Хранительница

— Вы предлагаете пожертвовать частью королевства, чтобы спасти всё остальное?

— Я предлагаю решить, чем мы готовы пожертвовать, пока этот выбор ещё принадлежит нам. Если мы не найдём союзников, у нас не останется ни земель, ни предков, никого, кто бы мог их защитить. Мы можем отдать часть сейчас, чтобы сохранить всё остальное. Или мы можем потерять всё. Выбор за нами.

— Но что мы предложим остальным королевствам? — спросил Дормиэль. — Солардису остаётся лишь завидовать плодородным землям Вердиса, а Менталис никогда не интересовали чужие территории.

Амалия кивнула: она ждала этого вопроса и успела перебрать десятки ответов задолго до того, как вошла в зал, хотя ни один из них не делал предстоящий разговор проще.

— Мы не станем предлагать всем одно и то же, потому что каждое королевство должно получить именно то, в чём нуждается.

Коснувшись края карты, она провела пальцем к зелёным землям на западе.

— Вердис — королевство Жизни, богатое лесами, реками, плодородными долинами и целительными источниками, поэтому он ни в чём не нуждается, пока мир оставляет его в покое. Однако мира больше нет: война уже приблизилась к его границам, и никакой нейтралитет не спасёт Вердис, если Тьма одержит верх.

— Вердис веками избегал военных союзов, — заметил канцлер Аларик. — Его правители считают стены и целителей надёжнее солдат.

— Значит, пора напомнить им, что целители полезны лишь до тех пор, пока кто-то удерживает врага подальше от их дверей.

Передвигая золотую фигурку паладина к западной границе, Амалия постаралась не думать о том, сколько воинов уже не вернутся домой.

— Мы предложим им не земли и не золото, а безопасность: разместим гарнизоны в пограничных крепостях и отправим паладинов охранять перевалы. Если Вердис встанет на нашу сторону, ни одна вражеская армия не войдёт в его пределы, не встретившись прежде с клинками Солардиса.

Дормиэль нахмурился, в его голосе прозвучало недоверие:

— Ты обещаешь им наших воинов, хотя их и без того не хватает на восточном фронте.

— Я обещаю будущее, в котором им не придётся сражаться в одиночку, — ответила Амалия, выдержав его взгляд. — Вердис даст нам лекарей, припасы и магов Жизни, так что мы пожертвуем одним гарнизоном, но приобретём целое королевство.

Несколько мгновений Дормиэль молча смотрел на неё, после чего едва заметно кивнул — не соглашаясь, а лишь признавая, что в её расчёте была своя жестокая логика. Амалия перевела руку к восточной части карты, где серебристой краской обозначили окутанные туманами земли Менталиса.

— Королевству Разума не нужны ни поля, ни солдаты, поскольку его крепости защищает не камень, а магия, однако знания были нужны ему всегда.

Рин подняла глаза, и её фиолетовые радужки сверкнули в свете камина.

— У мнемосийцев самые богатые архивы на континенте.

— Самые богатые среди тех, которые им удалось открыть, — возразила Амалия. — Многие хранилища до сих пор запечатаны, а часть рукописей написана на языках, которые они не способны расшифровать. Зато в архивах Академии и Аурелиона хранятся ключи к этим тайнам: древние словари, запретные трактаты и воспоминания первых магов Разума — всё, что Солардис веками прятал от чужих глаз.

По лицу канцлера скользнула тень, а пальцы крепче сжали край стола.

— Ты предлагаешь открыть для них закрытые архивы Света?

У Амалии неприятно стянуло живот. Вот теперь прозвучала та часть плана, за которую её вполне могли обвинить в предательстве, и, чёрт возьми, Аларик даже не был бы совсем неправ.

— Да.

— Некоторые знания были запечатаны не без причины, — произнесла леди Ирена.

— Как и некоторые двери, — ответила Амалия. — Но, если за нами гонится чудовище, даже запретную дверь приходится открыть.

Ирена поджала губы, однако спорить не стала.

— Менталис получит доступ к архивам, — продолжила Амалия. — Не ко всем и не навсегда. Мы установим границы, назначим хранителей, потребуем клятвы молчания. Но дадим им достаточно, чтобы они поняли: ни одно другое королевство не предложит им подобного.

— Ты и вправду веришь, что они согласятся?

