Сборник

Глава 5. — «Где кончается ночь»

Холод держит за горло. Тёмные стены дышат нечистым сквозняком, бетонный пол отдаёт леденящую сырость прямо в кости. Если бы не спальный мешок, она наверняка чем- то заболела. Героиня лежит на боку: запястья стянуты мягкой, но прочной тесьмой; лодыжки — одним грубым ремнём. Ни печи, ни огня: только гул ветра в оконных проёмах и висящая где- то сверху паутина пыли.

Жива. Только зачем?

Он вернётся — и тогда? А если уйдёт, придут такие, как те четверо. Будут издеваться…

Двигай пальцами. Раз-два… боль терпима, верёвка впивается в кожу, но пальцы шевелятся.

Ползти? Нет, далеко не уползу. Ремень вскоре прорежет кожу до живого.

Не закричать. Подашь голос- поймут, что ещё цела.

Молчи… может, забудут.

Слёзы не выходят. Тело лишь дрожит мелкой, непристойной дрожью, как у зверька которого придавил лапой большой хищник.

Вдруг тёмный угол шевельнулся.

Что- то прикоснулось к бедру. Она выгнулась, как струна, — никого. Только небольшая мусорная куча в углу.

На груди — жгучая точка. Прицел? Мерцает красным, исчезает.

В ушах — нарастающий писк, будто мир решил говорить ультразвуком.

Второе касание — по ключице, медленное, как проба мяса. Она едва не вскрикнула. Воздух режет лёгкие, и паника сквозь ребра зудит:

«Сейчас. Сейчас начнут. Сейчас повторят то, что сделали с ней… Или ещё хуже…»

Мир дрожит, стены дышат. Пол становится жидким, будто под ногами болото.

Сознание рвётся; тьма хлещет по глазам.

И — мгновенно — провал.

Резкий вдох, как нож в горло.

Свет сереет сквозь разбитые стёкла, ослепляет. Верёвки на запястьях ослаблены: он перерезал один виток. Ноги ещё в ремне. Оружия нет. Холод хлещет, будто ледяной кнут. Она судорожно оглядывается: пустая коробка комнаты, голые стены, облупившаяся краска.

Сердце колотит: «Не тронули… Пока… Но зачем?»

Дверь тихо скрипнула.

В проёме — парень, не старше двадцати пяти. Чёрная водолазка, тёмно-серый бронежилет, чёрные тактические штаны, на лбу тонкая царапина. В руках — фляга и дымящаяся жестяная миска.

Он опускается на корточки, оставляя метр между ними.

— Суп. — Голос ровный, будто говорит с раненым зверем. — Там копчёная говядина и макароны. Глотай медленно.

Запах — мясной, сладковатый — бьёт по голоду. Желудок сводит судорогой. Она ползёт ближе, будто на льду. Руки дрожат, когда хватают металлический край. Глоток — боль в горле, ещё — и желудок согревается. Тошнота отступает.

Парень кладёт на пол ещё и крошечную коробочку: две таблетки.

— Желчь успокоит. — Отворачивается, будто не хочет давить взглядом.

Она проглатывает. Не понимает: спасает — или откармливает.

Но страх сильней: ступор держит горло.

Он бросает краткий взгляд на верёвки, достаёт нож. Плавным движением перерезает верёвки. Запястья ноют, кровь бежит к пальцам.

— Попытаешься убить — не промахнусь.

Сказано без угрозы — как прогноз погоды.

Он подходит к старому столу: на досках — её рюкзак, винтовка без магазина, пистолет с затворной задержкой.

Оставляет всё как есть, ни слова.

От стены он берёт серый пакет-майку, почти новый.

Вынимает: чёрные женские джинсы, эластичный топ, серая футболка, чёрные кроссовки и носки.

— Магазин через квартал. Думал, если ты решишь поехать… Подобрал на глаз.

Парень кладёт рядом с ней стопу вещей и, не глядя, отходит к двери. Он наверняка провёл там едва ли пять минут — хватал вещи, прикидывал к собственному предплечью, проверял швы..

Щёки обжигает жаром — она вспоминает, что на ней только старая, влажная майка и шорты.

