Хранительница

В конце концов Амалия осторожно придвинулась и положила голову ему на плечо, отчего Дормиэль на мгновение перестал дышать. Его рука медленно легла поверх одеяла ей на талию, чуть крепче притягивая к себе. Амалия сонно улыбнулась, даже не подумав отстраниться. Через несколько минут её дыхание выровнялось, а Дормиэль ещё долго смотрел на огонь, чувствуя у плеча тепло её щеки. Когда Амалия во сне придвинулась ближе и сжала пальцами край его одежды, он окончательно понял, что этой ночью уже никуда от неё не уйдёт.

Утром Амалия проснулась с ощущением, будто её переехала телега, а потом вернулась и переехала ещё раз — для надёжности. Бёдра горели, спина затекла, а каждая мышца возмущённо протестовала против самой идеи движения.

— Доброе утро, — сказал Дормиэль, сидевший у костра и помешивавший что-то в котелке.

— Если я сейчас попробую встать, ноги отвалятся, и тебе придётся объяснять всем, почему Хранительница вернулась в Солардис не целиком.

— Могу завязать тебя узлом и понести, — с самым серьёзным видом предложил он.

— Тогда лучше оставь меня умирать здесь.

— Не оставлю.

Дормиэль подошёл и протянул ей кружку с горячим травяным настоем, уверив, что тот поможет. После первого глотка по телу разлилось приятное тепло, немного приглушившее боль, хотя рассчитывать на чудо, конечно, не стоило.

— Тебе наверняка будет приятно узнать, что до Глиптории осталось всего шесть часов пути, — сообщил Дормиэль с улыбкой. — А потом мы сможем отдохнуть.

— Шесть часов? Просто супер, я как раз мечтала провести их на лошади.

Дормиэль помог Амалии забраться в седло, тактично не заметив ни мучительной гримасы, ни тихого ругательства, сорвавшегося с её губ, хотя дрогнувший уголок его рта ясно говорил, что услышал он всё.

К шестому часу пути тело Амалии превратилось в один сплошной источник боли, и даже малейшее движение в седле отзывалось мучительной ломотой.

Хватит ныть. Ты Хранительница и могущественный Сосуд, а не беспомощный маг, которого победило обычное седло.

Гордость помогала немногим лучше лекарств, зато хотя бы не позволяла унизиться до просьбы об очередной остановке.

Когда Луна внезапно остановилась, Амалия едва удержалась в седле. Кобыла вскинула голову, напряглась всем телом и, прижав уши, шумно втянула воздух раздувшимися ноздрями, после чего тревожно заржала; Ветерок тут же отступил на шаг.

— Что с ней? — спросила Амалия, крепче перехватывая поводья.

— Она что-то почувствовала.

Тишина стала почти осязаемой. Хотя Амалия не видела в полумраке ничего, кроме снега и чёрных выступов камня, по её спине всё равно пополз холод, не имевший никакого отношения к морозу. Снег впереди едва заметно дрогнул, словно под ним метнулся зверёк, но уже в следующий миг белая поверхность вздыбилась серебристым вихрем, выпуская тонкие сияющие нити, которые сплелись и начали принимать человеческие очертания. Перед путниками возникла высокая, неестественно тонкая женщина, будто сотканная из лунного света, льда и позёмки. Длинные волосы струились вокруг её плеч, словно вода под прозрачной коркой льда, а вместо лица мерцал гладкий овал, повёрнутый к ним.

Луна испуганно попятилась. Амалия даже сквозь плащ ощутила исходящий от существа холод, который проникал под кожу, сковывал пальцы и замедлял сердцебиение.

— Не двигайся, — прошептал Дормиэль, обнажая меч и не сводя глаз с призрачной фигуры. — Это ловушка — ледяная дева, которая питается магией живых.

Существо склонило голову, словно прислушиваясь к его голосу, а затем подняло руки. Воздух рассёк резкий свист вырвавшихся из тонких пальцев ледяных копий. Дормиэль вскинул свободную ладонь, создавая перед ними золотой щит, о который первое копьё разбилось с оглушительным треском и осыпало снег острыми осколками. Следом ударили ещё два, и по сияющей поверхности тотчас расползлись тонкие трещины. Амалия, решив не дожидаться, пока защита окончательно развалится к чёртовой матери, бросила поводья и подняла руки. Свет мгновенно откликнулся на её зов, горячей волной прокатился по венам, собрался в ладонях и обрушился на ледяную деву ослепительным потоком, озарив ущелье так, словно среди ночи внезапно взошло солнце. Существо издало протяжное шипение и отшатнулось; его силуэт задрожал, рассыпаясь серебряными нитями, однако те почти сразу переплелись вновь. Свет не уничтожил деву — напротив, она распрямилась, становясь выше, плотнее и ярче.

