ПриЧуды

Резкие звуки разбудили чаек и праздношатающихся по площади и набережной. Некто, рэпер Слива, начал зачитывать свои стихи. Девушки Росгвардии, одиноко стоящие на пустынной площади, оживились, достали сотовые и начали записывать себя на фоне Сливы. Парень, видимо, был какой-то местной суперзвездой пятой или шестой величины. Его наглый голос требовал от режиссёров каких-то только им понятных фишек. Отрепетировав свою программу, он вальяжно покинул сцену, и на набережной вновь повисла тишина. Утро началось с Дня молодёжи.

Покинув будущую тусовочную площадку, я отправился на самую интересную улицу города Владивостока. Мой маршрут пролегал через сквер, в котором был установлен памятник Владимиру Высоцкому. Гениальный человек, поэт, артист, опередивший время и подаривший эмоции. Сразу вспомнил об Екатеринбурге, музее Высоцкого в одноимённой башне.

Улица Адмирала Фокина оказалась пешеходной. В самом её начале можно было наблюдать удивительную картину: обменный пункт на ящиках. Бабушки в старых лохмотьях восседают на ящиках, плохо сколоченных, а вокруг них китайцы, которые меняют юани на рубли и наоборот. Весёлая мозаика: как быстро они конвертируют валюту! Видна сильная советская математическая школа: пачки купюр перетекают из одних рук в другие. Всё это на виду, никто не прячется и не боится последствий, а когда-то за это назначали в суде высшую меру наказания. Каких-то тридцать лет прошло! Интересно было походить по подворотням. В одной из них я попал в частный музей, где можно было увидеть русскую живопись; меня отблагодарили за посещение и вручили внушительную стопку интересных журналов «Русский мир». В завершение улицы брызгал непонятными, хаотичными струями фонтан. А рядом с ним местный чудодел демонстрировал красивые деревянные скульптуры. Такой красоты, изготовленной из цельного куска дерева, я не видывал.

На набережной продолжалась молодёжная тусовка, вблизи маяка парусные лодки красивым строем рассекали залив, создавая благоприятную и благостную феерию морского простора!

Площадь подмели, а на набережной конь не валялся. По дороге встретилось несколько лавок, в которых продавали мороженое «Урса». Само название удивило. Маркетологам пришёл образ созвездий, которые сверкают в северном полушарии, — это Большая и Малая Медведица, мама и медвежонок. По-латински это звучит как Ursa Major и Ursa Minor. Так родилось название «Урса», а логотипом стали медведица с медвежонком.

И снова краткий обзор моего пребывания: пробежал по улице Адмирала Фокина, побывал в советской столовой, зашёл в краеведческий музей, а затем в музей изобразительного искусства. Побывал на экспозиции табакерок Эрмитажа, в музее Востока на экспозиции Ирана, а также в картинной галерее, часть полотен которой привезена в тридцатые годы прошлого века из Третьяковки, а также увидел современное искусство Кореи; правда, честно говоря, удивился однотипным вещам, не вызывающим эмоций.

Важной деталью в прогулках по городу являются питание и удовлетворение человеческих нужд. Мне вдруг сильно приспичило. Что делать? Бах — туалет. Захожу: чисто, на стенах красивая мозаика, спрашиваю: «Сколько стоит участие?». В ответ: «Бесплатно». Вода течёт, туалетная бумага и салфетки есть, всё освещено, идеально убрано, защёлки работают, дверки закрываются. Сказка!

Чуть позже захотел покушать. Смотрю — столовая, всё как в Советском Союзе. Ручки помыл, поднос в руки взял и пошёл вдоль прилавка: первое, второе, компот трёх видов или чай. Всё чин по чину. Котлетки, пюрешка, гречка, рыбка жареная, борщец, салатики на выбор, даже винегрет имеется. В общем, с голоду умереть не дали.

