Пир победителей

Глава шестая

Великий комбинатор

В тот же день Павел Иванович отправился в бывшее здание Александровского юнкерского училища, где теперь располагался Генштаб и некоторые другие важные учреждения. Здесь он предстал пред ясными очами и начальника Главного управления тыла Красной армии, заместителя наркома обороны – генерал-полковника Хрулёва.

– Рад видеть вас в добром здравии, – крепко пожал ему руку Андрей Васильевич. – Хорошо, что вы всё-таки выбрались из страшного котла. А я как раз вчера ваших милых отправил в город на Волге.

– Я так понимаю, чтобы не отвлекали меня?

– Чётко мыслите. Присаживайтесь, есть большой разговор. О вас только самые лестные отзывы. На фоне наших досаднейших поражений только ваша интендантская служба на юго-западном направлении выглядела достойно.

– Достойно… – вздохнул в ответ Павел Иванович. – Какие потери, товарищ генерал-полковник, какие потери! Как можно было расположить склады вблизи границы! Я знаю, вы выступали против, и не стану называть имена тех, кто вас не послушал. В Тарнополе восемьсот одиннадцатый, в Ровно триста девяносто девятый… Ещё бы во Львове и Бресте разместили… И всё из-за примитивно понятой наступательной доктрины! Преступное неверие, что Германия нападёт на нас. Огромное количество тёплых вещей при отступлении невозможно было спасти, пришлось сжигать. А потом ещё и в Житомире та же картина. Хорошо хоть, что из киевско-овручевского сто шестьдесят пятого склада удалось полностью эвакуировать в тыл без потерь.

– Да уж… – поёжился Хрулёв.

– Благо, что удалось организовать через местные органы власти и военпредовский аппарат получение всей необходимой продукции от местных предприятий. Худо-бедно стали поступать от них обмундирование, обувь, предметы снаряжения, кожевенные и метражные материалы и прочее. Многие украинские товарищи не очень-то старались. Западенцы вообще едва ли не в открытую ждали немцев, на лицах – усмешечки. Лишь харьковчане молодцы: вещевого имущества на одиннадцать миллионов рублей, обозно-хозяйственно почти на полтора миллиона, разного имущества на миллион. Удалось удовлетворить хоть минимальные потребности войск.

– Это всё вы организовали, я знаю, честь и хвала.

– Да дело не в чести и хвале, – спокойно, но с тоской продолжал Драчёв. – Вот здесь болит, – он ткнул себя в грудь. – Башка лопается. Простите за просторечное слово. Сейчас два основных склада оборудованы в Белгороде и Валуйках, но ведь и оттуда придётся отступать.

– Кто дал такие сведения?

– И без сведений понятно. Недооценили немца, вот что я вам скажу. Шапками закидали, так теперь на зиму нет шапок, – позволил себе грустный каламбур генерал-майор.

– О том и речь. А где и как восполнять? У вас есть соображения?

– Есть, товарищ генерал-полковник. У меня остались прочные связи с Монголией. Готов в сжатые сроки договориться с монгольскими товарищами о поставках мяса и тёплой одежды. Лично свяжусь с товарищем Чойбалсаном. Хорошо знаком с ним по тридцатым годам. Он во всём помогал мне тогда.

– Неожиданно! – с удивлением усмехнулся Хрулёв. – А ведь вы дело говорите. Вижу, что я не случайно на вас нацелился. Редко у кого есть такая жилка. Слыхали, как вас называют?

– Как?

– Повелеваныч.

– Да это меня ещё с молодости так именуют, – вскинул брови Драчёв. – Ещё до Германской, когда я в чайной конторе «Губкин и Кузнецов» служил конторщиком.

– И это правильно, – улыбался Хрулёв. – Завтра я записан к Верховному. Буду подавать на вас рапорт о назначении заместителем у Давыдова. Там место свободно в связи с обстоятельствами несоответствия. Не возражаете?