— Амалия, прекрати! — резко приказал Дормиэль.

Оборвав заклинание, она уставилась на существо, которое теперь выглядело ещё опаснее, и с раздражением спросила:

— Почему эта дрянь не исчезла?

— Потому что Светом её не уничтожить. Она им питается.

Ледяная дева снова подняла руки, и теперь даже в её безликом облике угадывался ненасытный голод, от которого у Амалии всё неприятно сжалось внутри.

— Убить её может только настоящий огонь.

— Ты сейчас намекаешь, что самое время открыть в себе четвёртый Путь?

— Я верю в тебя, моя рунная леди, — отозвался Дормиэль, крепче сжимая меч. По золотому щиту перед ним уже расползались трещины. — Но боюсь, она не станет тебя ждать.

Щит раскололся. Золотой свет осыпался на снег гаснущими искрами, и ледяная дева ринулась вперёд. Её руки вытянулись, а длинные прозрачные пальцы заострились, превратившись в подобие кинжалов. Амалия замерла лишь на мгновение. Времени на сомнения не осталось. Не осталось его и на попытку пробудить силу, которую она ещё не умела ни призывать, ни удерживать. Поэтому Амалия сделала то, что умела лучше всего. Она соскользнула с седла, отступила на шаг и вскинула руки.

Серебристые нити, сорвавшиеся с пальцев Амалии, сплетались в воздухе, пока одна за другой вспыхивали руны, которые тело, вопреки здравому смыслу и усталости, помнило куда лучше разума. Нити сомкнулись перед ней в плотную мерцающую сеть. Когда ледяные пальцы девы ударили в неё с оглушительным треском, защитная вязь, хоть и дрогнула, выдержала натиск, рассыпав лёд тысячами сверкающих осколков, наполнивших ущелье призрачным хрустальным звоном. Амалия, мысленно приказав себе не тупить и не давать твари опомниться, резко развела руки, направляя серебряные путы вперёд. Нити по-хозяйски обвились вокруг тонких запястий, стянули плечи и оплели призрачное тело существа. Каждое движение Амалии рождало символ, а каждое хриплое слово, сорвавшееся с её губ, затягивало плетение всё туже. От безмолвного крика девы, забившейся в серебристой паутине, содрогнулся воздух. Когда существо совершило последний яростный рывок, руны окончательно сомкнулись, превращая паутину в прозрачный кокон, внутри которого металась пленённая фигура.

— Этого хватит на несколько часов. Потом она освободится, но к тому времени мы, надеюсь, будем уже очень далеко.

Дормиэль перевёл взгляд с заточённой девы на Амалию.

— Напомни мне никогда тебя не злить.

— Поздно, — парировала она, — ты уже приобрёл этот сомнительный, но бесценный опыт.

Глиптория показалась на горизонте, когда солнце уже клонилось к закату.

— Слава Рунам, мы почти на месте, — выдохнула Амалия, чувствуя, как всё тело буквально вопит о пощаде. — Потому что если я проведу в седле ещё один день, я, вероятно, стану первой Хранительницей, которая умерла от боли в заднице.

Дормиэль искренне рассмеялся, и этот тёплый звук, кажется, стал лучшим завершением их безумного дня.

Когда они въехали в Глипторию, Амалия не отрывала взгляда от заснеженной дороги, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлая волна воспоминаний. Она узнавала эти места, но теперь они казались почти чужими, словно снег успел стереть не только знакомые тропы, но и всё хорошее, что было с ними связано.

— Я не приезжала сюда с тех пор, как они умерли, — тихо произнесла Амалия, вслушиваясь в мерный стук копыт. — Мне казалось, стоит увидеть город, наш дом или их могилы — и я просто рассыплюсь.

Дормиэль не перебивал и не пытался залатать её боль первой попавшейся утешительной фразой. Амалия вдруг поняла, что лишь перед ним позволяла себе быть настоящей — не Хранительницей, не воином и не девушкой, на плечах которой держались защитные печати Академии вместе с нелепым количеством чужих надежд, а просто собой: уставшей, напуганной и до жути злой на несправедливость мира. Перед Дормиэлем не приходилось прятать дрожь в пальцах или отворачиваться, когда глаза предательски наполнялись слезами, потому что на признание «мне тяжело» он не отвечал наставлениями и не требовал взять себя в руки, а просто оставался рядом.

