Хранительница

«Зато ради других ты бросаешься в огонь — ради Света, Академии и всех, кто смотрит на тебя, ожидая чёртова чуда, так что сражайся за них сейчас».

Отец повернулся к ней, но его лицо уже расплывалось: сначала стёрлась ясность взгляда, следом исчезла улыбка. Амалия вскинула руку, будто могла одним жестом остановить происходящее.

— Прекрати, слышишь?!

«Вытолкни меня».

— Да прекрати же!

«Вытолкни меня, иначе я сотру их лица, голоса и смех, а ты больше никогда не вспомнишь, как пахли мамины волосы после дождя, как отец смеялся, когда ты путала руны, и как они называли тебя маленькой звездой, думая, что ты уже спишь».

Амалия зажала уши ладонями, хотя прекрасно понимала, насколько это бесполезно.

«Они исчезнут не потому, что я сильнее, а потому, что ты позволишь мне остаться».

Кухня рушилась, силуэты родителей растворялись, и страх, ещё мгновение назад сковывавший Амалию, стремительно перегорал в ярость. Нет, чёрта с два она позволит отнять ещё и это. Руны под кожей вспыхнули, выпуская тонкие нити света, и дом Брандтов озарился изнутри, будто прямо в его стенах взошло солнце.

«Вот так, борись».

Закрыв глаза, Амалия вцепилась в собственное сознание, удерживая запах трав, трещину на кружке, мамин напев и отцовский смех.

— Это моё, — прошептала она, чувствуя, как голос крепнет. — Они мои. Моя боль. Моя любовь. Моя память.

Когда Амалия распахнула глаза, в них полыхало золото.

— А тебя здесь нет и не должно быть, так что убирайся!

Что-то внутри пробудилось с оглушительной силой, и энергия, дремавшая годами, вырвалась наружу ослепительным потоком сиреневого света. Стены дома вспыхнули, каждая частица пространства запульсировала от обретённой мощи, а аура Амалии расширилась, прорываясь из сознания в материальный мир. Рин отшвырнуло невидимой волной; её тело прочертило в воздухе дугу, оставляя за собой россыпь искр. Сознание Амалии разрасталось, охватывая пространство вокруг и открывая потоки энергии, о которых она прежде даже не подозревала, так что мысли казались почти осязаемыми, а эмоции — странно послушными.

Когда сияние наконец угасло, Амалия открыла глаза и увидела тренировочный зал, посреди которого Рин сидела на полу, потирая виски и глядя на неё с нескрываемым изумлением.

— Поздравляю, Амалия. Ты только что пробудила то, что многие ищут годами, так что добро пожаловать в мир истинной магии Разума.

Амалия сверлила её взглядом, всё ещё чувствуя в груди эхо той кухни и ярости, с которой удерживала лица родителей, пока Рин безжалостно стирала их из памяти.

— Ты и правда могла их стереть?

— Да.

— Ты хотела стереть единственное, что у меня осталось от родителей.

— Я не хотела.

— Но сделала бы?

— Да. Потому что на поле боя никто не станет беречь твои воспоминания, Амалия. Никто не предупредит тебя заранее. Никто не остановится, если увидит, что ты плачешь. Маг Разума, который действительно захочет сломать тебя, не будет бить по щитам. Он найдёт самое дорогое и превратит это в нож. Истинная магия Разума не открывается через спокойствие. Не у таких, как ты. Тебе нужна была не техника, не медитация и не очередное упражнение на концентрацию.

— Это было жестоко…

— Магия Разума — не жестокость, Амалия. Если я научу тебя входить в чужое сознание, это не значит, что ты обязана ломать его. Ты можешь защищать, искать тех, кто потерялся в собственном страхе. Снимать внушения, закрывать разломы памяти, возвращать людей из кошмаров. Истинная магия Разума страшна не потому, что разрушает. Она страшна потому, что касается того, что нельзя потрогать руками.

Амалия одарила её холодным взглядом, после чего отвернулась, будто больше не могла выносить её присутствия.

— Больше никаких вторжений без разрешения и никаких угроз моим воспоминаниям.

— Согласна.

— Если ты ещё хоть раз прикоснёшься к памяти о моих родителях, — голос Амалии стал ледяным, — я найду в твоей голове самое дорогое и покажу, каково это — стоять и смотреть, как оно исчезает.

Она направилась к выходу, но, переступив порог, всё же остановилась.

— Рин, — позвала Амалия уже мягче, хотя напряжение из её голоса никуда не исчезло.

— Что? — Рин приподняла бровь, приготовившись выслушать новую порцию угроз.