— Я верю, что мы обязаны хотя бы попытаться. В одиночку нам не победить: мы не можем удерживать все рубежи, бесконечно бросая людей в бреши, словно их жизни ничего не стоят. Нам нужны настоящие союзники, а не те, кто присылает несколько повозок с припасами, после чего гордо называет это помощью. Однако никто не станет рисковать ради чужой короны, поэтому мы предложим им то, ради чего они захотят рискнуть.

Она снова посмотрела на карту, где вокруг Солардиса лежали три королевства, разделённые границами, старыми обидами и веками взаимного недоверия.

— Лапидия получит землю, Вердис — защиту, а Менталис — знания, и, если каждое королевство обретёт то, чего ему недостаёт, возможно, они наконец выступят вместе с нами.

Дормиэль молчал, не отрывая взгляда от карты — от крепостей, городов и земель, которые поклялся защищать, — а его пальцы, лежавшие на столешнице, заметно напряглись. Для Амалии границы превратились в линии, которыми приходилось жертвовать ради спасения целого, тогда как для него за каждой из них стояли люди, доверившие ему свои жизни. И всё же возражать он не стал.

— Если мы отправимся в разные королевства, то успеем охватить больше земель, — нарушила тишину Рин, склонившись над картой. — Амалия поедет в Лапидию, где её знают и где только она сможет говорить с Кругом Мастеров на равных, я отправлюсь в Менталис, а Мила — в Вердис.

— Я поеду с Милой, — неожиданно сказала Эльза.

Мила нахмурилась, бросив на неё быстрый взгляд, но та сидела неподвижно, сложив руки на коленях, а её незрячие глаза были обращены к огню, словно она всё ещё могла различить его золотые отблески.

— Зачем?

— В Вердисе есть целители, и, возможно, кто-нибудь из них сумеет вернуть мне зрение.

— Эльза, лучшие целители уже работали с тобой, — осторожно начала Мила. — Они испробовали всё, что знали, и…

— Я знаю, — резче, чем хотела, перебила Эльза; на мгновение её лицо исказилось, однако она почти сразу взяла себя в руки. — Я помню каждое их слово и каждую паузу перед тем, как они сообщали, что очередное лечение не помогло. Но Вердис — родина магии Жизни, где сохранились древние источники и старые мастера, никогда не покидавшие своих святилищ, поэтому я должна попробовать ещё раз. Даже если это глупо, даже если потом снова будет чертовски больно — я всё равно должна.

Мила долго смотрела на неё, а затем, словно приняв непростое решение, накрыла её руку своей.

— Хорошо, мы поедем вместе.

— Тогда и я отправляюсь в Вердис, — тут же заявил Дэррил.

Дормиэль даже не повернул головы.

— Нет, ты останешься здесь.

— Это ещё почему? Я не припомню, чтобы позволял тебе решать за меня.

— А я не припомню, чтобы спрашивал твоего согласия, — отрезал Дормиэль и, выпрямившись, заговорил с холодной властностью главнокомандующего. — Ты и твой отряд будете защищать Академию, потому что после нашего отъезда она станет уязвима, а мне нужен человек, который знает все её переходы, укрепления и слабые места.

— Для этого есть стража.

— Стража подчинится приказу, тогда как ты сумеешь действовать даже в тот момент, когда приказы перестанут иметь смысл.

Дэррил уже открыл рот, собираясь возразить, но всё же промолчал, лишь до боли стиснув подлокотники.

— Я отправлюсь в Глипторию вместе с тобой, — произнёс Дормиэль, переводя взгляд на Амалию.

Лапидия оставалась родиной Амалии, однако вернуться туда предстояло не блудной дочерью, а посланницей, которая потребует у собственного народа солдат, предложив взамен часть чужого королевства. Возможно, Дормиэль собирался следить за переговорами, а возможно, просто не хотел отпускать её одну, и, Амалия не знала, какая из этих мыслей тревожила сильнее.

— Значит, решено, — подвела итог леди Ирена, передвигая три золотые фигурки: одну — к каменистым землям Лапидии, вторую — к лесам Вердиса, а третью — к серебряным башням Менталиса.

Три посольства, три сделки и три дороги, каждая из которых могла привести их либо к спасению, либо прямиком к гибели.