– Генерал-майор не имеет права возражать генерал-полковнику, – с достоинством ответил Драчёв. – Но я рад. С Петром Даниловичем давно знаком, он ведь был у меня начальником в харьковской Академии. Кстати, я слышал, вас товарищ Сталин тоже наградил говорящим прозвищем?

– Наградил, – смешно надулся Андрей Васильевич. – С Остапом Бендером меня сравнил. – И засмеялся.

После своего назначения, состоявшегося в августе, Хрулёв в тяжелейших обстоятельствах отступления на всех фронтах проявил столько изобретательности и смекалки, что Сталин стал называть его великим комбинатором.

– Хорошие книги написали Ильф и Петров, коли сам Иосиф Виссарионович из них выщипывает, – улыбнулся Повелеваныч.

– Я и сам не раз перечитывал «Двенадцать стульев» и «Золотого телёнка». Жаль, что Ильф рано помер. А Петров молодец какой! С первых дней войны служит фронтовым корреспондентом. В самые опасные точки не боится летать.

– Знаю, виделся с ним в августе под Киевом.

– А главное, не зря его в своё время в Америку посылали, он там такие контакты наладил, что все его фронтовые заметки выходят у нас, а чуть ли не на следующий день там, у американцев.

– Замечательный человек, – кивнул Драчёв.

– М-да… – задумчиво произнёс Великий комбинатор. – Скажите, как вы оцениваете нынешнее состояние интендантской службы?

– Полагаю, в точности так же, как вы, – ответил Повелеваныч.

– То есть плачевно.

– Именно это слово больше всего подходит. За три месяца небывалого отступления мы не только потеряли колоссальные человеческие ресурсы, но и оставили врагу огромное количество неприкосновенного запаса, а главное – тёплой одежды, которую бросали за ненадобностью. Я сколько мог, столько успел эвакуировать. Но я не бог.

– Я знаю цифры эвакуированного вами. Потому доверяю вам, как богу. Или, по меньшей мере, как самому себе. А я могу, положа руку на сердце, сказать, что если у нас на фронтах и срывались боевые операции, то ни разу по причине необеспеченности войск вещевым и пищевым довольствием. Но, увы… – Хрулёв тяжело вздохнул, прошёлся по своему кабинету и продолжил: – К началу войны Красная армия была обеспечена шинелями на сто пятьдесят три процента. Сейчас – едва ли на шестьдесят. Гимнастёрками – на сто восемьдесят процентов, сейчас – на восемьдесят. Шароварами – на сто сорок девять, сейчас – на семьдесят пять. Примерно такие же цифры в сопоставлении по обуви, нательным рубахам, кальсонам, вещмешкам, котелкам… И только по поясным ремням почему-то показатели положительные. Я ещё так и не уяснил почему.

– Потому что удалось полностью вывезти их запасы с Западной Украины, – сказал Драчёв.

– Вот видите, вы больше моего знаете.

– Простите, товарищ генерал-полковник.

– За что, чудак-человек? – махнул рукой Хрулёв и продолжил: – Перед Управлением вещевого снабжения стоит задача как можно быстрее и больше восполнить нехватку вещей, а перед Управлением обозно-вещевого снабжения – вовремя доставить их войскам.

– Сейчас Упрвещснабом руководит Кутузов…

– В том-то и дело, что руководит… Нет, Никифор Иванович превосходный специалист. И человек прекрасный. Но как-то немного…

– Не дотягивает?

– Немного. Но как бы нам этот Кутузов снова Москву не сдал. Шучу конечно. За него заступается лично Ворошилов, в Гражданскую Никифор Иванович великолепно воевал. Но для Главного управления не вполне, знаете ли… Рано или поздно я уговорю Сталина сменить его. Есть у вас кто на примете?

– Есть, – сразу же ответил Павел Иванович. – Он сейчас зам начальника Финансового управления Наркомата обороны. Но я бы взял его к нам. Я с ним давно знаком.