Владивосток находится южнее Сочи, но климат здесь далёк от тропического. Пальму и эвкалипт здесь не встретишь, да и море зимой замерзает, поэтому на нём стоят несколько ледоколов. Флора близка к нашей ейской, только запаздывает в своём развитии. Сирень, например, только летом цветёт.

Несколько слов о влажности во Владивостоке. Она стопроцентная. Два дня от рассвета до заката прогулок по улицам и скверам — и две рубашки мокрые, хоть выжимать можно. Разложил для сушки листья смородины, так они остались свежими, будто только сорвали. Постирал носки и нижнее бельё — не высохли, пришлось включать обогреватель и сушить на нём.

И, конечно же, несколько слов о «нашем всём»! Год-то юбилейный. Удалось мне сфотографироваться с А. С. Пушкиным. Памятник необычный, выполнен в удивительном стиле. Поэт как живой, в задумчивой позе с книгой в руках. Рядом театр, названный его именем. На кладбище есть могила родственника, в музее — небольшая открытка того времени, вроде бы принадлежавшая самому поэту. Кажется, что это всё. Александр Сергеевич не бывал в этом городе, и, наверняка, это к лучшему.

А вот дом, в котором жил поэт Асеев, подкачал. Ступеньки убитые, двор зарос травой, даже цитаты из его произведений, выполненные в современном стиле, прочитать нельзя. Всё оформлено так блёкло и несуразно, что диву даёшься: «Как можно было так безалаберно сделать!» Жаль. Поэт мне очень нравится, и в детстве я зачитывался его стихами и поэмами.

О краеведческом музее можно писать много. За последнее время меня поразили два: в Республике Алтай, где нам удалось увидеть останки найденной в этих местах принцессы, и этот — с уникальными находками из бронзы, меди и дерева и дизайнерскими решениями. Музейные работники смогли создать стеллажи с экспонатами, в которых показано, чем торговали купцы и что производили фабриканты и мелкие заводы. Период раскола и революций оформлен в футуристическом стиле. Экспозиция древних находок представлена в интерактивном виде, но каждую можно ещё лицезреть. Большая часть — это изображения, похожие на волшебные из сказок: одна, например, на трёхголового дракона, другая часть — на изображения неземных существ; лица, форма тел — настоящие инопланетяне со страниц журнала.

Владивосток! Чем запомнится этот город? Его атмосферой, памятником Владимиру Высоцкому, на котором высечены вечные слова: «Открой закрытый порт Владивосток», фразой, которая стала слоганом: «Живите Владивостоком, чувствуйте его историю и создавайте свою!», величественными сопками, красивой бухтой, впечатляющими улицами и доброжелательными людьми, храмами и площадями, музеями и выставками…

И напоследок дня на город опустился туман. Я приехал во Владивосток, который был укутан туманом, и уезжаю из туманного города. Удивило внутреннее убранство железнодорожного вокзала, красота архитектуры и росписи, изразцов и напольной мозаики. Это так неповторимо и красиво, что удивляешься тому, как это дошло до наших дней!

Город, который можно записать в актив. Самобытный, с особой историей, укладом жизни, конфигурацией и архитектурой, со своими тараканами и убожеством, но привилегированный и открытый, с красивыми улицами, ландшафтами и привлекательными, притягивающими местами, в которых чувствуешь себя комфортно и уютно. Спасибо, «владеющий Востоком»!

Едем! Мимо меняются морские пейзажи. Солнце то освещает кусок воды, то прячется в облаках, и тут же наплывает дымка, да и цвет воды от этого разукрашивается какими-то нереальными оттенками: от серебристого металлического до жёлто-коричневого песчаного. Этот процесс создаёт множество магических визуализаций. Природную красоту нельзя испортить. Вагон пуст, нас всего человек восемь. Поезд виляет между сопок. Кстати, о них. Город Владивосток стоит на семи сопках, и, как утверждают местные экскурсоводы, все жители города знают их названия. Уж это магическое число семь! Город Москва стоит на семи холмах, правда, я знаю точно только две точки: Воробьевы горы, где стоит университет, и Ленинские горы, где любил отдыхать Горький. Город Санкт-Петербург построен на семи болотах. Здесь у меня совсем туго — не назову ни одного. Простите.