Ночь всё ещё цеплялась за башни Академии, не желая уступать рассвету, однако небо уже наливалось тусклой серостью, обещая скорое утро. Выпавший за ночь снег скрыл следы копыт и сапог, укрыв двор ровным, почти нетронутым покрывалом. Конюшни располагались в юго-восточной части двора — массивное каменное здание с высокой крышей и широкими распахнутыми воротами, из которых доносились фырканье лошадей, звон сбруи и приглушённые голоса конюхов. Тёплый воздух, пропитанный запахами сена и лошадиного пота, вырывался наружу и растворялся в морозной дымке. Амалия стояла у входа, кутаясь в тёмную стёганую куртку с меховым воротником, из-под которой виднелся серый вязаный свитер. Шерстяные штаны и подбитые мехом сапоги до колен спасали от холода, а кожаные перчатки, которые она с трудом натянула на озябшие пальцы, казались ужасно неудобными. Волосы она туго заплела в косу, чтобы они не лезли в лицо и не раздражали всю дорогу.

Из Белхейвена ещё месяц назад привезли четверых отборных коней. Эти лошади славились на всех нейтральных землях выносливостью и спокойным нравом, но при необходимости развивали такую скорость, что мало кто мог с ними сравниться; они не боялись магии, не шарахались от вспышек света и сохраняли самообладание даже в бою. Поговаривали, будто их порода появилась ещё во времена первых магов, когда местных кобыл начали скрещивать с дикими горными жеребцами.

Амалия рассеянно следила за тем, как конюхи выводят лошадей, пока сердце вдруг не дрогнуло от узнавания. Перед ней стояла золотисто-рыжая кобыла с белой звездой на лбу и тёмными, поразительно умными глазами — Лу́на, та самая, на которой она ездила в Белхейвене много месяцев назад. Кобыла терпеливо ждала, лишь изредка переступая с ноги на ногу. Едва Амалия приблизилась, Лу́на повернула голову и ткнулась бархатным носом в её плечо — совсем как тогда, при их первой встрече.

— Здравствуй, красавица, — прошептала Амалия, проводя ладонью по тёплой гладкой шее.

Лу́на мягко фыркнула и прижалась к ней, будто действительно помнила, отчего в груди Амалии разлилось щемящее тепло. Первая прогулка верхом, неловкие разговоры, редкие улыбки Дормиэля — тогда она ещё не знала, что всё это станет началом их дружбы и общего пути, который заведёт их чёрт знает куда.

Рядом стоял Ветерок — вороной жеребец, которого Дормиэль выбрал в конюшнях Белхейвена. Он был крупнее Лу́ны, а длинная грива стекала по мощной шее чёрным водопадом; не желая больше ждать, конь бил копытом по мёрзлой земле и нетерпеливо косился на ворота.

— Ты ведь помнишь меня? — спросила Амалия, поглаживая Луну между ушами. Та ответила тихим фырканьем, снова уткнувшись ей в плечо.

К конюшням подошёл Дормиэль. Тёмно-синий дорожный плащ с меховой подкладкой скрывал кожаный доспех, усиленный металлическими пластинами на груди и плечах, а на поясе висел меч; собранный и привычно спокойный, он выглядел так, словно давно был готов к дороге, в отличие от Амалии, у которой внутри всё ещё творился полный бардак.

— Ветерок, — произнёс он, приближаясь к жеребцу. — А ты совсем не изменился.

Конь фыркнул и потянулся к нему, признав хозяина, а Дормиэль бережно провёл ладонью по его шее и перебрал пальцами густую гриву.

— Я не знал, что их привезут, — признался он, оборачиваясь к Амалии.

— Я тоже, — ответила она, невольно улыбнувшись.

Из конюшни показались остальные. Рин уже сидела в седле, а позади неё ровным строем замер небольшой отряд, готовый выступить по первому знаку. На Рин была тёплая меховая куртка, поверх которой она набросила короткую пурпурную накидку из плотной ткани, не пропускавшей ветер, а её вороная кобыла по кличке Ночь стояла неподвижно, будто высеченная из чёрного камня, — такая же невозмутимая и собранная, как её хозяйка. Следом вышла Мила, закутанная почти до пят в грубый зелёный плащ; непокорные кудри выбивались из-под капюшона и трепетали на ветру, то и дело хлеща её по раскрасневшимся щекам. За ней появился Тео, одетый, как всегда, в кожано-меховой жилет, с перехваченным знакомой повязкой лбом. На первый взгляд могло показаться, будто предстоящая дорога тревожила его меньше остальных, однако слишком сосредоточенный взгляд выдавал напряжение, которое он старательно скрывал. Последней, опираясь на плечо Дэррила, медленно шла Эльза. На ней был простой дорожный костюм — тёплый, удобный и лишённый ненужных украшений, способных только мешать в пути, а глаза закрывала шёлковая повязка, с которой она теперь почти не расставалась.