– Кто такой? Напомните.

– Карпинский Николай Николаевич.

– А, знаю его. Кажется, толковый мужик. Сейчас от нас требуется тщательно перепроверить всё обмундирование в его применении к новым условиям войны. Одно дело то, как мы проверяли его до немца, другое – после того, как с немцем этим столкнулись. Что лучше у них, что у нас. Только тебе могу всё это доверить. И вопрос с касками надо решить.

– А что с касками?

– Это к замначальнику вещевого управления Тармосину. Филипп Григорьевич. Толковый сотрудник.

Глава седьмая

Каски-касочки

И первым делом Павел Иванович отправился знакомиться с полковником Тармосиным.

– Здравствуйте, товарищ генерал-майор, – вытянулся перед ним в струнку Тармосин. – Андрей Васильевич предупредил меня о вас и о вашем будущем назначении.

– Возможном будущем назначении, – поправил Драчёв.

– Слово «возможное» можете опустить, – улыбнулся полковник. – Для Хрулёва невозможного нет. Слыхали, как его Сталин называет?

– Слыхал.

Решив несколько других вопросов, Драчёв спросил про каски.

– Да уж, каски-касочки… – нахмурился Филипп Григорьевич.

Вообще-то, каски-касочки появились в армиях мира, как известно, очень давно, и назывались они у греков «кранос», у римлян – «галея», у немцев – «хельм», у русских – «шлем», а вот французы называли шлем каской, от испанского «casco», что значит «череп», и так это слово перекочевало к нам, потому что с полей Империалистической войны на поля Гражданской перелетели французские каски Адриана. Наши солдаты называли их адрианками. Стальной шлем толщиной меньше миллиметра, весом меньше килограмма, кожаный подшлемник, подбородочный ремень из лошадиной кожи. Спереди – сильно выступающий козырёк, заточенный по краям, и в рукопашном бою, потеряв всё оружие, боец мог схватить каску за подшлемник и бить врага этим стальным козырьком. На макушке – вентиляционное отверстие, накрытое стальным гребнем, заодно усиливающим прочность всей конструкции.

Каски Адриана, названные так в честь их разработчика генерала Огюста Луи Адриана, появились весной 1915 года, а к сентябрю уже вся французская армия была ими обеспечена. Прибыв во Францию, Драчёв тоже получил такую, с фронтальной эмблемой в виде пылающей шаровидной бомбы, на которой начертано RF, и не расставался с нею, хотя многие к адрианке относились наплевательски – от падающих сверху кусков земли или камней защищает, а от пуль нет.

В адрианке он и в Россию возвратился как раз вскоре после Великой Октябрьской революции. И в Гражданскую старался не бросать боевую подругу. Царь Николай адрианок заказал у Франции миллион, но успел закупить всего триста тысяч, поэтому и у белых, и у красных они вскоре считались дефицитом. Изначальный синий цвет французские каски потеряли, будучи закрашиваемы в болотный или в цвет хаки, как его стали называть на английский манер, от индийского слова, означающего «пыльный». Да и буквы RF улетели в прошлое, вместо них белогвардейцы лепили жестяного двуглавого орла, а красноармейцы – жестяную пятиконечную звезду. Взятая же в матерчатый чехол, тоже цвета хаки, каска Адриана напоминала элегантную будёновку. Год от года адрианок становилось всё меньше и меньше, а в конце тридцатых они и вовсе исчезли из красноармейского обихода, ушли пылиться на антресоли, в шкафы, в чуланы… Да, и конечно же достались пожарным.

К тому времени в Красной армии появились новые каски. Сначала – заимствованный у белых так называемый русский шлем на основе адрианки, но с добавлением никеля, на полмиллиметра толще и на полкилограмма тяжелее, с усовершенствованным подшлемником, который отныне стали называть подтулейным устройством, или, проще, – подтулейкой. Каска М–17, или «Сольберг», названная так по финскому заводу, где она производилась, защищала от камней и осколков, но оставалась уязвима для пуль.

