- -
- 100%
- +
Известия из России поступали скудные, но главное становилось известным: весной произошла революция, император Николай отрёкся от престола, власть перешла к Временному правительству, но появились советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, диктовавшие властителям свою волю.
В лагере Ля-Куртин бойцы 1-й бригады, в большинстве состоящие из рабочих Москвы и Самары, выбрали полковые комитеты, куда в основном вошли те, кто выступал за отправку на Родину. Некоторые из них агитировали за партию большевиков, что особенно не нравилось офицерам. На одном из собраний обсуждалось то, что в России вышла декларация прав солдата, а командование Русского экспедиционного корпуса об этом нарочно молчало. Революционные настроения нарастали.
В лагерь прибыла делегация представителей Ставки Верховного главнокомандования и Временного правительства во Франции, возглавляемая генерал-майором Михаилом Занкевичем и военным комиссаром Евгением Раппом, состоявшим в партии эсеров и ненавидящим большевиков. Первым делом они явились к членам полковых комитетов, и Занкевич произнёс речь:
– Товарищи! Братцы! Вы заслуживаете чести быть в рядах великой русской армии. Ваша доблесть, проявленная на полях сражений в союзной нам Франции, позволяет Временному правительству и мне, как его представителю, надеяться, что доверенное вам оружие вы достойно будете носить и впредь!
– Война до победного конца! – Рапп поднял сжатый кулак.
– Подразделения Антанты готовятся к началу осеннего наступления, которое должно окончательно сокрушить Германию, – продолжил Занкевич. – Все вы достаточно отдохнули, набрались сил, и потому должны приступить к подготовке.
– Не желаем! – крикнул солдат Ткаченко.
– Довольно лить кровь за француза! – поддержал его солдат Волков.
Разговор из дружеского постепенно превращался во враждебный. Занкевич стал угрожать, что лишит солдат денежного и других видов довольствия. Драчёв присутствовал при этих переговорах в качестве одного из представителей 3-й бригады и в душе стоял на стороне возмущённых комитетчиков. Действительно, что нам делать в этой неблагодарной стране, где с презрением, а то и с ненавистью относятся к русским? Они только встречали с помпой, а когда мы защитили от немцев дорогу на Париж, быстро утратили интерес. Всё никак нам не могут простить, что сто с лишним лет назад прогнали Наполеона.
В его бригаде многие не разделяли точку зрения солдат первой бригады, которых называли презрительно «сажеедами» за то, что те работали в Москве и Самаре на вредном производстве.
– Всыпать этим сажеедам по первое число! Пусть не баламутят народ.
К тому же в 3-й бригаде служило много меньшевиков и эсеров, у которых имелись свои счёты с большевиками.
– Во время наступления на форт Бримон нас расстреляла французская артиллерия, – аргументировал доводы за возвращение в Россию комитетчик Волков. – Что это – ошибка или предательство, сейчас судить трудно. Все солдаты бригады знают, что полковник Иванов и подполковник Готуа были в то время на командном пункте артиллерии, но не приняли никаких мер, чтобы изменить прицел. Когда мы сменились с фронта, нас долгое время перегоняли из одних деревень в другие, не давали бань, не выдавали белья. По неизвестным нам причинам нас неоднократно пытались разоружить. Теперь, прибыв сюда, мы не успели еще разместиться, как нас уже называют ворами, грабителями, обвиняют в том, что мы обижаем французских граждан соседних общин…
Выслушав все разумные доводы, Занкевич разъярился и, назвав представителей солдатских комитетов мятежниками, заявил, что отделит тех, кто выступает за возвращение в Россию, от всех остальных.
– Прапорщик, – обратился генерал к своему адъютанту, высокому человеку с насмешливым взглядом и двумя солдатскими Георгиями на груди, – подготовьте приказ.
– Слушаюсь! – щёлкнул каблуками прапорщик, а стоявший рядом с Драчёвым унтер Великанов сообщил:
– Между прочим, это известный поэт Николай Гумилёв.
– Что же он на войне делает? – спросил кто-то.
– Воюет. Он и поэт, и вояка знаменитый.
– Сидел бы дома да стишки кропал.
– Небось за стихи кресты-то и имеет!
– Не знаете человека, а зря только языкалами блямкаете.
