милочка. Я и без того был мягкосердечен и, даже имея в виду урон государственному имуществу, назначил минимальное возможное наказание: всего три года исправительных работ.

Слушая самодовольные разглагольствования магистрата («Был мягкосердечен»! «Всего три года исправительных работ»!), Лиаса едва сдерживалась, чтобы не брякнуть что-нибудь непочтительное. Как будто этот старый балабол не понимал, каковы шансы на возвращение отца и старшего брата! И он совершенно не желал слушать никого, кроме себя. Ждать от него справедливости было бесполезно, скорее тучи прольются кровью и пустыня Кирбэ зазеленеет. Когда магистрат остановился, чтобы перевести дух, мать сказала:

– Спасибо, господин. Тогда позвольте навестить завтра вашего помощника. Я бы хотела взглянуть на приговор мужа своими глазами.

Добродушие магистрата как рукой сняло. Его круглое лицо потемнело.

– Я был снисходителен к вам и вашему горю. Но своими постоянными набегами вы мешаете работе суда. Если вы не оставите своих попыток саботировать соблюдение закона, я буду вынужден вас арестовать.

Стража угрожающе надвинулась на них. Если бы магистрат приказал им применить силу, они получили бы право обращаться с Лиасой и ее матерью, как им заблагорассудится.

– Прошу меня простить, – сдавленно сказала мать, схватила Лиасу за руку и быстро ушла.

Они остановились только когда достаточно далеко отошли от здания суда.

– Ему что, так жалко было, – пробурчала Лиаса.

– Если в конце года у магистрата наберется слишком много незавершенных или пересмотренных дел, царь может решить, что он не соответствует своей должности, и снимет его, – сказала мать. – Зато если по окончании года у него не будет ни одного незавершенного или пересмотренного дела, ему могут назначить повышение. Так мне объяснял твой отец, когда его знакомого ложно обвинили во взяточничестве. Наверно, он просто не хочет портить свой список.

– А мы не можем пожаловаться кому-нибудь еще? Кому подчиняется магистрат?

– Наместнику провинции. Но магистрат должен сам передать дело, иначе его не примут.

– Это же совершенно несправедливо! – воскликнула Лиаса.

– Таковы наши законы.

– Это дурацкие законы. – Лиаса помолчала. – А что случилось с тем знакомым?

– Его оправдали.

– То есть это возможно! – вскинулась Лиаса.

– Это было еще до твоего рождения. В прежние дни, когда правил другой царь, судебные дела велись по-другому. По крайней мере, никто не стал бы выносить приговор, не выслушав обвиняемого.

– Да чтоб у него самого случилась такая же ситуация, и наместник провинции отказался пересмотреть его дело! – прошипела Лиаса.

– Не говори так, – одернула мать. – Так меня учила моя мать, когда я была совсем крошкой, и я навсегда запомнила ее урок, теперь запомни и ты: слово кажется легче перышка, и его легко уносит ветер, но вес его тяжелее, чем гора Сумбер. Когда мы просим помощи богов, мы клянемся: слово мое истинно, ибо я честна и праведна. Не разбрасывайся словами, иначе в трудную минуту боги не поверят тебе.

Внезапный урок нравственности вместо утешения и поддержки сильно обидел Лиасу, хоть она и не стала ничего говорить вслух. Часто ей казалось, что мать уж слишком осторожничает в жизни.

Теперь, когда попытки добиться пересмотра приговора провалились, откладывать поиски работы было больше нельзя, и они снова попытались пройтись по соседям в поисках хоть какого-то заработка. Ни на Лиасу, ни на мать больше никто руку не поднимал; видимо, это был единичный эпизод первых дней, когда горе было свежим, и эмоции брали верх над рассудком. Соседи просто игнорировали их, при встрече переходили на другую сторону улицы, поворачивали назад или прятались за дверьми. На стук никто не открывал. Лиаса с матерью пытались наняться поломойками и посудомойками в тавернах и гостевых домах, сиделками для больных и немощных. Они обошли, наверно, все богатые дома, чтобы наняться служанками. Казалось, что жители в едином порыве отвернулись от них. Лиаса с матерью только и слышали: «К сожалению, мы не нанимаем», «Здесь вы ничего не найдете, уходите», и самое жестокое: «Нам ничего не надо от семьи преступников». Услышав такое в первый раз от ключницы, открывшей ей дверь, Лиаса вспылила.