— Я всё ещё злюсь, причём чертовски сильно, но… спасибо.

Когда дверь за Амалией закрылась, Рин позволила себе сползти на пол, потому что больше не было нужды притворяться, будто подобные тренировки не высасывают из неё последние силы. Если бы подруга узнала, насколько сильно она истощена после полугода одиночества, преследований и бесконечных кошмаров, то посмотрела бы с сочувствием, которого Рин сейчас просто не вынесла бы. Впрочем, признаваться в другом ей тоже не хотелось: Амалия вышвырнула её из своего сознания с такой мощью, какой мог похвастаться далеко не каждый прирождённый менталист.

Опустившись спиной на ледяной камень, Рин закрыла глаза, однако увиденное в сознании Амалии уже растравило рану, которую она столько месяцев пыталась залечить.

Да заживёт ли эта дрянь вообще?

Скорее всего, нет, потому что это был не шрам, способный со временем побледнеть, а бездонная дыра, куда время без толку сыпало песок, не в силах заполнить пустоту. В груди по-прежнему сидел стеклянный осколок, который при каждой мысли о брате поворачивался острой гранью.

— Жалкая слабачка, — прошептала Рин в тишину. — Ты же менталист и можешь стереть эту боль, а вместе с ней навсегда забыть его смех, глаза и запах…

Но Рин не сделает этого. Потому что, если она сотрет его из своей памяти, если уничтожит последние следы его существования в этом мире, то кто тогда будет помнить, каким он был? Кто будет хранить его улыбку, его упрямство, его веру в то, что мир можно изменить?

Задержав дыхание, Рин вдруг почувствовала, как воздух рядом сделался плотнее, словно кто-то бесшумно опустился на пол совсем близко. Не открывая глаз, она почти видела, как Макото привычно подтягивает колени к груди, опирается локтем на одно из них, а затем поворачивает голову, прищуривается и произносит свою любимую фразу: «Мы же Акияма — мы и не из такого выбирались». Рин слегка повернула голову, будто ещё могла поймать его взгляд, и на краткое мгновение стало так спокойно, словно он действительно сидел рядом, а ей достаточно было просто выдохнуть и признаться: «Я устала, Макото».

В этой иллюзии оказалось столько тепла, что боль ненадолго отступила, уступая место чему-то тихому и почти родному, однако стоило Рин приоткрыть глаза, как пустота обрушилась с новой силой. Рядом не было никого — только холодный камень, сгустившиеся по углам тени и насмешливая тишина.

— Я найду их, Макото, — прошептала Рин, всматриваясь в пустое пространство рядом. — Найду каждого, кто причастен к твоей смерти, выпотрошу их воспоминания, как рыбу, узнаю всё, что эти твари пытаются спрятать, и заставлю молить о смерти. А потом дам им её — медленную и мучительную, чтобы даже их души, рухнув в Бездну, продолжали помнить моё лицо.

Амалия сидела на полу, прислонившись к кровати, и чувствовала, как после тренировки медленно отпускает мышцы, хотя в голове всё ещё противно пульсировало после вторжения Рин. Мила перебирала на покрывале пучки сушёных трав, наполняя комнату запахами мяты и горькой полыни, а Эльза устроилась в кресле у камина и даже без зрения умудрялась выглядеть так, будто видит подруг насквозь.

— Ну, рассказывай, — потребовала Мила, не отрываясь от трав. — Как прошла тренировка с Рин? Говорят, ты заставила её буквально вылететь из твоей головы. Дэррил, когда об этом рассказывал, едва не лопнул от восторга.

— Она залезла в мои воспоминания и пригрозила стереть родителей, если я её не вытолкну, — ответила Амалия, откусывая лепёшку и мрачно думая, что после такого урока ей полагалось не восхищение Дэррила, а хотя бы три дня сна.

Мила негромко присвистнула, продолжая перебирать листья.

— Жёстко, хотя до невозможности похоже на Рин.

— Иногда самые жестокие учителя оказываются самыми полезными, — заметила Эльза, отпив чай. — Рин знает, что делает, даже если её методы вызывают желание чем-нибудь в неё запустить.

Амалия подняла на подругу усталый взгляд.

— Надеюсь, ты права, но я совершенно не уверена, что переживу ещё один такой урок, не прибив её на месте.

— Переживёшь, — с едва заметной улыбкой возразила Эльза. — Ты всегда выдерживаешь, просто иногда тебе нужен человек, который вовремя подтолкнёт тебя в спину.

— Или вышвырнет из собственной головы, — усмехнулась Мила.