— Когда-то я поклялась родителям отомстить за их смерть, но прошёл почти год, а я не приблизилась к правде ни на шаг. Лориан словно растворился, его не могут отыскать даже лучшие Ищейки. Орден тоже затих, и это пугает меня куда сильнее открытых нападений. Они наверняка придумывают новый способ меня убить. Мы до сих пор не нашли их убежище, хотя леди Ирена обещала, что до весны мы выйдем на след, но что я вижу? Академия каждый день сражается за право существовать, а нам не хватает людей, припасов, времени и порой даже сил, чтобы похоронить погибших до темноты. Никто не станет тратить последние ресурсы на поиски Ордена, пока идёт война.

— Когда Орден выползет из своих нор, клянусь светом Ардженто, я буду рядом и не позволю им снова до тебя добраться, даже если ради этого придётся отдать жизнь. Однажды я уже тебя подвёл…

— Даже не смей, — оборвала его Амалия.

— Что?

— Говорить так, будто всё хорошее, что ты сделал, внезапно ничего не значит. Ты вытащил меня из Тьмы и до сих пор за это расплачиваешься, ведь твои магические каналы так и не восстановились, а Свет больше не подчиняется тебе в полную силу. Ты отдал часть себя, чтобы спасти меня.

Амалия опустила взгляд на его руки. Даже под перчатками она различала дрожь, которую он научился скрывать ото всех, кроме неё.

— Это был мой выбор.

Дормиэль остановил Ветерка, и Амалия, проехав ещё несколько шагов, тоже натянула поводья и обернулась.

— Я сделал бы это снова, не колеблясь, даже если бы заранее знал, что лишусь всей магии.

— Не говори так.

— Почему? Потому что ты не хочешь это слышать или потому, что боишься поверить? Ты стоишь того, Амалия, чтобы за тебя сражались. И стоишь любой цены.

— Даже жизни?

— Даже жизни.

В этих словах не было ничего от красивой клятвы, которую произносят ради восхищённых взглядов. Дормиэль говорил о собственной смерти с пугающим спокойствием человека, уже однажды сделавшего этот выбор. Амалия почувствовала, как к глазам подступают слёзы, но не отвернулась. В эту секунду перед ней возник Кассиан. Она вспомнила, как он покидал Академию, направляясь к воротам ни разу не оглянувшись. Словно прекрасно понимал: стоит посмотреть назад — и сил уйти уже не хватит.

Два человека, два совершенно разных пути: один был светом — прямым, благородным и беспощадным прежде всего к себе, тогда как другой предпочитал держаться в тени, прикрывая боль насмешками, словно острым клинком. Оба были готовы отдать за неё всё, даже зная, что её сердце принадлежит другому. От этой мысли становилось не теплее, а только страшнее. Амалия не знала, что тяжелее: остаться без любви или получить её так много, не имея возможности ответить.

Она протянула руку и накрыла пальцы Дормиэля, лежавшие на поводьях.

— Не умирай за меня, пожалуйста.

— Тогда живи, и у меня будет меньше поводов совершать героические глупости.

— После смерти лорда Ардженто я ни разу не спросила, как ты. Ты постоянно переживаешь обо мне, носишься с моими чувствами, а я даже не задумалась, каково тебе. Как ты справляешься?

— Я не знаю. Мне казалось, что, когда это случится, я сумею принять его смерть и останусь сильным. Но, когда этот день настал, оказалось, что я совершенно не готов. — Дормиэль замолчал, будто прислушиваясь к эху собственных слов, а затем заговорил тише: — В нашем роду верили, что душа человека не исчезает бесследно, а остаётся в вещах, привычках и тех мелочах, которые мы перенимаем, сами того не замечая. Отец всегда застёгивал плащ на последнюю пуговицу, даже в безветрие, потому что считал порядок проявлением уважения к миру. Теперь я ловлю себя на том, что поступаю так же, и от этого становится одновременно теплее и больнее.

Он посмотрел вдаль, словно видел за скалами нечто недоступное её взгляду.