– А нам ничего не надо от вонючей старой потаскухи! – выкрикнула она в огорошенное размалеванное лицо ключницы, развернулась и убежала. Вслед ей с грохотом захлопнулась дверь, и было слышно, как что-то упало.

– «Надеюсь, ей достанется за шум», – зло подумала Лиаса.

Может, люди и пожалели бы жену и дочь обычных преступников, но не семью главного мастера, занимавшегося статуями самого царя.

– Это была слишком важная работа, и цена ошибки оказалась слишком высока, – объяснила мать. – За нее пострадал не только твой отец, но и все, кто находился под его командованием и зависел от его решений. Люди не забудут и не простят этого.

– Скажи лучше: они завидовали его успеху и обрадовались его падению, – пробормотала Лиаса.

Мать никак не одернула ее, хотя обычно строго следила за тем, чтобы никто в семье не бранился, не пустословил, не говорил лишнего. Так Лиаса поняла, что ее мать устала, так устала, что близка к отчаянию.

Чтобы не потратить слишком быстро оставленные на черный день медные и серебряные монеты, пришлось туже затянуть пояса. Золотые монеты, припрятанные в сундучке, по обоюдному молчаливому согласию решили не трогать столько, сколько возможно: казалось почти кощунственным касаться денег, заработанных отцом и старшим братом. Завтракали одним пустым рисом и запивали водой: мать боялась слишком быстро потратить запасы хорошего чая. Вместо мяса на столе была одна рыба. Лиаса смутно помнила, что так они питались, когда она была совсем маленькой. Но за время работы отца над царскими заказами она совсем отвыкла от такой пищи, и мысль о том, что придется питаться подобным образом постоянно, приводила ее в ужас.

«Ничего, это только на три года, а там отец и старший брат вернутся, и все наладится», – успокаивала себя Лиаса и сама не знала, верит она себе или нет.

Однако как они ни старались, деньги стремительно таяли. В очередной раз пересчитывая их скудные запасы, мать внезапно в сердцах бросила монеты на стол и заплакала. Лиаса вздрогнула от неожиданности.

– Мама, что случилось? – воскликнула она.

– Мы же не выживем, – плакала мать. – Никто не дает нам работу. Они что, надеются, что мы умрем с голоду? Даш Кулуш всегда был щедр и не отказывал тем, кто приходил к нему за помощью. Что бы он сказал, если бы увидел, как к нам относятся?

У Лиасы тоже защипало в глазах.

– Папа предлагал нам ехать к дяде Очиру, если станет плохо, – осторожно напомнила она.

Лиаса никогда не видела дядю Очира и его семью. Общение их семей друг с другом ограничивалось пересылкой поздравлений и небольших подарков в новый год и праздник урожая, в остальное время Даш Очира словно не существовало.

– Мы так давно не виделись. Как к нам отнесутся в семье Даш Очира? – грустно сказала мать.

– Мама, почему ты не хочешь ехать к ним? – спросила Лиаса. Ей казалось странным, что мать медлит. – Они плохие люди?

– Нет, нет, – поспешно сказала мать. – Они не плохие люди. – Несколько раз она набирала в грудь воздух, чтобы что-то добавить, но так ничего и не сказала.

«Что за люди семья дяди?» – с беспокойством подумала Лиаса. Тихой и скромной матери они явно не нравились, это было не к добру.