Занкевич и Рапп удалились, не добившись подчинения, и в Ля-Куртине началось брожение. В 1-й бригаде большинство стояло за возвращение на Родину, в 3-й большинство считало, что следует подчиняться начальству, а не бунтовать, иначе и их запишут в мятежники. В итоге, стали перебегать из одной бригаду в другую, и в 1-й увеличивалось количество бунтовщиков, а в 3-й стало ещё больше покорных.
Противостояние нарастало, усиливались слухи о том, что мятежников будут силой обезоруживать, и те в ответ требовали разоружить 3-ю бригаду. В начале августа в Ля-Куртин прибыли представители 2-й особой артиллерийской бригады, направлявшейся из России в Грецию, чтобы точно так же сражаться за точно таких же неблагодарных греков.
Артиллеристы принялись увещевать мятежников отказаться от требований и подчиниться Временному правительству, объявившему войну до победного конца. К тому времени в 1-й бригаде вместо комитетов был создан Совет солдатских депутатов из девяти человек во главе с унтер-офицером Глобой. Всех офицеров изгнали, а некоторых и побили за то, что они требовали прекратить восстание. В ответ Занкевич перевёл 3-ю бригаду в другой лагерь Курно, вблизи города Фельтен, расположенного в двадцати километрах к северу от Ля-Куртина. Тем самым отделили требующих возвращения в Россию от сторонников подчинения властям.
Старшего унтер-офицера Драчёва одолевал раздрай. С одной стороны, он понимал, что снова сражаться за неблагодарную Францию бессмысленно и глупо. Наш русский дурак вечно любит всех, кроме самого себя, готов броситься спасать каждого, кто, покуда не пришла беда, обзывал его грязным варваром, а когда беда миновала, вновь вспомнит сей оскорбительный термин. С другой стороны, Павел Иванович оставался до мозга костей служака, считающий, что судьба не зря назначает правителей и им следует подчиняться.
– Солдат – вечный слуга приказа, – говорил он всякий раз, если его уговаривали перебежать в восставшую бригаду.
Но теперь, когда его вместе с такими же, оставшимися верными своей 3-й бригаде, перевели в другой лагерь, становилось ясным, что против мятежников применят оружие. И если над ними произведут расправу руками французов, это ещё куда ни шло, а если пошлют исполнять роль палачей 3-ю бригаду и части 2-й артиллерийской?
– Мы по своим стрелять не будем! – приняв повелительную позу, заявил Драчёв прискакавшему прапорщику Гумилёву, когда тот объявил, что 1-я бригада получила ультиматум, требующий разоружения, но этому ультиматуму не подчиняется.
Гумилёв молчал, не зная, как сказать о самом страшном, и Павел Иванович продолжал:
– Говорят, что вы тот самый поэт Гумилёв. Разве можно представить, что Пушкин стал бы стрелять по декабристам на Сенатской площади? Скажите, стал бы?
– Нет, Пушкин не стал бы, – потупился адъютант Занкевича.
– А прочтите какое-нибудь своё стихотворение, пожалуйста, – попросил присутствовавший при разговоре повар Арбузов.
– Что ж… – поднял глаза поэт и офицер. – Охотно.
И он стал читать:
Та страна, что могла быть раем,Стала логовищем огня.Мы четвёртый день наступаем,Мы не ели четыре дня.Но не надо яства земногоВ этот страшный и светлый час,Оттого, что Господне словоЛучше хлеба питает нас.И залитые кровью неделиОслепительны и легки,Надо мною рвутся шрапнели,Птиц быстрей взлетают штыки.Я кричу, и мой голос дикий.Это медь ударяет в медь.Я, носитель мысли великой,Не могу, не могу умереть!Словно молоты грозовыеИли волны диких морей,Золотое сердце РоссииМерно бьётся в груди моей.И так сладко рядить Победу,Словно девушку, в жемчуга,Проходя по дымному следуОтступающего врага.– Хорошие стихи, – сказал Арбузов.
– Золотое сердце России… – задумчиво повторил строчку Драчёв. – Хорошо пишете, а служите не тем. Так вот, товарищ поэт, передайте вашему начальству, что мы по своим стрелять не намерены.
Но не все в лагере Курно разделяли решимость таких, как Павел Иванович, многие поддались агитации меньшевиков и эсеров, стоявших за насильственное разоружение куртинцев, и даже готовы были стрелять по своим братьям, крича, что такие позорят звание русского воина, а в России тянут народ за собой в пропасть.