— Иногда мне кажется, что смерть — не стена, а порог, однако для паладинов рода Ардженто он всегда был не просто границей между мирами, а последним испытанием. Отец учил, что истинный паладин не прячет скорбь за стальным лицом, а несёт её, словно щит, — тяжёлый, порой невыносимый, но необходимый. Потому что именно боль напоминает нам, ради чего мы снова поднимаем меч.

Глава 5

Я люблю заплетать пару косичек в распущенные волосы, чтобы передние пряди не лезли в лицо. А вот косы особо не люблю, хотя это супер удобно. Наверное, это глупо. Всё время мне твердят: собери волосы, иначе в бою за них схватят,иначе они будут мешать, иначе... Но я не хочу. Мне нравится, когда они рассыпаны. Нравится чувствовать их на плечах. Мелочь, но она моя.

Из дневника Амалии Брандт

Берег, с которого открывался вид на архипелаг Менталиса, был пустынным и каменистым. Серые скалы обрывались в море, а туман клубился над водой, скрывая очертания островов, словно завеса, которую не мог разорвать даже самый сильный ветер.

Рин стояла на краю обрыва и смотрела туда, где земля исчезала за плотной стеной тумана, а белёсая мгла медленно клубилась над пропастью, словно дышала и терпеливо ждала, кто первым осмелится шагнуть в её холодную пасть. В нескольких шагах позади замерли четверо воинов, которых Дормиэль отправил сопровождать её, — бывшие студенты факультета Света, молодые, сильные, с ещё не угасшим огнём в глазах.

—Дальше пути нет, — произнёс высокий коротко остриженный воин по имени Эдвард, старший в отряде.

Не оборачиваясь, Рин наблюдала, как ветер перебирает пряди её волос, а сорвавшиеся из-под сапог камешки бесследно тонут в молочной бездне.

— Для вас.

— Мы не можем позволить тебе идти одной. Дормиэль приказал защищать тебя любой ценой.

Ну разумеется, приказал. Теперь приходится нянчиться с четырьмя светлыми героями.

Рин медленно повернулась к нему.

— Вам и не придётся меня отпускать, потому что вы пойдёте со мной.

Эдвард нахмурился, бросив на туман настороженный взгляд, словно надеялся, что тот внезапно передумает и любезно распахнёт перед ними дорогу.

— Но он нас не пропускает.

— Он не впускает чужаков лишь потому, что не узнаёт вас, однако я могу это исправить.

Приблизившись к воинам, Рин медленно скользнула холодным взглядом по их лицам, пытаясь понять, кто из них дрогнет первым, когда чужая магия полезет им в головы.

— Закройте глаза и, что бы вы ни почувствовали, не открывайте их, пока я не разрешу.

Воины переглянулись: один заметно напрягся, другой шумно выдохнул сквозь зубы, а третий и вовсе побледнел, будто уже представил, как Рин случайно выжигает ему половину воспоминаний. Эдвард смотрел на неё дольше остальных, но, поскольку успел увидеть её в бою и прекрасно знал, на что она способна, спорить всё же не стал.

— Вы слышали её, — приказал он товарищам. — Закрыть глаза.

Когда четверо подчинились, Рин подошла к Эдварду и приложила ладонь к его лбу; под её холодными пальцами дрогнула жилка на виске, однако сам он остался неподвижен.

— Не бойся. Я всего лишь покажу туману, кто ты, и вплету тебя в его память.

Закрыв глаза, Рин осторожно коснулась его сознания, и чужие воспоминания распахнулись перед ней одно за другим: маленькая деревня на границе Солардиса, залитая летним солнцем; первый день в Академии и мантия, нелепо болтавшаяся на худых плечах; первый бой, липкий, всепоглощающий страх и тот короткий миг, когда Эдвард всё-таки сумел шагнуть ему навстречу.

Неплохо, светлый мальчик. Значит, под красивой бронёй у тебя всё же есть что-то кроме приказов и героической чуши.

Рин бережно собрала эти образы, вытянула из них тонкую, почти невидимую нить и протянула её к мгле, которая тут же заколебалась, ощутив подношение. Туман принял нить и вплёл её в свою бесконечную память, благодаря чему теперь знал Эдварда так, словно тот всегда принадлежал этой земле. То же самое Рин проделала с остальными воинами, проводя каждого через его прошлое, отыскивая среди бесчисленных образов то, что делало человека собой, и отдавая эти воспоминания земле Мнемосии. С каждой новой нитью туман становился спокойнее, постепенно признавая чужаков и позволяя им стать частью места, которое прежде упорно их отвергало. Рин отняла ладонь от лба последнего воина, скрыла дрожащие пальцы в складках плаща и лишь после этого позволила себе выдохнуть.