В 1929 году адрианка получила дальнейшее развитие, появился «колокольчик» – экспериментальный шлем М–19. Но он оказался сложным в производстве и дальше войсковых учений под Бобруйском никуда не шагнул. И лишь через семь лет в нашу доблестную Красную армию поступил надёжный шлем СШ–36. Его лично проверил на прочность легендарный Будённый. Он хвастался, что его шашка рассечёт пополам любую каску, но, когда начал рубить, шашка только отскакивала, а шлем оставался невредим.

– Етить-колотить! – удивился Михаил Семёнович и, глянув на Драчёва, узнал его: – Батюшки святы! Умственный деятель? Это ты, что ли?

– Так точно.

Двенадцать лет назад они познакомились в Новосибирске, куда Будённый приезжал инспектировать кавалерию.

– Перебрался из Сибири-то?

– Есть такое дело. Понадобился тут.

– Вот смотри, умственный деятель, вот тут советую расширить покатые боковые края, дабы при ударе шашка отскакивала в сторону.

Совет легендарного командарма учли.

Вес – чуть больше килограмма, толщина стали – чуть больше миллиметра. Каска получилась чем-то средним между адрианкой, колокольчиком и немецким штальхельмом. Производство наладили на Лысьвенском металлургическом заводе, и новорожденная, естественно, получила прозвище «лысьвенка».

Впервые она пошла в бой не у нас, а в Испании, её посылали отрядам республиканцев. А потом – в сражениях на озере Хасан и на реке Халкин-Гол, которые называли второй русско-японской войной.

Драчёв с 1936 года – в Монголии, где через три года после его появления там развернулись широкомасштабные боевые действия, а он сам оказался в должности помощника командира 57-го особого корпуса по материальному снабжению. Части этого корпуса были развёрнуты в Монголии ещё с 1938 года, сначала командовал Конев, потом – Фекленко, а с лета 1939 года – Жуков. Но в помощники к Жукову Драчёв не попал, поскольку они разругались, и Павла Ивановича перевели в Харьков преподавать в академии.

В результате трехмесячных боёв вторая русско-японская оказалась успешнее, чем первая, Квантунская армия потерпела поражение и была изгнана за пределы Монголии.

– Теперь я понял, как монголы пошли на Русь, – однажды пошутил Павел Иванович. – Их отсюда ветром сдуло и на нас понесло.

Если спросить, когда в Монголии не бывает ветров, ответ получите однозначный: никогда. Летом их много, осенью – больше, зимой – ещё больше, а весной вся жизнь превращается в борьбу с ветром. Весна 1939 года затянулась, и в мае оставалось так же ветрено, как в марте и апреле. Ветры табунами носились взад-вперёд, и Драчёв не раз припомнил совет легендарного полководца расширить поля у лысьвенок. Смейтесь – не смейтесь, но эти широкие поля создавали эффект паруса, мешая солдатам передвигаться. Незастёгнутые на ремешок каски ветер срывал с головы, а застёгнутые тянул то в одну, то в другую сторону. К тому же и козырёк, выдвинутый вперёд, мешал обзору. Да и защитные характеристики стоило улучшить.

Обо всём этом Павел Иванович, уволенный Жуковым, по возвращении из Монголии, писал в пространной докладной о достоинствах и недостатках снабжения и экипировки Красной армии после битвы на Халкин-Голе. По итогам его доклада и донесений других специалистов осенью разработали новый шлем. Его предполагалось пустить в производство в новом году, в связи с чем и назвали СШ–40, то бишь стальной шлем образца 1940 года. Но началась Вторая мировая война, в которую СССР вступил 30 ноября на финских рубежах, и сроки выпуска нового шлема ускорили.