Остановившись возле лошадей, Тео подал Миле руку и помог ей подняться в седло, после чего Дэррил осторожно усадил Эльзу позади неё. Нащупав талию подруги, Эльза обняла её обеими руками и придвинулась ближе.

— Держись крепче, — предупредила Мила, накрывая её ладони своей.

— Я постараюсь, — отозвалась Эльза с лёгкой улыбкой.

Тео одним плавным движением вскочил в седло. Его конь тут же переступил с ноги на ногу, взметнув копытом рыхлый снег. Успокоив животное привычным прикосновением, Тео посмотрел на Милу. В его взгляде было столько нескрываемого тепла, что Амалия невольно ощутила короткий, неприятный укол зависти и тут же рассердилась на себя.

У ворот уже собирались люди Дэррила, готовые вернуться к своим обязанностям, однако он не спешил к ним присоединяться и продолжал смотреть на Эльзу — на её тонкие пальцы, сжимавшие плащ Милы, на русые волосы, которые ветер упрямо выбивал из-под капюшона. Она не могла видеть его, но каким-то необъяснимым образом почувствовала этот взгляд и повернула голову точно в его сторону. Дэррил подошёл к лошади и взял Эльзу за руку, крепко сомкнув пальцы вокруг её ладони, словно пытался запомнить её тепло и сохранить его до самого возвращения.

— До встречи, —произнёс он и, поднеся её руку к губам, поцеловал холодные пальцы.

— Я вернусь, — пообещала она. — Я верну себе зрение и увижу тебя, Дэррил.

Дэррил замер, всё ещё не отпуская её руки. Амалия вдруг подумала, что сейчас лучше бы отвернуться, потому что этот миг принадлежал только им двоим. Но взгляд отвести не получилось — чёртова сентиментальность, которая в последнее время появлялась совершенно некстати, уже подступала к горлу тугим комом.

— Я буду ждать.

Дэррил отступил лишь тогда, когда лошадь под Милой беспокойно переступила с ноги на ногу. Его ладонь медленно выскользнула из пальцев Эльзы. Амалия улыбнулась им, затем коснулась ногой стремени и легко поднялась в седло. Луна мягко качнулась под ней, удобнее распределяя вес всадницы, после чего вновь замерла. Сквозь плотную ткань одежды Амалия чувствовала живое тепло кобылы и слышала её ровное дыхание; спокойствие Луны словно перетекало к ней, понемногу унимая тревогу, не оставлявшую Амалию с самого пробуждения. На краткий, почти обманчивый миг ей показалось, что всё непременно будет хорошо, хотя где-то на задворках сознания тут же раздался ехидный голос: конечно, всё будет прекрасно — впереди всего лишь чужие земли, сложные переговоры и куча возможностей всё испортить.

Проведя ладонью по тёплой шее кобылы, Амалия посмотрела на Дормиэля, а затем перевела взгляд на Академию и друзей, собравшихся перед воротами. Ей хотелось сказать им что-нибудь важное, правильное и такое, что они обязательно запомнят, но в голове, как назло, не находилось ни одной подходящей фразы. Все слова казались либо глупыми, либо слишком торжественными, будто они прощались навсегда, а думать об этом Амалия не хотела.

Рин молча кивнула на прощание и тронула поводья, после чего Ночь послушно двинулась вперёд, а следом за ней выступил отряд. Вскоре всадники скрылись между деревьями на восточной дороге, ведущей в Менталис, и только редкий хруст снега ещё некоторое время доносился из-за покрытых инеем ветвей. Мила направила лошадь на запад. Эльза крепче обняла её за талию, а Тео поехал рядом, не отдаляясь ни на шаг. Дэррил провожал их взглядом до тех пор, пока зелёный плащ Милы не растаял в серой зимней дымке.

Амалия глубоко вдохнула и мягко коснулась пятками боков Луны. Кобыла нехотя сдвинулась с места, словно и сама не желала покидать безопасные стены Академии, где всё было знакомо и понятно, а Дормиэль направил Ветерка следом. Уже через несколько шагов жеребец поравнялся с Луной и теперь держался так близко, что бока лошадей почти соприкасались. Это молчаливое присутствие почему-то успокаивало Амалию не хуже ровного дыхания кобылы.