Тучи продолжали сгущаться. Глоба от лица Совета решительно заявил, что оружие они сдавать не будут, готовы драться и лучше внять их требованиям и отправить 1-ю бригаду на Родину. А кто хочет и дальше проливать кровь за французов, могут оставаться.
В ответ Занкевич объявил мятежникам голодный рацион довольствия и окончательно лишил денежного довольствия, дабы они не могли покупать у местных торговцев. Чувствуя надвигающуюся беду, четыре сотни солдат и унтер-офицеров ушли из лагеря Ля-Куртин. Оставшиеся растянули над дверями своего Совета полотнище с лозунгами: «Долой империалистическую войну!» и «Возврат в Россию!». А над дверями комитета в Курно появилась противоположная надпись: «Война до победного конца!», причём почему-то на французском: «Guerre jusqu'au fin victorieuse!»
В середине августа Занкевич прислал мятежникам совершенно немыслимый приказ: «Солдатам лагеря Ля-Куртин. Приказываю сегодня же изъять и арестовать 100 человек ваших вожаков, заставивших вас встать на преступный и гибельный путь. Арестовать, кроме того, еще 1500 человек наиболее беспокойных, а потому нежелательных в ваших рядах элементов, вносящих разложение. Исполнение сего приказания я буду считать первым шагом признания Временного правительства и моих распоряжений». Прочитав его вслух, Глоба увидел, что все вокруг смеются, и сделал с приказом неприличный жест.
– Подтёрся! – пояснил один из куртинцев, присутствовавший при этом событии, перебежавший из Ля-Куртина в Курно со взволнованным рассказом о том, что творится в мятежном лагере.
Понимая, что впереди расправа, из десяти тысяч сажеедов тысяча сложила оружие и переместилась в расположение 3-й бригады. Но когда Занкевич предупредил курновцев о возможном применении ими оружия против куртинцев, те большинством голосов выразили несогласие.
Из Петрограда генерал Корнилов, будучи тогда главнокомандующим Вооружёнными силами России, по согласованию с временным правителем Керенским, прислал во Францию приказ применить оружие и создать военно-полевой суд для дальнейшей расправы над сажеедами.
К этому времени в Ля-Куртине от голода уже забивали лошадей, а Занкевич пустил слух, будто мятежники намереваются совершать грабительские нападения на окрестные селения, и жители бросились вывозить из домов всё ценное или даже и вовсе эвакуироваться.
2-я артиллерийская бригада, задержавшись во Франции, разместилась в лагере Оранж и в начале сентября получила приказ выступить на усмирение сажеедов. А в лагере Курно было объявлено, что все, кто согласится идти и стрелять в мятежников, после усмирительной акции будут в качестве награды отправлены в Россию. Для пяти карательных батальонов Занкевич придумал красивое название: «батальоны чести»!
– Братцы! – увещевал своих сослуживцев старший унтер Драчёв. – Вы не в батальоны чести идёте, а в батальоны бесчестия! Покроете себя на всю жизнь позором.
Кто-то прислушивался к нему, а кто-то нет. Поручик Урвачёв артистично убеждал в необходимости подавления мятежа:
– Ох, дураков у нас немало на Руси. Все это больше мелкота людская, сажееды с фабрик, народ нетвердый ни башкою, ни душой. Так им без всякого труда парижский большевик мозги на сторону свернул. Одна беда, что у начальства нового ни смелости, ни ума не достает. Нам приказать бы – озорникам по ряжке вдарить, слегка покровянить патреты. Ей-ей бы сразу все пришло в порядок. А то ведь грех какой, позор во Франции, да и на всю Россию!
В итоге из десяти тысяч сажеедов в пять карательных батальонов записалось по восемьсот человек в каждый. Командовал всеми грузин полковник Георгий Готуа. 10 сентября лагерь Ля-Куртин был окружён карательными батальонами 3-й бригады, 2-й артиллерийской бригадой и французскими войсками. На следующий день, когда в лагере проходил самодеятельный концерт, раздались первые выстрелы из ружей и пулемётов, но пока только предупредительные, никого не убило и не ранило. Затем снова прошли безрезультатные переговоры, и 15 сентября лагерь подвергся уже более сердитому обстрелу. А на другой день заговорили пушки…
Эти дни запомнились Павлу Ивановичу как одни из самых страшных в жизни. Слухи приходили то ужасающие, то утешительные. То говорили, будто весь Ля-Куртин снесён с лица земли артиллерийскими орудиями и погибло несколько тысяч мятежников. То поступали сведения противоположные, будто после первых залпов пушек сажееды сложили оружие и сдались, погибло человек десять, не больше, раненых не более двадцати.