В соседней комнате, дрожащими пальцами, она развязывает шорты, тянет ткань вниз — и вдруг замечает:

под серой футболкой и топом, на аккуратно сложенных джинсах, лежит мягкий прямоугольник ткани.

Она касается его — женские брифы, серого цвета, простые, но чистые.

Секунда замирания.

Он подумал об этом. Даже это. Никогда бы не подумала, что самый интимный предмет гардероба может выглядеть как акт милосердия. Пальцы сжали ткань — дрожь прошла по спине. То ли от радости. То ли от стыда.

Она натягивает бельё, потом джинсы, затем топ и футболку.

Всё — впору, будто мерили.

Поверх — кожаная куртка, привычная и тёплая, хоть и потрёпанная.

Девушка выходит из комнаты. Парень встречает её холодным взглядом.

— Ты свободна, можешь идти. — Разворачивается и уходит.

Позади дома — джип под маскировочной сетью. Парень снимает брезент, бросает в багажник канистру, ящик с едой.

Она стоит у двери.

В коридоре тянет промозглой пустотой.

Одна — значит снова холод, голод, люди с оружием.

Она идёт за ним.

— Зачем идёшь? — спрашивает он, заводя двигатель.

— Одна не выживу. Могу готовить. Перевяжу, если ранят.

Он раздумывает секунду — ровно одну.

— Хорошо.

Браслеты прикасаются: дисплей мигает зелёным — Сформирована группа.

Она залезает на пассажирское сиденье. Закидывает рюкзак и винтовку назад. Трясёт, но уже не от одного холода — от непонятного будущего, где страх и надежда смешались в одно.

— Вот, возвращаю. — Он протягивает ей магазины от винтовки.

— Теперь, когда мы союзники думаю ты не станешь использовать оружие против меня.

Джип трогается. За окнами серый мост, вторая арка, вода волнуется. Будто от шторма.

Впереди — указатель: бункер связи, 4 км.

Холод всё ещё режет кожу, но внутри вспыхнул тонкий, осторожный жар: не одна.

Мотор урчал ровно. Обогреватель в машине работал не сильно, но достаточно чтобы девушка согрелась и почувствовала себя в безопасности.

Глава 6. — «Оазис посреди смерти и безумия»

Джип скрипит по платформе, вгрызается шинами в густой мокрый песок. Видна массивная бронированная плита-ворота; по краям — облупившаяся жёлтая краска, посередине — едва читаемая табличка «Сектор 3».

Он вылезает из машины и зовёт её за собой.

— Приложи сюда браслет. — Парень показывает на небольшой металлический выступ рядом с дверью. Девушка прикладывает браслет к этому выступу и одновременно с ней парень делает тоже самое но немного подальше. Электропривод тихо стонет, створка поднимается сантиметр за сантиметром — внутри раскрывается короткий бетонный тоннель-гараж.

— Загоняю внутрь. Закроем, — бросает он.

Она кивает; руки всё ещё дрожат, но пальцы уверенно держат пистолет.

Машина скрывается в темноте. Фары баюкают пыль, как снег. Они вдвоём выгружают ящик с консервами, канистру воды, магазины с патронами. Ворота опускаются. Следом — толстый гермозатвор: круглая дверь с ржавыми ручками- «лепестками». Они заходят внутрь, парень поворачивается к замку двери. Поворот — металл стонет, встаёт на место. В помещении глухо: эхо от собственного дыхания.

Впервые за долгое время она слышит тишину без ветра — и это звучит как обещание спокойствия хоть и на время.

Внутренний коридор ведёт к блоку с чистой кухней, туалетом, душевой, двумя спальнями. Лампочки загораются ровным белым светом; вентиляция тихо шумит, как утренний лес.

На полках — ровные ряды банок; в медблоке — вакуумные пакеты со шприцами и антибиотиками; в душе — горячая вода.

— Никто не жил, — шепчет она. — Ни пылинки на столе.

— Либо жили и ушли давно, — отвечает он, проверяя надёжность толстой стальной двери и поворотного замка.

Горячая струя душа бьёт в затылок; она закрывает глаза, пока вода смывает кровь чужих пальцев, пыль и страх.

От тепла поднимается беспричинная усталость. Ступни ватные; в висках — стук.