Амалия фыркнула, но спорить не стала, потому что сил на это уже не осталось, да и подруги, чтоб их, всё равно были правы.

— Раз уж мы наконец собрались втроём, без раненых, донесений и нервных главнокомандующих, предлагаю поговорить о чём-нибудь приятном, — Мила потянулась, разминая затёкшие плечи, и бросила на подруг хитрый взгляд. — Например, о том, как у вас дела.

— У меня всё чудесно, — театрально вздохнула Эльза. — Мой безумный герой вернулся живым и почти невредимым, а теперь каждую ночь засыпает, уткнувшись носом в мои волосы. Я кладу голову ему на плечо и думаю, что, даже если снаружи весь мир полетит к демонам, в этом крошечном пространстве между нами всё будет хорошо.

— Боги, Эльза, когда ты говоришь такое, у меня сердце пропускает удар, — выдохнула Мила, на миг позабыв о травах.

— А что насчёт тебя? — поинтересовалась Амалия, откусывая лепёшку и с любопытством глядя на неё. — Я слышала, что один маг Стихий подозрительно часто задерживается возле твоего лазарета, и что-то мне подсказывает, что происходит это не случайно.

— Я, конечно, слепая, но даже я ощущаю эту вибрацию в воздухе, когда он рядом с тобой. И не смей отрицать, что он не переживает за тебя так же, как Дэррил переживает за меня.

— Или как Дормиэль переживает за одну упрямую рыжую Хранительницу, которая скорее свалится без сознания, чем признается, что устала, — невозмутимо добавила Мила, ловко переведя разговор на Амалию.

Та поперхнулась лепёшкой и закашлялась, прижимая ладонь к груди, хотя больше всего ей сейчас хотелось швырнуть в Милу подушкой.

— Я-то здесь вообще при чём?

— При том, — почти хором ответили подруги.

— Дормиэль убеждает себя, что сражается за Свет, Солардис и всех нас, но на самом деле значительная часть этой борьбы — за тебя.

— Он смотрит так, будто пытается запомнить каждую твою чёрточку на случай, если мир снова решит что-нибудь у него отнять, — добавила Мила, и насмешка в её голосе уступила место серьёзности. — Ты ведь прекрасно понимаешь, почему он это делает, просто боишься признаться самой себе.

Амалия опустила взгляд на надломленную лепёшку, чувствуя, как внутри болезненно сжимается что-то, чему она давно запретила подавать голос.

— Я не хочу отношений, ни с ним, ни с кем-либо ещё, потому что не могу снова подпустить человека настолько близко. Стоит мне позволить себе любить, и мир обязательно решит всё испортить, отнять самое ценное и оставить меня разгребать очередные обломки, а я больше не выдержу ни одной потери.

В комнате повисла тишина, наполненная тихим потрескиванием поленьев, и Амалия вдруг пожалела, что вообще открыла рот.

— Никто не требует, чтобы ты уже сегодня кричала о любви или бросалась в эти чувства с разбега, — мягко сказала Эльза. — Иногда достаточно просто не убегать от них.

— Дайте мне немного времени, — попросила Амалия, сжимая лепёшку так сильно, что та раскрошилась в пальцах. — Пусть сначала всё это закончится и мы доживём хотя бы до утра, а потом я, может быть, попробую понять, как снова любить и не ждать каждую секунду, что у меня отнимут и это.

— Тогда выпьем за утро, которое обязательно наступит, — с лёгкой улыбкой предложила Эльза, поднимая кружку.

Мила подхватила свою и осторожно чокнулась с ней.

— И за то, чтобы мы встретили его вместе.

Спустя два дня паладины под золотыми знамёнами покинули Академию. На рассвете пришла весть о прорыве северных рубежей, из-за которого столица Света оказалась под угрозой. Едва первые лучи коснулись заснеженных башен, знамёна свернули, а королевский посланник, ещё вчера требовавший от Амалии беспрекословного подчинения, теперь торопливо собирал карты и отдавал приказы о немедленном выступлении, так и не добившись своего: Амалия Брандт отказалась покидать Академию.

Дормиэль провожал отряд с южной стены, опершись ладонями о промёрзший камень и не отрывая взгляда от дороги до тех пор, пока последний всадник не скрылся за горизонтом. Солардис — его родина — снова был в опасности. Дормиэль должен был уйти вместе с паладинами. Должен был защищать столицу, сражаться плечом к плечу с теми, рядом с кем вырос и принёс свои первые клятвы. Каждый шаг удалявшегося отряда напоминал ему об этом. И всё же светлый маг остался, потому что осталась Амалия. Она выбрала Академию, её стены и людей, которых больше некому было защищать. Он не мог бросить её теперь, когда всё вокруг рушилось. В нём боролись долг перед родиной и преданность той, что незаметно стала для него дороже любых клятв.