Первое будоражило: погибли, но не сдались! Хотели в Россию земную, а отправились в Россию небесную. Второе успокаивало: слава богу, обошлось без больших жертв. Но при этом как-то тоскливо на душе: испугались, не захотели идти до конца…
Ещё в лагере Курно появилось большое количество худых и высоких негров, какие-то сенегальцы на полпути из Марселя на фронт, они сновали повсюду и постоянно смеялись, скаля немыслимо белоснежные зубы. И кто-то из наших, нисколько не шутя, предположил, что их прислали доедать убитых сажеедов. Вот, мол, от этого-то они и радуются, предвкушая свежую человечинку. И хотя подобное, конечно же, бред собачий, в затуманенном сознании тревожная мысль билась: а вдруг возможно? Кто мог ещё недавно подумать, что в России не станет царей? Это казалось немыслимым, а вот, пожалуйста, случилось. И может быть, вовсе порядок вещей на Земле нарушился, и негры будут впиваться своими крепкими зубищами в русскую плоть! И когда сенегальцы ушли из Курно, думалось: неужто отправились в Ля-Куртин людоедствовать?
В конце сентября так называемые батальоны чести вернулись в лагерь Курно, выглядели они помятыми, но не от сражений, а от великой пьянки, которую им организовали победители. Они наперебой рассказывали, что всё обошлось легко, потерь с обеих сторон мало, а тот самый артистичный оратор поручик Урвачёв, выступая на митинге, со смехом описывал события:
– Я же говорил, что сажееды – мелкота людская. Народ нетвердый ни башкою, ни душой. Красными знамями всюду разукрасились и думали, мы спугаемся. А как только мы им по ряжке вдарили, сразу же осели на корточки, башки свои ручками обхватили и обоссыкались. Пошли сдаваться. Только последние человек сто для форсу ещё отстреливались, но и то скоро лапки кверху подняли. Ихний зачинщик по фамилии Глоба последним сдался. И сам как есть глоба – длинный, что твой шест, придурок. Сажееды!
– А сколько их там погибло-то?
– Да человек пятнадцать. Потому что быстро сдаваться стали, как только им патреты покровянили.
– А прапорщик Гумилёв что там делал? – спросил Павел Иванович.
– А ничего, – ответил Урвачёв. – Генерал Занкевич поменял адъютанта, у него теперича поручик Балбашевский, герой-прегерой. Лично вёл против мятежников, сам двоих застрелил.
– А ты-то скольких сам убил? – спросил кто-то.
– Я-то? Я, братцы, шашкой махал. Скольких уложил, не могу сказать точно.
– Так как же тогда получается? – спросил Драчёв. – Если всего человек пятнадцать их погибло, двоих застрелил Балбашевский, а остальных ты шашкой порубил? Ну и гад же ты!
– Сколько всего там погибло, отвечай! – возмутились курновцы.
– Да идите вы к чёрту! – разъярился Урвачёв, но тут его схватили за горло:
– Отвечай, стерва!
– Да наврал я, братцы, ни одного… – захрипел глупый хвастун.
Его отпустили, едва не задушив, так что он ещё долго откашливался.
Хотелось верить, что немного там погибло во время карательной акции. И как-то легче на душе стало, что хороший поэт Гумилёв не участвовал лично в расправе, поскольку больше не служил адъютантом у генерала Занкевича, палача Ля-Куртина.
Уж больно запало в душу Павла Ивановича про золотое сердце России!
Глава четвёртая
Красная армия всех сильней
Звание генерал-майора интендантской службы Драчёв получил за год до того, как над Родиной закружили крылья чёрные. А в тот самый день, когда враг стал топтать поля её просторные, его назначили руководить интендантской службой Юго-Западного фронта. И отправился он в штаб генерал-полковника Кирпоноса, чтобы вместе с ним отступать на восток под чугунной германской мощью после того, как в танковом сражении под Дубно – Луцком – Бродами наши потеряли в десять раз больше танков и прочей бронетехники, чем оккупанты.