Давайте попробуем перечислить все сопки, на которых стоит Владивосток.

Итак, первая сопка — Орлиная, считается, что с неё лучший вид на город. Я поднялся на неё и полностью согласен с этой трактовкой. По этой сопке движется фуникулёр; кстати, в России только два таких электрических транспортных средства: одно в Крыму, другое во Владивостоке. Есть сопка Тигровая: исторически так сложилось, что первые переселенцы больше всего боялись тигров, которых специально отпугивал военный корабль, находящийся в бухте и совершающий выстрелы каждый день. Сопка Столовая, но выяснить, где она находится, мне не удалось. Есть сопки Тюменская и Бурачка, так называются местные районы. Имеется сопка Почтовая. Ну и, конечно же, стоит упомянуть Монастырскую и Крестовую сопки.

Едем. С левой стороны по ходу движения в противоположном направлении движутся волны Амура. Река большая, полноводная, вода — вот только цветом своим удивляет, серо-кирпичного оттенка с включениями земляного. Корни деревьев на берегу подмыты, и они держатся на честном слове, дабы не отправиться вплавь к морю. По ту сторону реки — чужбина.

Выскочил в Уссурийске на вокзал, думал купить тарелочку или колокольчик, но, увы. Правда, обнаружил перед вокзалом интересный памятник Ленину, больше похожему на корейца в шляпе (да простят меня эти прекрасные люди!), и инсталляцию «Сытый боцман» — фольклорный, толстый и довольный. И, конечно, рядом с вокзалом — мощь начала прошлого века, чёрный как смоль, с красной звездой на рожице тепловоз, олицетворение победы над природой и неприятелем.

Странно, почему такие огромные просторные поля не обрабатываются? Можно же развести поголовье коров, овец, на худой конец, заняться свиноводством, посеять на полях кукурузу, подсолнух, рожь… Всё до горизонта — жёлто-зелёная масса, с редкими вкраплениями несуразных, убогих, неказистых, изломанных деревьев. Такое чувство, что это души грешников, разбросанные по этим бескрайним просторам, доживают свой век.

А поезд змейкой тянется вдоль сопок и реки. Солнце уже склонилось к горизонту. Да и время уже такое, пора заката…

Соседи у меня замечательные появились. Парень, который дембельнулся, девушка с сыном, который как тарахтелка рассказывает всё, что знает о компьютерах, программах, железе, и парочка — муж с женой. Вот семейка уникальная: худые, как трости, о таких говорят, что кости и кожа, но вывалили на стол столько еды, что взвод солдат точно можно накормить: большая чашка картошки, тушённой с говядиной, курица, батон чёрного хлеба, чашка с малосольными огурцами, шмат сала и ещё много чего по мелочи. Уверен был, что они и четверти не осилят. Съели всё подчистую. Удивительно, как в эти худые телеса всё влезло. Пусть всё это пойдёт им на пользу! Люди-то оказались хорошими. Едем.

4-й день. Всю ночь шарахался. Не мог уснуть. Поезд болтало из стороны в сторону, останавливались через каждые 20 минут, люди выходили и заходили. Покоя не было, да думы всякие в голову лезли. Мама плохо себя чувствует, а в последний день состояние и вовсе ухудшилось. Успокаивает лишь то, что рядом с ней брат…

И вот наступило туманное, сырое утро. Едем по Хабаровску. Идёт дождь, и это пока печальная новость. Выполз из поезда. Небо моросит мелкой водяной пылью, тропинка к гостинице лежит мимо каких-то монументальных изваяний. Пёстрые вывески магазинчиков пугают. Названия некоторых магазинчиков и салонов бытового обслуживания отрезвляют. Например, «Преображариум» и слоган «Преобразим вашу красоту». Отлично!