Она переодевается в старую майку и шорты, чтобы спалось легко. Тело слегка ломит, но она списывает всё на холод последних дней.

На кухне — тихий ужин: тушёная фасоль, хлеб, сладкий чай из термоса. Он ест медленно; она почти не чувствует вкуса.

— Всё нормально? — спрашивает он.

— Тепло… просто тепло, — улыбается она, хотя в глазах блеск.

По коридору — к своей спальне: шаг, второй… пол внезапно кренится. Сердце вскакивает в горло; жар, будто кто-то держит её голову над костром.

Она падает на колени, тяжело дышит.

Он подхватывает — браслет подаёт резкий звуковой сигнал: температура 39,2 °С; пульс 163.

Он несёт её на руках в комнату. Стелет мягкий матрас, покрывало, разворачивает её спальник. Бережно укладывает сверху.

— Пей. — Кладёт под язык жаропонижающую капсулу, даёт воду.

Долгое время температура не хочет падать. Он меняет холодный компресс на лбу, сидит напротив, сцепив ладони.

Она мечется, шепчет отрывки фраз, судороги в пальцах.

— Утащат… не трогай… не режь…

Он слышит каждое слово — больно, будто режут по костям. Но сидит. Сменяет компресс. Считает удары сердца: её и свои.

Полночь. Наконец она потеет, температура отступает. Слабая, бледная, встаёт, босыми ступнями идёт по коридору — к его двери, оставленной приоткрытой.

Он лежит на боку, одеяло сбито к ногам, дышит ровно.

Лёгкое касание к спине — он рывком просыпается, перехватывает её руку, потом мгновенно разжимает пальцы.

— Тебе лучше?

— Мне страшно. Можно побыть немного рядом с тобой?..

Он отодвигается к стене, давая ей место. Она поджимает ноги, присаживаясь рядом.

— Почему ты так быстро просыпаешься?

— Предчувствие. С каждым выстрелом оно точнее. — Пауза. — Так я и заметил тебя в окне.

Внезапно её будто срывает и она рассказывает всё: блондинка, поле тумана, свой выстрел, как боялась его. Голос у неё сиплый, но слова наконец идут свободно. Вдруг она вновь чувствует холод. Не физический- ментальный. Она тянулась к нему не из страха, не оттого что боялась темноты или новых кошмаров. А потому что рядом с ним становилось тише — внутри. Ей вдруг стало невыносимо важно, чтобы он не ушёл. Не исчез. Чтобы его ладонь оставалась рядом. Просто была.

— Обними. Иначе… иначе снова провалюсь в тот кошмар.

Он колеблется секунду и осторожно обнимает. Слышит, как быстро, но мягко бьётся её сердце.

Она замирает — кожа горит, но уже не от жара.

— Спасибо… что не убил и помог… — шёпот. Губы дрожат.

Через минуту отходит, возвращается в свою комнату.

— Не закрывай дверь, — просит она.

— Не закрою.

Две двери остаются открытыми настежь — узкий коридор, и тишина в бункере похожа на колыбель.

Впервые за долгие дни они спят долго и глубоко. Ни выстрелов. Ни ветра.

Только тусклый свет дежурной лампочки и тихий гул вентиляторов.

Глава 7. — «Перед бурей»

Утро начиналось со звука затвора.

Она проснулась, когда он уже был в гаражном тоннеле: на столе лежала бордовая пропитанная тряпка, разложенные пружины, затворы, магазины. Струна света из лампы резала бетонную пыль.

В третий день он нашёл люк. Под тяжёлой крышкой — арсенальный ящик.

Из-под промасленной ткани он вынул винтовку — усовершенствованная «Мосинка»: ствол вытянулся узко, словно хотел говорить шёпотом. Он закрепил длинный прицел, проверил ход затвора: звук был мягче дыхания.

— Лёгкая. Твоя.

Она провела ладонью по ложу из укреплённого, чёрного пластика. Дышать стало свободнее — и страшнее одновременно.

Новый пистолет лёг в её ладонь, будто всегда там был. Магазины он разложил кассетами: два — к винтовке, пять — к пистолету. Тактические перчатки затянулись на запястьях — кожа больше не будет скользить от пота.