В июле–августе интендантское управление располагалось к востоку от Киева в Броварах. Здесь, работая по восемнадцать – двадцать часов в сутки и постоянно недосыпая, Драчёв обеспечивал снабжение наших войск в сражении под Уманью, чудовищной катастрофе, во время которой немцы нанесли сокрушительное поражение и только в плен взяли полмиллиона солдат и офицеров! Таким же провалом закончилась и оборона Киева, 19 сентября в столицу Древней Руси вошли немцы, интендантское управление срочно переместилось на сто километров к востоку в Прилуки, четыре армии и штаб фронта оказались в окружении. Командующий Юго-Западным фронтом Кирпонос и начальник штаба Тупиков погибли, героически сражаясь. Две недели второй половины сентября управление располагалось в Ахтырке между Полтавой и Харьковом.
Драчёв выходил из окружения вместе с начальником оперативного управления генерал-майором Баграмяном, с которым подружился ещё с начала войны под Дубно. Как и с командующим ВВС Юго-Западного направления генералом авиации Фалалеевым.
В первую неделю октября интендантское управление Юго-Западного фронта оказалось за Харьковом в Чугуеве, и уже оттуда Драчёва выдернули в Москву.
Как сильно билось сердце, жаждущее увидеть своих дорогих – жену Марусю и двух дочек! И вот, наконец, Чистые пруды, ставший уже родным Потаповский переулок, дом 9/11…
До революции он назывался Большим Успенским в честь барочного храма Успения Богородицы, построенного крепостным архитектором Петром Потаповым ещё при Петре I. При советской власти переулок переименовали в Потаповский, а в 1928 году на углу Потаповского переулка и Покровки по проекту архитектора Константина Аполлонова построили комплекс жилых зданий кооператива «Военный строитель». Дом в стиле конструктивизма, снаружи ничем не примечательный, даже можно сказать унылый, но квартиры добротные, удобные, и селились здесь люди заметные, не абы кто. Впрочем, уводили этих заметных людей незаметно, и многих увели навсегда в эпоху всевластия Ягоды и Ежова. И освобождались квартиры, освобождались…
Хорошо, что семья Драчёвых вселилась в одну из освободившихся квартир во времена иные, когда Лаврентий Берия кровавой карусели своих предшественников сильно сбавил обороты. И уже спокойнее спали обитатели дома по ночам.
Драчёв нажал на звонок. Только бы их ещё не эвакуировали! Массовой эвакуации населения столицы ещё не объявляли, но семьи руководящего состава вооружённых сил уже потихоньку уезжали, о чём Мария сообщила ему в последнем телефонном разговоре, когда он звонил из Чугуева.
В квартире тупо сидела тишина. Он ещё раз нажал на звонок и держал долго, секунд пятнадцать. Тишина даже не подумала пошевелиться. Подождав немного, он сердито звякнул в последний раз и стал доставать ключи. Коробка с тортом «Наполеон» вмиг стала тяжёлой. Он купил торт по пути в «Национале», где ещё продавалось эдакое, поскольку там жили зарубежные лидеры антифашистского движения.
Пустота квартиры встретила его холодно и недружелюбно. На рамке парадного зеркала болталась записка красным карандашом: «Если ты вдруг приехал, нас эвакуировали сегодня по личному распоряжению Хрулёва. Ищи нас в Куйбышеве. М. и девочки». И дата. Вчерашняя! Ему всего одного дня не хватило, чтобы увидеться с ними. Опять вмешалась противная ирония судьбы, какой подлец только придумал её!
Проклятый сорок первый! Миллионы людей несчастливы. Те, кто не лежит в земле сырой, оплакивают погибших. Миллионы людей в разлуке с любимыми, ненаглядными, самыми родными во Вселенной.
С июня Павел Иванович не виделся с женой и дочками, четыре месяца, никогда ещё не бывало столь долгой разлуки. И угораздило же их именно вчера эвакуироваться!
Он стал ходить по квартире и чисто по интендантской привычке инспектировать, что осталось из имущества. За годы его работы в сфере снабжения не очень-то много они нажили. Зная, что по пятам за работниками его службы въедливой старухой ходит недобрая слава, он старался жить скромно, не покупать лишних вещей, и бедная жена то и дело, и чаще всего незаслуженно, слышала от него:
– Ты что, барахольщица? Хочешь, чтобы о нас говорили?