Провожать паладинов Амалия не вышла. Она осталась в комнате, откуда молча наблюдала, как белые плащи один за другим растворяются в серой дымке зимнего утра, а вслед за ними исчезают и золотые знамёна. На снегу остались лишь длинные цепочки следов, напоминавшие, что совсем недавно здесь стояла целая армия, тогда как теперь Академия оставалась почти без защиты.

С этого дня её распорядок стал ещё плотнее. Несколько раз в день Рин занималась с Амалией, помогая ей укреплять контроль над магией Разума. Они упражнялись в небольшом зале рядом с бывшей библиотекой. Амалия училась ставить ментальные барьеры, распознавать чужое присутствие и осторожно проникать в поверхностные мысли, не позволяя чужим эмоциям захлестнуть собственное сознание. Рин следила за каждым её движением, заставляя начинать заново при малейшей потере концентрации.

Тем же утром король Эйнар Солардис сидел у давно погасшего камина, почти не вставая с кресла последние несколько дней. Слуги называли его состояние усталостью, лекари говорили об истощении, а советники винили бессонные ночи, но лишь сам Эйнар не пытался себя обмануть, потому что понимал: это не недуг, который можно исцелить настоями или магией Жизни, а конец. Именно поэтому он требовал доставить Сосуд в Аурелион, причём не ради собственного спасения, на которое уже не надеялся, а ради того, кому вскоре предстояло занять трон. Молодому и неопытному наследнику придётся принять корону в самый страшный час, и сила Сосуда должна была защитить его там, где отцовские советы уже не смогут помочь.

— Ваше Величество, вам следует отдохнуть, — осторожно произнёс стоявший рядом советник.

Эйнар медленно поднял голову, и в его потускневших глазах вспыхнуло прежнее упрямство.

— Отдохнуть, пока мои солдаты гибнут? — хрипло переспросил он, хотя голос звучал едва слышно.

На коленях короля лежал очередной свиток с сорванной печатью и смятым краем, строки которого расплывались перед глазами, однако Эйнар продолжал упрямо вчитываться:

«Южные земли потеряны, три гарнизона уничтожены, выживших не обнаружено; паладины, удерживавшие оборону, погибли все до единого, а потери среди магов Света составляют сорок процентов личного состава…»

На этом месте король остановился, потому что буквы перестали складываться в предложения, превратившись в имена и лица людей, которых он отправил защищать рубежи, — тех, кто верил ему, исполнил его приказ и уже никогда не вернётся домой.

Эйнар попытался подняться, стиснув подлокотники и подавшись вперёд, но ослабевшие ноги не удержали его. Он тяжело рухнул обратно в кресло. Советник бросился на помощь, однако король едва заметным движением приказал ему остановиться, словно даже в последнюю минуту не желал выглядеть беспомощным. Сердце сбилось с ритма, пропустив удар, затем другой, после чего наступила долгая, пугающе неестественная пауза.

— Ваше Величество! — вскрикнул советник, всё-таки шагнув вперёд, но помочь уже не мог.

Эйнар Солардис, король Света и правитель, который провёл страну через годы мира, испытаний, утрат и побед, медленно закрыл глаза, пока свиток тихо хрустел в его ослабевшей руке, а на губах появлялась усталая, почти умиротворённая улыбка.

— Друг мой… я иду к тебе, — прошептал он перед тем, как его сердце остановилось.

В тот миг, ещё ничего не зная о смерти отца, Рафаэль Солардис стал королём, хотя ему было всего двадцать три — лишь на год больше, чем Амалии, и всё же между ними уже лежала пропасть. Амалия знала настоящую цену потерь. Она видела смерть в нескольких шагах от себя, держала защиту до полного изнеможения и принимала решения, после которых лежишь без сна, смотришь в потолок и думаешь, не ошиблась ли ты там, где ошибка стоила кому-то жизни. Рафаэль ничего подобного не пережил, поскольку никогда не терял друзей на поле боя, не смотрел в глаза тем, кого не мог спасти, не слышал, как за спиной рушатся щиты, и не отдавал приказов, от которых зависели тысячи жизней. Он изучал карты, фехтовал с лучшими наставниками и рассуждал о сражениях так уверенно, словно победа зависела лишь от того, насколько красиво и правильно расставлены фигуры.