После двух дней сомнений пришлось признать очевидное: оставаться в городе больше нельзя. Тяжелее всего было решиться продать дом. Три года назад они въехали в него с радостью, полные надежд на благополучное будущее. Кроме старого столика, все в нем было новым: семья собиралась начать новую жизнь. Мать с Лиасой перебирали вещи, чтобы выбрать те, которые они смогут взять с собой. Одежду и инструменты отца и старшего брата приходилось оставить; это оказалось неожиданно больно сделать. Лиаса постирала и заштопала их одежду, потому что думала, что они еще пригодятся своим владельцам; теперь ей казалось, что она разбирает вещи умерших. Посуду, часть собственной одежды, большую часть постельных принадлежностей, скатерти и занавески, милые вещички вроде подушек, коробочек и шкатулок тоже приходилось продать.

Чтобы не свалиться родственникам на голову нежданно-негаданно, мать написала им письмо. Ответа не пришло. Оставалось надеяться, что они все-таки получили его. Из-за спешки все приходилось продавать дешево; особенно обидно было продавать дом, который купил отец, практически за бесценок. Покупатели нашлись быстро. Это была молодая семья, главе которой удалось получить хорошее место писца в каком-то департаменте. Лиаса подумала, что три года назад ее родители выглядели так же, когда покупали этот же дом: счастливыми, полными надежд. Девочка надеялась, что у новых хозяев все сложится хорошо.

Как Лиаса ни готовилась морально, день отъезда все равно наступил неожиданно. Она в последний раз переночевала в своей кровати. Теперь это даже не была ее кровать: вся мебель, конечно, была продана вместе с домом, продали даже старый столик, который был единственной памятью о предыдущей старой лачуге. Хоть он и был неказистым, потрепанным жизнью, и до этого дня Лиаса не обращала на него особого внимания, он прошел с семьей весь путь от бедности к сытой жизни и обратно, и теперь Лиасе казалось, что она расстается со старым другом. Она присела за него, погладила грубую выщербленную столешницу.

Соседи, у которых забрали родных из-за оплошности отца, по-прежнему недобро косились на них, поэтому какая-то часть Лиасы малодушно радовалась переезду, как ни жаль было расставаться с домом. Мать купила тележку. Они погрузили на нее все вещи, а также не забыли остатки дорогого белого риса, пшена и муки в доме.

«Как хорошо было бы, если бы вместо нынешнего царя был кто-нибудь другой, подобрее, – думала Лиаса, – мы бы сейчас этим не занимались, отец с братом были бы дома. Хоть бы проклятый царь помер!»

Будто им не хватало забот, обнаружилась неожиданная проблема: они могли взять с собой гораздо меньше, чем ожидали, потому что груженая тележка оказалась неподъемно тяжелой, гораздо тяжелее, чем мать с Лиасой могли докатить до дома дяди. Со слезами на глазах пришлось расстаться почти со всей одеждой, постельным бельем, подушками и одеялами, бросить сервиз из тонкого белого фарфора и множество дорогих сердцу безделушек, маленьких и легких по отдельности, но вместе вдруг превратившихся в многопудовый груз. Пришлось оставить себе единственное одеяло, один матрас, два комплекта постельного белья, две подушки, по три смены одежды на каждый сезон. В результате оказалось, что вся накопленная за три года жизнь растаяла вместе с домом. Что-то было закономерное в том, что вещи, нажитые трудом отца, исчезли вместе с его уходом. Как три года назад они въехали в новый дом с единственной тележкой вещей, так и покидали его сегодня.

Наконец все было готово. Они сняли с гвоздя домашний оберег, и мать спрятала его за пазуху. Не стоило так бережно обращаться с ним, сердито подумала Лиаса. Оберег был очень старый и очень дешевый, отец купил его лет десять назад за десять медных монет, и проку от него не было никакого, ведь он не смог отвести беду. Можно было просто сжечь его в очаге.

Мать заперла дверь и положила ключ в условленное место. Затем она взялась за ручки тележки, и они начали долгий путь до дядиного дома.