Когда они миновали ворота, башни Академии начали медленно отступать. Амалия всё-таки оглянулась, хотя заранее знала, что от этого станет только тяжелее, и попыталась запомнить каждую деталь: заснеженные стены, тёмные проёмы окон, знакомые силуэты возле ворот и развевающиеся на ветру плащи. На миг ей отчаянно захотелось развернуть Луну, вернуться под защиту этих стен и предоставить кому-нибудь другому разбираться со всем тем кошмаром, который ожидал их впереди. Вот только возвращаться было нельзя, и Амалия это прекрасно понимала. Она заставила себя отвернуться от Академии, крепче сжала поводья и устремила взгляд туда, где дорога исчезала среди заснеженных деревьев.

На белом снегу позади них остались лишь цепочки следов, расходившиеся в три стороны.

Карта, полученная от Ищеек, успела покрыться мелкими пятнами влаги, из-за которых чернила расплылись, превратив часть линий и пометок в невнятные тени. Амалия щурилась, пытаясь понять, где заканчивалась безопасная зона и начиналась вражеская территория.

— Восточные холмы, — произнёс Дормиэль, заглядывая ей через плечо, пока его дыхание белым паром растворялось в морозном воздухе. — Путь станет длиннее, зато только так мы обойдём врага.

— Я помню эту тропу: она уходит в горы, где ветер едва не сбивает с ног, но, если мы не хотим столкнуться с армией Тьмы, выбирать особо не приходится.

Дормиэль спрятал карту в седельную сумку и туго затянул ремешок, чтобы порывом ветра её не унесло, после чего повернулся к Амалии. За последние дни его лицо стало ещё бледнее, а вокруг стиснутых губ проступили белёсые следы мороза.

— Тогда выдвигаемся, пока не превратились в пару героических сосулек.

Взбитый копытами снег оседал на плащах и ресницах, лошади медленно прокладывали дорогу сквозь сугробы, а покрытые инеем ветви цеплялись за одежду и скрипели, словно тоже были в бешенстве от этого проклятого холода.

Тропу они потеряли дважды: сначала снег полностью скрыл старую каменистую дорогу, и спешившийся Дормиэль по колено провалился в сугроб, а затем ветер усилился настолько, что снежная пелена заволокла горизонт, смешав скалы с небом.

Первый час Амалия держалась молодцом. Она сидела в седле ровно, смотрела вперёд, стараясь не думать о том, как непривычно и неудобно сидеть на лошади после долгого перерыва. Ко второму часу она уже ненавидела Лу́ну, а к третьему — весь мир, зиму и человека, придумавшего верховую езду. Каждый шаг кобылы отзывался болью в бёдрах, затёкшая спина горела от напряжения, а седло натирало в самых неподходящих местах. Амалия стиснула зубы и упрямо направила Луну дальше, но вскоре снова не выдержала и осторожно переменила позу.

— Всё в порядке?

— Просто прекрасно, лучше и быть не может, — процедила Амалия.

Она ещё раз поёрзала в седле, пытаясь устроиться удобнее. Безуспешно. Боль уже не отпускала: ныла в мышцах, жгла внутреннюю сторону бёдер и с каждым пройденным шагом становилась всё назойливее.

Гордость всё-таки уступила здравому смыслу.

— Мы можем сделать привал? — спросила Амалия с таким безразличием, будто задала вопрос исключительно ради лошадей.

Если Дормиэль и расслышал в её голосе страдание, то тактично притворился, что ничего не заметил.

— Впереди есть небольшая ложбина между скалами.

— Великолепно, потому что, если я не слезу с этой проклятой лошади в ближайшие десять минут, меня придётся хоронить прямо у дороги. — Амалия похлопала кобылу по шее. — Прости, Лу́на, ничего личного, так что постарайся не обижаться.

Кобыла повела ухом, будто всё прекрасно поняла, однако сочувствовать явно не собиралась, а Дормиэль промолчал, хотя уголок его губ дрогнул, прежде чем он направил Ветерка вперёд.

Ложбина оказалась неглубокой, но каменные выступы надёжно укрывали её от ветра, поэтому воздух здесь казался почти неподвижным, а снег лежал ровным полотном, не взметаясь в лицо колючей пылью. Едва они остановились, Амалия высвободила ноги из стремян и сползла с седла — именно сползла, потому что назвать это достойным спешиванием не решилась бы даже самая снисходительная летопись. Как только сапоги коснулись земли, колени предательски подогнулись, и Амалия едва не рухнула в снег, в последний момент ухватившись за край седла. Дормиэль оказался рядом прежде, чем она успела хотя бы мысленно выругаться, и крепко, но бережно обхватил её за талию, принимая на себя почти весь вес.