— Можете открыть глаза.

Четверо настороженно огляделись. Туман всё ещё клубился впереди, но теперь расступался перед ними едва заметным проходом.

— Теперь вы можете пройти: туман узнал вас и больше не станет возвращать назад.

— Как ты это сделала?

— Я умею вплетать чужие воспоминания в ткань реальности.

Не дожидаясь новых вопросов, Рин шагнула в белую пелену.

— Идёмте, у нас мало времени.

Воины последовали за ней. Туман сомкнулся вокруг отряда, но теперь уже не отталкивал их к границе, а расступался, узнавая тех, чьи образы Рин вплела в его древнюю, изменчивую память.

В Мнемосии не было снегопадов, поскольку здесь властвовала другая зима — влажная, пронизывающая, не такая суровая, как в нейтральных землях. Однако её обманчивая мягкость оказалась ещё той дрянью. Холод просачивался сквозь одежду, лип к коже и медленно вытягивал тепло из измученных тел. Воины шли молча, всё тяжелее переставляя ноги, их дыхание становилось хриплым, а взгляды — пустыми. Рин ощущала их изнеможение почти физически, но всё равно не позволяла себе остановиться..

Когда они наконец добрались до дома Акияма, мать встретила их на энгаве — деревянной галерее, опоясывавшей дом с юга, — и с привычной, почти ритуальной заботой сразу проводила воинов в комнаты, где они могли сбросить дорожную тяжесть и отдохнуть.

Рин осталась снаружи, наблюдая, как над садом рассеивается туман, похожий на дым угасшего костра. Когда-то они с Макото тренировались здесь до рассвета, пока клинки со свистом рассекали воздух, а вытоптанная земля запоминала каждое движение; теперь же сад казался не просто тихим, а мёртвым, будто вместе с братом из него вырвали что-то живое.

Отец появился бесшумно, как всегда облачённый в тёмное кимоно с синей нитью на вороте, и остановился в нескольких шагах, молча разглядывая дочь. Рин почтительно поклонилась, не поднимая глаз. На разговор с отцом сил уже не оставалось — да и что она могла сказать? — после чего сослалась на усталость и скользнула в дом, словно надеялась укрыться в собственной тени. Она прошла мимо гостиной, где воздух всё ещё хранил отголоски прежних вечеров, мимо кухни, пропитанной запахами риса и рыбы, а затем мимо комнаты, где они когда-то собирались всей семьёй, пили чай и смеялись над какой-нибудь ерундой, которая теперь казалась до боли драгоценной.

Добравшись до комнаты Макото, Рин остановилась на пороге, хотя с его смерти ночевала только здесь, в его постели, потому что не могла уснуть ни в собственной комнате, ни в любом другом месте, где не осталось следов брата. Здесь же его присутствие всё ещё ощущалось почти физически — в едва уловимом запахе, в смятой подушке и даже в тишине, которая словно помнила его голос.

Не раздеваясь, Рин легла на кровать и закрыла глаза, уткнувшись лицом в одеяло, которое всё ещё пахло Макото — пряностями, железом и ветром, неизменно цеплявшимся за его одежду после тренировок. Этот запах удерживал её на краю ночи и не позволял окончательно провалиться в пустоту, хотя она прекрасно понимала, насколько жалкой выглядела со стороны.

***

Чем ближе путники подъезжали к королевству Жизни, тем теплее и влажнее должен был становиться воздух. Но вместо этого с каждым часом ветер становился всё более колючим, небо затягивалось свинцовыми тучами, а снег, сначала редкий и почти пушистый, превращался в настоящую метель.

«Странно, что дорогу Жизни полностью занесло снегом, — подумала Мила, щурясь от летящей в лицо ледяной крупы. — Здесь никогда не было таких ветров, ведь Вердис даже зимой оставался тёплым».