«Теперь я почти солдат», — подумала она и заметила, как он смотрит на неё — взгляд тёмный, тревожный, но мягкий.

Совместными усилиями был создан распорядок дня.

Утро — проверка камер.

День — чистка оружия, тренировка в коридоре: он отрабатывал быстрый выпад, смену магазина, раскидывал пустые гильзы, как семена. Она училась смотреть в прицел, дышать так, чтобы крестик не дрожал.

Ночь — смены: по пять часов каждый. В остальное время они стали делить на еду, редкие диалоги и сон, который всё равно не хотел быть глубоким.

На браслетах счётчик медленно падал: 112… 105… 97… 93.

На экране камеры — группа из троих. Один бросил гранату, второй едва успел пригнуться, третий уже стрелял в спину.

Камера дрогнула от взрыва, на стекле остался бурый хлест.

Она нажала «выкл». Горло сводило как от льда.

— Нормы умерли в первый день, — тихо сказал он. — Когда у тебя спрашивают, готов ли ты жить, с оружием в руках… ответ один. Если не стрелять — стреляют в тебя.

Как- то ночью ей снова стало страшно: не от людей на экране, а от него — точнее, от того, как легко он это произнёс.

Ночью она пришла, стала в дверях.

— Ты… правда никогда не сомневаешься?

— В чём?

— В том, что можно не убивать.

— Если на меня смотрит дуло — сомнения глупы.

Его слова тронули холодной прямотой. Она отвела глаза. Серые, стальные, но в них не было жестокости — только усталость.

Он вдруг добавил — тихо, будто боялся, что слова испортят воздух:

— Я… когда поймал тебя тогда… ты дрожала, но взгляд… зелёный. Даже через винтовку. И как ты боролась и держалась за жизнь, даже когда не могла дышать.

Слова споткнулись, но он заставил их выйти:

— Так я понял, что буду оберегать тебя. Как смогу.

Она почувствовала, как кожа на лице вспыхивает. В горле встал ком. Хотелось одновременно плакать и смеяться.

— Я думала… ты просто машина.

— А я думал — ты выстрелишь ещё раз. Мы оба ошиблись.

Ночью она проснулась от едва слышных стонов. Парень лежал без одеяла, весь в поту, плечи каменные, грудь вздымалась, будто воздух не шёл. Воздух вокруг горячий, запах не пота, а чего- то железного, опасного.

Она коснулась его тыльной стороной ладони. Он проснулся рывком, кинжально схватил её запястье, но тут же ослабил пальцы. В глазах — война, грязь, кровь, и почти сразу всё это закрылось.

— Кошмары?

— Тебя у меня на руках…. Моё бездействие.

Она обняла его, придавила ухо к его груди. Сердце отбивало войсковой шаг, но постепенно перешло на медленный такт.

— Иди в душ, смой это.

Он послушался. За дверью душевой сначала шипела вода, потом она услышала тяжёлую рвоту. Сердце у неё сжалось в узел. Он- такой же как и я, живой.

На четвёртый день она поймала его в тренировочной: ещё один отжим, ещё толчок, руки дрожат, колени подкашиваются, а он — снова и снова повторяет.

— Хватит. Если упадёшь, если не справишься в нужный момент от усталости, что будешь делать?!

Он хотел возразить — сил не хватило. Она усадила его на край кровати, взяла маленькую бутылочку масла, которую нашла в аптечке.

Коснулась лопаток, твёрже стали, чувствовала под пальцами миллиарды волокон, что вот-вот лопнут. Постепенно жар уступил, дыхание уравнялось. Он уснул так, словно никто и никогда не говорил ему: «Спи спокойно». Девушка наклоняется к его уху.

— Ты не один теперь. Мы оба не одни. Слишком много боли, слишком мало надежды… Но пока ты рядом, я верю. Если есть ад, пусть он будет снаружи, но рядом с тобой я буду жить.

Она, ещё пахнущая лавандой и травами, постояла над ним, прислушиваясь к ровному дыханию.

Теперь она уверена: он такой же живой. Ему тоже нужна моя помощь.

В коридоре лампа мигнула и выдала красное: ФАЗА СБЛИЖЕНИЯ — 6 дней.