Новый шлем, как и предыдущий, разрабатывался в ЦИМе – Центральном институте металлов под руководством начальника лаборатории тонкой брони Михаила Ивановича Корюкова, который убрал широкие поля, уменьшил козырёк и использовал новую сталь 36СГН, прочнее предыдущей. Драчёв в это время работал старшим преподавателем кафедры снабжения и войскового хозяйства военно-хозяйственной академии РККА. Но будучи заинтересован в том, как выполняются его советы, лично присутствовал при испытаниях новой каски на Щуровском подмосковном полигоне. Главным снова выступал Будённый, уже в должности заместителя наркома обороны.

Увидев новый шлем, Семён Михайлович обиделся:

– Убрали поля?

– Так точно, – ответил Корюков. – Вот, по рекомендации дивинтенданта Драчёва.

– На сильных ветрах широкие поля выступают в роли паруса, – отрапортовал Павел Иванович обернувшемуся в его сторону легендарному маршалу. – Лично наблюдал в степях Монголии.

Он произнёс это настолько убедительно, что обида тотчас слетела с лица Семёна Михайловича, и Будённый приступил к испытаниям. Он стрелял в каску из нагана. Сначала – с двадцати пяти метров, хоть бы что. Затем подошёл на десять метров – пули рикошетили, шлем подскакивал, но оставался невредим.

– Семён Михайлович! – взмолился Михаил Иванович. – По вам отрекошетит!

– А вы нам нужны! – строго добавил Драчёв. Будённый снова посмотрел на него и послушался, прекратил стрельбу.

– Молодцы, ребята, – сказал он, пряча наган в кобуру. – Хорошо сработали. Теперь я за башку нашего солдата спокоен.

И вот теперь, придя к замначальнику вещевого управления Тармосину, Драчёв принялся изучать все донесения, касающиеся необходимости нового усовершенствования каски СШ–40.

– Пока доказано, что наша каска лучше, чем немецкая М–40, – говорил Тармосин. – Однако, откуда ни возьмись, встала новая проблема. Наша СШ–40 производится из стали 36–СГН, имеющей обозначение И–1.

– Углеродистая кремний-марганцево-никелевая сталь, – блеснул познаниями Драчёв. – Лучше её не придумать, насколько мне известно.

– Так-то так, – вздохнул полковник. – Но И–1 нуждается в дорогих и дефицитных легирующих добавках, а их, зараза, у нас всё меньше и меньше, скоро вообще не останется. Нужно искать замену.

– Да уж, попали мы в этот проклятый сорок первый год, – чуть не простонал генерал-майор. – Куда ни сунься, сплошные проблемы. Что ж, будем их решать.

Глава восьмая

По садам и по бульварам растекается Москва

На другой день 7 октября Хрулёв и впрямь встретился в Кремле со Сталиным, беседа продолжалась целых полтора часа, во время неё главный по тылу горячо рекомендовал Драчёва, и Верховный главнокомандующий дал положительный ответ. Добавил:

– Драчёв? Известна мне эта фамилия. Я с ним как-то беседовал в Новосибирске в январе двадцать восьмого. Помню, он хорошо мне тогда ответил. Он тогда был начальником СибВО по снабжению. А если все ваши восторги по поводу этого Драчёва окажутся не пустым звуком, я бы посоветовал со временем заменить им и Давыдова, который, на мой взгляд, справляется со своими обязанностями не на сто процентов.

Павел Иванович в эти дни уже вовсю приступил к своим обязанностям. Главный интендант Давыдов принял его у себя в кабинете как родного, и Драчёв понял, что он сильно на него рассчитывает. Пётр Данилович, не дожидаясь указа о назначении, сразу же освободил для него кабинет предшественника. До квартиры в Потаповском от Красной площади недалеко, но Драчёв попросил выдать ему постельное бельё, дабы иметь возможность ночевать здесь же, в кабинете, на большом кожаном диване.