Бывало даже от премий отказывался Павел Иванович, лишь бы не заподозрили, будто он нечист на руку. И тогда Мария Павловна не то с восхищением, не то с упрёком говорила ему:
– Ну ты, Паша, индивидуум!
А младшая дочка Гелечка с усмешкой спрашивала:
– Он что из Индии у нас?
– Почему это я из Индии?
– Так мама же сказала, что ты индивидуй.
Старший унтер-офицер Драчёв прибыл из Франции в Петроград осенью 1917 года, вскоре после свершения Великой октябрьской социалистической революции, и в середине ноября оказался в Перми в 123-м запасном пехотном полку, где его как наилучшего грамотея определили старшим писарем.
Власть в Перми принадлежала эсерам и меньшевикам, а Павел Иванович ещё во Франции определился: он – с большевиками. Недоумевал и злился, что местные большевики мирятся с так называемым умеренно-социалистическим порядком.
Всё внезапно перевернулось, когда объединившиеся в банду солдаты взломали пивной склад водочных королей Зауралья Поклевских-Козелл и устроили общегородскую вакханалию. Присоединившиеся к ним во множестве другие солдаты грабили пивные и винные склады и магазины, спиртное лилось рекой, а главное – вооружённые отряды меньшевиков и эсеров братались с пирующими, тоже грабили и пьянствовали. Обпившиеся мародёры шатались по городу, стреляя куда попало, нечаянно ранили и убили несколько ни в чём не повинных горожан. Неведомо, сколько бы ещё продолжалась свистопляска, если бы офицеры и студенты университета не составили конный отряд и не разогнали пьяных шаромыжников. В отряде находился и герой Шампани и Арденн старший унтер Павел Драчёв. Выступая на огромном собрании по итогам разгона мародёров, он сказал:
– Нам не нужна умеренная власть. Нам нужна власть, действующая на насильников не плакатами и призывами, а оружием! Необходимо немедленно организовать отряды самоохраны по всем кварталам города.
Созданная квартальная самоохрана целый месяц обеспечивала в Перми порядок. В декабре через город проходил большой отряд моряков Балтфлота, направлявшийся на фронт против генерал Дутова. Матросы помогли местным красногвардейцам разоружить эсеров и меньшевиков и установить, наконец, большевистскую власть. При голосовании в Учредительное собрание все запасные пермские полки безоговорочно поддержали большевиков. А среди внесённых в списки числился и старший писарь 123-го полка Драчёв.
Однако в окончательный избирательный бюллетень опять просочилось много эсеров, а Павел Иванович туда не попал. Огорчался, но знакомые большевики, с которыми он дружил всё больше, успокоили его:
– Не вешай нос, писарь, ходят слухи, что Ленин учредилку не допустит. Иначе зря мы революцию делали – опять власть меж собой поделят эсеришки да меньшевики.
Смешное слово мгновенно утешило – не возвышенное Учредительное собрание, а какая-то там мелкая учредилка. К концу года большевики выступили против лозунга «Вся власть Учредительному собранию», под которым скрывалось «Долой Советы!». А в январе они и вовсе разогнали учредилку, применив силу, и окончательно показали, кто сейчас в России хозяин. По всей стране разлетелась фраза матроса Железнякова «Караул устал!», которую он произнес, закрывая последнее заседание.
К этому времени в Перми вся власть уже перешла к Советам. Павел Иванович присутствовал в городском театре на губернском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов, где и была провозглашена победа советской власти. В отличие от Москвы, Петрограда и многих других городов, в Перми всё прошло без стрельбы и кровопролития.
И наступил мир…
Времяисчисление перешло на новый стиль, и свой двадцать первый день рождения Павел Драчёв впервые отмечал не шестнадцатого, а двадцать девятого января. В Бресте советская делегация подписала договор, означавший выход России из империалистической войны. Где-то на Дону собиралась Добровольческая армия, но это не казалось чем-то устрашающим. Что могут тысячи обиженных офицеров против миллионной массы трудящихся, готовых с оружием в руках защищать свою власть? И демобилизованный старший унтер-офицер подался в родную Осу, где его радостно встречали отец с матерью, братья и сёстры.