Теперь же ветер выл так яростно, что заглушал стук копыт, а холод заползал под одежду и медленно добирался до костей. Пальцы Эльзы уже окоченели, поэтому она едва держалась за Милу, и даже сквозь плотную ткань плаща чувствовалась её непрерывная дрожь. Плотнее запахнув плащ, Мила натянула капюшон так низко, что перед глазами осталась лишь узкая полоска дороги, однако это почти не помогло: ледяные крупинки всё равно находили малейшие щели между тканью и кожей, оставляя на щеках и лбу жгучие следы. Из-за густого снегопада мир сузился до нескольких метров бесконечно кружащейся белизны, и Мила с досадой вспомнила о шарфе, который не взяла с собой. Вот же идиотка — сейчас она без раздумий отдала бы половину припасов за клочок тёплой ткани, лишь бы укутать обветренное лицо.

Впереди, словно единственный маяк среди белой пустоты, ехал Тео, чей лёгкий кожано-меховой жилет, оставлявший руки и шею открытыми, выглядел откровенной насмешкой над зимой. Мила смотрела, как снег ложится на его обнажённые предплечья и тут же тает, не успевая задержаться на коже, и невольно завидовала магии огня, которая согревала его изнутри, пока она сама почти перестала чувствовать пальцы. В редкие мгновения, когда ветер ослабевал, возле его рук проступала едва заметная рябь, словно воздух над костром, — невидимое пламя окружало Тео и не подпускало к нему холод.

Спрятав лицо за лошадиной гривой, Мила позволила себе просто следовать за ним, упрямо надеясь, что впереди найдётся хоть какое-нибудь укрытие. Казалось, они ехали уже целую вечность, а снегопад никогда не закончится и будет гнать их через белую пустыню, пока все не свалятся с лошадей и не превратятся в ледяные статуи. Отличный конец путешествия, ничего не скажешь. Тео, однако, продолжал вести их вперёд, не сгибаясь под порывами ветра и, судя по прямой спине, даже не дрожа, словно внутреннее пламя не только согревало его, но и не позволяло остановиться тогда, когда остальные уже держались в сёдлах на одном упрямстве.

Позади раздался тихий стон, и обнимавшие Милу руки дрогнули, начав медленно соскальзывать с её талии.

— Держись! — крикнула она, пытаясь перекрыть завывание ветра, а затем перехватила запястья Эльзы и прижала их к себе.

Промокшие перчатки задубели и больше не защищали от мороза, пальцы почти ничего не чувствовали, однако Мила сжимала руки подруги изо всех сил, боясь ослабить хватку хотя бы на мгновение. Когда лошадь оступилась в глубоком снегу, Эльза вздрогнула и окончательно обмякла, но Мила успела поймать её руки прежде, чем та начала заваливаться назад.

— Эльза, не смей меня отпускать! — выкрикнула она, с трудом удерживая подругу. — Мы почти добрались!

Она солгала. Мила понятия не имела, сколько им ещё ехать.

— Мила… — Голос Эльзы прозвучал хрипло и едва слышно. — Я больше не могу…

Её голова безвольно опустилась Миле на плечо.

— Тео! — закричала Мила, стараясь перекрыть вой ветра. — Остановись!

Маячивший впереди силуэт замер, а затем Тео натянул поводья и развернулся в седле. Ему хватило одного взгляда на девушек, чтобы понять: дело дрянь.

Спрыгнув с коня, он поспешил к ним, проваливаясь в рыхлый снег почти по колено.

— Она больше не держится, — выдохнула Мила. — И я совсем не чувствую её рук.

Не тратя времени на ответ, Тео осторожно разжал окоченевшие пальцы Эльзы, обхватил её за талию и снял с лошади, продолжая крепко удерживать, пока Мила соскальзывала из седла и подхватывала подругу с другой стороны. Колени Эльзы сразу подогнулись, и она повисла между ними, лишь по привычке пытаясь сохранить равновесие. Её веки то и дело смыкались, дыхание стало поверхностным и рваным, а лицо в тусклом свете метели казалось почти прозрачным.

— Простите, что задерживаю вас, — прошептала она, с трудом шевеля посиневшими губами. — Но у меня… совсем не осталось сил.

Эльза попыталась сделать шаг, однако ноги окончательно отказали, и, прежде чем Мила успела податься вперёд, Тео подхватил Эльзу на руки, крепко прижав её к груди. Вокруг них разлилось слабое золотистое сияние. Живое тепло его магии проникло сквозь промёрзшую одежду Эльзы; девушка тихо выдохнула, не открывая глаз, и к её бескровным щекам понемногу вернулся едва заметный румянец.

— Я смогу её согреть, — произнёс Тео, повышая голос, чтобы ветер не разорвал слова. — Но надолго меня не хватит: два часа, может, немного больше.