«Оазис» оказался временным. Они это и так понимали, но теперь буквы кричали.

Она вернулась к двери, оставила её приоткрытой. Из соседней комнаты тянулся тёплый, ровный звук его сна.

Спать стало легко: кошмары не пришли.

Вперёд — бетон, сталь, кровь.

Позади — бетон, сталь, туман.

Между — две не сломанные жизни.

И пока на браслетах горела двойная отметка «Группа 2», ночь была чуть менее чёрной, а смерть — чуть дальше.

Глава 8. — «Искра посреди пепла»

До следующего сужения зоны оставалось четыре дня.

Бункер за спиной закрылся глухим лязгом, и снова — только небо, выжженная трава и следы крови на асфальте. Они шли пешком. Он отказался от машины: мотор был бы как крик в тишине — и выстрел за ним всегда приходит быстро.

Она шла рядом. За плечом — её новая винтовка с глушителем, собранная им специально. Он подобрал для неё всё: прицел, магазины, мощный пистолет, бронежилет, тактические перчатки. Всё, чтобы выжила. Всё, чтобы была готова.

Сначала — тревожное спокойствие.

Потом — первый посёлок. Маленький, будто мёртвый.

Он жестом указал ей на крышу одного из домов.

Она поднялась, затаилась.

Тишина — как натянутая струна.

И вдруг — грохот. Взрыв. Вопль.

Он оказался в засаде. Трое напали на него.

Граната — и в следующий миг он оказался ранен. Кровь на асфальте.

Она увидела это. Замерла.

А потом впервые в жизни — выстрелила, чтобы спасти.

Пуля ударила в спину одному. Второму — в висок.

Третий поднял оружие и нацелился на неё.

Он не успел.

Парень, раненный, с лицом, полным злости, ударил прикладом дробовика одного из нападавших. Несколько ударов — и тишина. Только его дыхание и кровь на ладони. Она взглянула на тела мужчин которых только что убила. В мыслях промелькнуло — «кто я теперь…».

Она сбежала вниз, почти на четвереньках.

Он сидел, держась за бок. Она упала рядом, достала аптечку.

— Ничего важного не задело, — выдохнул он.

Но в её пальцах не было страха. Только напряжение.

Она перевязывала его бережно. Пока перевязывала подняла на него взгляд. Холодные серые глаза смотрели прямо ей в душу. В них читалась не агрессия, а благодарность и облегчение.

Девушка, не выдержав напряжения — поцеловала его.

Он застыл. А потом просто закрыл глаза.

На выезде из посёлка — детский смех. Взрывы.

Они затаились. В переулке бегали дети — два мальчика, парень и девушка постарше. В военной одежде.

— Они… играют? — шепнула она.

Он молчал. Смотрел. И ждал — ждал момента чтобы ликвидировать.

Первым упал парень.

Потом девушка.

Дети закричали. Один погиб. Второй упал, схватившись за бедро.

Он подошёл к мальчишке, посмотрел сверху.

— Мне больно… Не хочу умирать… — прохрипел мальчик.

Парень достал бинт, бросил под ноги.

— Хочешь жить — живи. Только знай, тебе не будет пощады если нападёшь на нас. Теперь ты понимаешь, война — это не игра.

Герой выкинул пистолет мальчишки. Ушёл, не оглядываясь.

К вечеру они нашли дом. Забаррикадировались всем что было внутри: старый холодильник, стол, тумбочка и стулья.

На втором этаже — только матрас. Ни белья, ни подушки.

Он разложил её спальник. Сверху — своё одеяло. Парень по началу сел на полу, прислонившись спиной к кровати, но она почти сразу попросила его лечь рядом. На улице начинался дождь и у него не было объективных причин отказываться от тёплой пастели.

Ночь. В комнате пахнет железом, пылью и старым деревом. За окном — дождь. Он не просто стучит — он будто царапает мир снаружи. Будто кто- то хочет попасть внутрь, в их убежище, в их хрупкий осколок покоя. Капли ложатся на крышу, как чьи- то пальцы — настойчивые, рваные. Комната молчит, дышит. В углу — треснувший фонарь. Его мягкий, уставший свет плывёт по полу, стене, застывает на их лицах. Она лежит на кровати — слишком чистой для этого мира. Одеяло пахнет ветошью и прошлым. Сквозь ткань футболки — её дыхание, горячее, обрывистое. Сердце — не в груди, а в горле.