Дядя Очир жил в деревне за городской стеной. Идти было нелегко, у Лиасы страшно болела спина и ныли плечи. Матери приходилось еще хуже, ведь именно она тащила за собой тележку, пока Лиаса толкала сзади. Через каждые несколько минут приходилось останавливаться. Также им пришлось выдержать досмотр у стражи у ворот. Стражники бесцеремонно переворошили тщательно уложенные вещи, из-за чего пришлось остановиться, чтобы снова навести порядок. В итоге они потихоньку плелись почти весь день, и пришли к дядиному дому, когда короткий зимний день давно закончился. Здесь никто не вешал над дверями зажженных фонарей, как это делали в городе; хорошо, что светила луна. В темноте они нечаянно прошли мимо нужного дома и еще какое-то время блуждали вдоль казавшихся одинаковыми строений.

– Вот он! – наконец с облегчением объявила мать. – Мы пришли.

Не то чтобы Лиаса ожидала, что у дяди Очира их встретят с распростертыми объятьями, но все-таки она ждала более радушного приема. Дом дяди был такой же развалюшкой с единственной комнатой, от которой они сами было избавились, когда отец купил новый дом. Он показался Лиасе сырым, темным и мрачным, как какие-то застенки, не хватало только решетки на крошечном окне, почти не пропускавшем света. Несмотря на зимний холод, в очаге не горел огонь. Вместо масляных светильников и тем более свечей дом освещался лучиной, воткнутой прямо в щель в стене. Насколько Лиаса могла судить, все вещи лежали на своих местах, но все равно создавалось ощущение беспорядка. В доме находилась только тетя Ния, жена дяди Очира. Она показалась Лиасе такой же темной и мрачной, как и дом, хозяйкой которого она была. Она была одета в платье, сшитое из множества разных лоскутков. Фартук, вероятно, когда-то был белым, но уже давно превратился в неопределенного цвета тряпку. По сравнению с ней мать Лиасы в скромном платье с красной и черной вышивкой казалась настоящей царицей. На приветствие матери тетя буркнула что-то себе под нос и махнула рукой в сторону стола. Лиаса наконец поняла, что и дом, и тетя ей напоминают: сказки о злых горных ведьмах, ночами похищающих путников.

Из еды на столе лежали только лепешки. Впрочем, холодные глаза тети немного потеплели, когда она увидела привезенные матерью крупы и муку; а когда мать подала ей небольшой мешочек с деньгами как плату за, как она выразилась, «непреднамеренное вторжение», тетя аж просияла. Мешочек с деньгами испарился, как по волшебству, а тетя разожгла очаг, и к лепешкам скоро прибавилась пшенная каша, суп из речной рыбы и водорослей, речная же рыба, на этот раз жареная, и маринованная редька на закуску.

Тетя настолько подобрела, что даже подсела к ним поговорить, пока они насыщались с долгой дороги. Она рассказала, что глава семьи со старшими детьми, двумя дочерьми и двумя сыновьями, каждый день ходил работать в город. Вернее, не совсем так, поправилась тетя. Дочери сумели устроиться служанками к каким-то богачам и возвращались домой только по большим праздникам. Двое сыновей батрачили. Часто случалось так, что они зря ходили целый день по городу и ничего не зарабатывали и возвращались поздно вечером. Но иногда им удавалось наняться на пару дней построить или отремонтировать дом, починить прохудившуюся крышу, поставить новый сарай. Дядя Очир работал глиномесом в какой-то мастерской; платили негусто, зато регулярно. Младший сын служил при храме в другом городе и, как и сестры, приезжал домой только по большим праздникам. Тетя особенно гордилась именно тем, что ее младший сын сумел устроиться слугой в храме на реке Тес. Он учился читать и писать, так что возможно, он мог бы остаться учеником, а затем стать жрецом, и тогда теплое местечко и спокойная жизнь были бы ему обеспечены. Она так долго расхваливала беззаботную жизнь в храме: еда три раза в день, собственные поля и стада овец; свои ткацкие мастерские, круглый год обеспечивающие одеждой, постоянный приток паломников, приносящих пожертвования, - что вечером Лиаса спросила у матери, почему бы им самим не отправиться в храм, где служил троюродный брат, и устроиться там прислугой.