— Медленнее, — произнёс он у самого её виска, и его тёплое дыхание коснулось озябшей кожи. — Не торопись.

— Я в порядке, — выдавила Амалия.

— Разумеется, — невозмутимо согласился Дормиэль.

Амалия слишком вымоталась, чтобы спорить, поэтому, опираясь на Дормиэля, доковыляла до плоского камня и осторожно опустилась на край. Холод сразу пробрался сквозь ткань дорожного костюма, однако после мучительных часов в седле даже он показался почти блаженством.

— Ты устала, и это нормально, — сказал Дормиэль, устраиваясь рядом. — В детстве отец заставил меня за две недели объехать все владения Ардженто, после чего я три дня не мог сидеть и ходил так, словно меня наспех вырезали из дерева, забыв приделать суставы.

Амалия фыркнула, представив юного Дормиэля, ковыляющего по двору с величием смертельно оскорблённого павлина.

— Врёшь.

— Клянусь Светом, — он приложил ладонь к груди, приняв такой торжественный вид, будто приносил присягу перед короной. — На третьи сутки я заявил отцу, что лучше пешком обойду весь Солардис, чем снова сяду на лошадь, а он лишь посмотрел на меня и сказал: «Тогда иди».

— И ты, конечно же, пошёл?

— Разумеется, ведь мне было пятнадцать. Я свято верил, что упрямство вполне способно заменить здравый смысл.

Амалия не сдержала улыбки, уже догадываясь, чем закончился этот подвиг.

— И далеко ты ушёл?

— Бродил почти до вечера, пока не выяснилось, что пешком ещё хуже, поэтому пришлось возвращаться в седло.

— И ты всё-таки выжил? — спросила Амалия, продолжая улыбаться.

— Как видишь, а значит, выживешь и ты.

— Сомневаюсь, — простонала она, приваливаясь к холодному камню. — Бёдра горят, поясницу будто залили свинцом, а ноги мне больше не принадлежат, так что ещё немного — и я превращусь в столетнюю развалину.

Дормиэль окинул её внимательным взглядом, от которого Амалии почему-то сразу стало не по себе.

— Если хочешь, я могу растереть тебе ноги, это действительно помогает.

— Ты не посмеешь.

— Я главнокомандующий Света и смею всё, что сочту необходимым ради спасения Хранительницы.

— Тогда Хранительница умрёт от стыда, причём исключительно по твоей вине.

Дормиэль рассмеялся, и Амалия невольно залюбовалась им. В последние дни она слишком редко слышала этот тёплый, непривычно беззаботный смех.

— Не стану рисковать, иначе Академия мне этого не простит.

— Академия возведёт тебе памятник.

— С крайне двусмысленной надписью?

— А как же иначе.

Они сидели у скалы, пока Луна и Ветерок щипали редкую сухую траву, пробивавшуюся из-под снега. Боль понемногу отпускала. Напряжённые мышцы расслаблялись. Амалия наконец смогла вытянуть ноги, не морщась при каждом движении. Дормиэль не торопил её. Не напоминал о дороге и не подсчитывал потерянное время. Он просто сидел рядом, согревая ладони дыханием, и ждал, пока она придёт в себя.

Стемнело почти мгновенно, а ветер, усилившись, погнал по ущелью колючую снежную пыль. Дормиэль долго всматривался в дорогу, исчезавшую под свежим снегом, прежде чем покачать головой.

— Сегодня дальше не поедем.

Не спрашивая мнения Амалии, он принялся обустраивать стоянку в углублении среди скал, которое оказалось просторнее, чем выглядело с дороги: каменный выступ защищал от ветра, а под тонким слоем снега обнаружилась сухая земля. Дормиэль расседлал лошадей, закрепил попоны и натянул между камнями дорожный полог, после чего развёл небольшой огонь и подвесил над ним котелок, от которого вскоре потянулся пахнущий травами пар. На землю он бросил два плотных одеяла, накрыв их меховой накидкой.

Когда Амалия попыталась подняться, боль тут же вцепилась в измученные мышцы, заставив её замереть со стиснутыми зубами. Дормиэль оказался рядом прежде, чем она сделала второй шаг, молча усадил её ближе к огню и укутал ноги меховой накидкой. Сам устроился рядом, прислонившись спиной к скале. Амалия расправила накидку поверх их колен, старательно не замечая, насколько теплее стало рядом с ним. Некоторое время они молча смотрели на огонь, слушая приглушённое завывание ветра за скалами.