Он рядом. На боку. Спит. Или делает вид. Спина — будто вырезана ножом по стали. Тишина. Покой, который не принадлежит ему. Его боль уже утихла, но тело ещё было напряжено.

И под этим всем — тот, к кому она всё ещё не решалась прикоснуться. Но не могла больше не тянуться. Шрамы на его лопатке казались следами ожогов, старых, как война, которую он носил в себе.

Она не спала. Слишком много всего было в груди.

Когда он застонал во сне, тихо, почти жалобно — она села. Протянула руку и едва коснулась его плеча.

Он не вздрогнул, но дыхание стало резче. Потом замедлилось.

— Тебе больно?.. — прошептала она.

Он повернул голову — их глаза встретились. У него были уставшие, выжженные глаза. Но в них не было страха. Только усталость… и мягкость, которую он почему-то берег только для неё.

— Немного, — хрипло ответил он.

Она медленно легла обратно, ближе, укрываясь одеялом. Коснулась его спины щекой. Почувствовала тепло кожи. Его руку, сжатую в кулак.

— Мне страшно, — выдохнула она. — Я убила сегодня. Ради тебя. И я не жалею. Но… всё внутри как будто сломано.

Он обернулся. Медленно, как будто это — не просто поворот тела, а решение всей жизни. Лёг на спину и смотрел в потолок. Она чувствовала, как бьётся его сердце.

— Я тоже боюсь, — сказал он. — Только по- другому. Боюсь… тебя потерять.

Она прижалась ближе. Щекой к его ключице. Он повернулся к ней, и их лбы коснулись. Тихо. Осторожно.

— Обними меня, — прошептала она. — Пожалуйста. Не как герой. Просто как ты.

Он медленно обнял. Ладонь легла ей на спину, вторая — за шею. Нежно, будто она могла рассыпаться от малейшего давления.

Она прижалась к нему. Тепло между ними вспыхнуло не как страсть, а как жизнь. Укрытие от мира, в котором больше не было ни правды, ни прощения.

Он молчит. Но дыхание сбивается. Она медленно тянет руку. Касается плеча. Тёплая кожа. Его тело дёргается чуть- чуть — но не отталкивает. Тонкая ткань между ними. Но всё равно — будто кожа к коже.

— Мне просто… нужно почувствовать, что мы ещё живые. Хоть кто- то рядом. Хоть немного… — её голос дрожит, но уже не из страха.

Их глаза — усталые, но мягкие друг для друга. Он смотрит на неё — и видит всё.

Она тянется. Целует плечо. Потом шею. Тело его напряжено, будто сейчас рухнет или вспыхнет. Но он не отстраняется. Он гладит её по спине — будто проверяя: она здесь, реальна.

И только потом — их губы встречаются. Не в страсти. А в нужде. В крике без слов: «Останься. Не исчезай.». Медленно. Молча. Только дыхание менялось. Только руки, скользящие по её лопаткам, говорили за него.

Он обнимает её, будто носит на руках без движения. Она прижимается ближе — обхватывает его ногами, будто боится, что это — последняя возможность быть не одной.

Мир вокруг замирает. Всё, что между ними происходит — не имеет звуков. Только дыхание. Только шёпот. Он гладит её волосы. Она целует его в щеку, в шею. Он шепчет ей на ухо:

— Тихо… я здесь…

В эти минуты — они не два человека. Они внутри одного сердца, внутри одной ночи, которую они прожили вместе.

После — она лежит на его груди. Его рука на её затылке. Её дыхание — спокойное. Впервые. Он не спит. Слушает её дыхание. Водит пальцем по её лопатке — будто пишет молитву.

Он не думает о завтра. Только: «Пусть она проснётся. Пусть будет утро. Пусть я снова услышу, как она смеётся.»

Всё, что между ними произошло в ту ночь — не было ни спешкой, ни желанием доказать что-то. Это был ответ на страх одиночества. На внутреннюю тишину, которую заполняли только они — друг другом.