Фактическое назначение его произошло накануне самого тяжёлого дня в истории обороны Москвы. 12 октября пала Калуга, через два дня, как раз в день его официального утверждения в должности, немцы вошли в Боровск, от которого до стен Кремля сто километров. Даже во Франции наш экспедиционный корпус не пустил гуннов к Парижу дальше, чем на сто пятьдесят.

Слухи о том, что Москву до конца октября сдадут, становились всё назойливее, да и без них очевидно: предприятия одно за другим закрывались, рабочих увольняли, выдавая зарплату на месяц вперёд, распущены суды, из тюрем увозили заключённых.

– Слыхала, всех, кто на Лубянке томился, ликвидировали, – сердито намывая пол, бурчала баба Дора, уборщица шестидесяти пяти лет, строгого нрава которой побаивались многие, включая даже Повелеваныча. Бывало, он сам зайдёт к кому-нибудь в кабинет, увидит беспорядок на столе и само собой скажется:

– Баба Дора увидит, не помилует.

Гроза всего Управления, баба Дора чистоту наводила утром, днём и вечером. Звали её важно – Дорофея Леонидовна Бабочкина, происходила она из потомственных представителей дореволюционной прислуги, служивших чуть ли не у членов августейшей семьи, а потому на всех нынешних глядела свысока и нисколько не боялась высказываний.

– Наше-то ведомство когда засверкает пятками? Голубчик Павел Иваныч, когда мы-то собираемся драпать, спрашиваю.

– Не знаю, матушка, ох не знаю, – отвечал Драчёв, сразу придумавший для неё эдакое обращение, и оно бабе Доре пришлось по душе, она как-то всех считала своими детьми, причём непутёвыми. – Моя фамилия Драчёв, а не Драпачёв.

– Это ж надо так немца до Москвы допустить! – кряхтела Бабочкина, старательно наводя чистоту в его кабинете. – Царь Николай и то… А говорят, слабый, безвольный… Будь моя воля, я бы немца ещё под Киевом…

– И коня бы на скаку остановила, и в горящую избу вошла.

– При чём здесь это?

– А при том, матушка, что немец нынче не тот, как при царе Николае. Гораздо сильнее. И Гитлер не такой дурак, как его в карикатурах изображают.

– Да уж наверное, – соглашалась грозная уборщица. – Но уж больно страхолюдный. Пошла вчера в магазин, а магазины закрываются один за другим. В иных покупателям бесплатно раздают товары, понятное дело – всё вывезти невозможно. К магазинам длиннющие очереди, в очередях давка, там и сям драки, куда ни сунься, всюду бабы визжат, ровно их режут… До чего народ остервенел, стыдно порой и смотреть. Как думаешь, генерал Павел Иванович, сдадут Москву? Ладно, не отвечай, это, скорей всего, секретная информация.

15 октября Давыдов вызвал к себе Драчёва и зачитал ему копию документа: «Государственный Комитет Обороны… Постановление № 801 „Об эвакуации столицы СССР Москвы“»… «Ввиду неблагополучного положения в районе Можайской оборонительной линии Государственный Комитет Обороны постановил: 1. Поручить т. Молотову заявить иностранным миссиям, чтобы они сегодня же эвакуировались в г. Куйбышев (НКПС – т. Каганович обеспечивает своевременную подачу составов для миссий, а НКВД – т. Берия организует их охрану). 2. Сегодня же эвакуировать Президиум Верховного Совета, а также правительство во главе с заместителем председателя СНК т. Молотовым (т. Сталин эвакуируется завтра или позднее, смотря по обстановке). 3. Немедля эвакуироваться органам Наркомата обороны в г. Куйбышев, а основной группе Генштаба – в Арзамас. 4. В случае появления войск противника у ворот Москвы поручить НКВД – т. Берия и т. Щербакову произвести взрыв предприятий, складов и учреждений, которые нельзя будет эвакуировать, а также все электрооборудование метро (исключая водопровод и канализацию)».