Своё путешествие по Хабаровску я начал от железнодорожного вокзала по Амурскому бульвару. Грандиозный памятник Ерофею Хабарову даже в дождь восхищает. Монументальный, интересный, величественный. Чуть проходим — и на одной из площадок встречаем инсталляцию «Дама с собачкой». И я понял, почему в городе установлено это изваяние. За время пребывания мне встречались дамы с маленькими и большими собаками, на поводках и без, дамы с двумя собаками и с маленькими детками, замужние с собачкой и с мужем, женщины с сигаретой, девушки в розовых комбинезонах и в белоснежных платьях, свободно прогуливающиеся и сидящие на лавочках. Девочки, девушки, женщины и бабушки с собачками разных размеров, от очень маленьких, карманных, до больших хаски. Дамы с собачками разговаривали по телефону, кричали на своих несмышлёных детей, вели машину, ехали на велосипеде, загорали и пили кофе, танцевали и просто тупо стояли на одном месте. В общем, Хабаровск — город, в котором на каждом углу, площадке, в сквере, на дороге можно увидеть даму с собачкой.

Вчера расстроился тем, что город в полуспячке. Планировал задержаться на два дня, но, как оказалось, в понедельник Хабаровск превращается в бескультурную столицу. Все театры, музеи, выставочные залы в этот день закрыты. Меня поразило, что в воскресный день в городе работал только один театр, и то с труппой из Благовещенска. Это один из минусов. Второй минус — это Амурский бульвар. Если бывший губернатор, ставший министром, будет управлять спортом так же, как выглядит эта улица, то прощай-привет великому достоянию нашей страны. Мощение выдолблено, много поломанных деревьев, какие-то дохлые цветы на клумбах, непонятные, неработающие ларьки, и это при том, что бульвар — визитная карточка города, протянулся от ворот города, железнодорожного вокзала, до набережной имени Невельского.

Грандиозный Амур меня сразил. Красота скромная, река широкая, просторы дальние, воздух благоухающий и свежий. Мне повезло увидеть всё великолепие в двух ипостасях: в проливной дождь и в яркую солнечную погоду. Дождь, моросящий, но не холодный, сопровождал мою прогулку в первый день. С раннего утра и до обеда мне на пути не встретился ни один житель, окромя редко работающих киосков. Всё в основном было закрыто. Первые мне встретились у памятника Муравьёву-Амурскому. Следующие — в краеведческом музее. Об этом уникальном помещении и событии хочется сказать следующее. Меня встретили не очень дружелюбно: я был первым посетителем, разбудившим скучавших сотрудников. Чтобы немного отдохнуть и прийти в себя, я направился в уголок к кофемашине. Она съела мою мелочь, но при этом ничего в ответ не дала. Сотрудники музея только пожали плечами и показали мне номер телефона, по которому я могу связаться с владельцем. Как вы понимаете, номер не отвечал! Настоящий развод в госучреждении!

Музей не отличался какими-то изысками. Многое в экспозиции повторяло либо где-то уже виденное, либо традиционное. Отдельно были представлены иллюстрации к сказкам А. С. Пушкина, год-то юбилейный. Часть экспозиции занимали каменные полудрагоценные россыпи и камнерезные работы с Урала.

Прогулка по центру в дождь была прекрасным подарком. Городок чистый, ухоженный, немного скромный, но при этом изысканный и неповторимый со своими купеческими особняками, выделяющимися на фоне современных стеклобетонных нагромождений. И памятниками, как бриллианты в ожерелье, сияли своей чистотой православные храмы, радуя взгляд блеском маковок и архитектурными формами.

Зашёл в городскую библиотеку, здание старинное, кроваво-красного цвета, кирпичное, с остатками былого величия и техническими новинками начала двадцатого века. Подарком для меня стала книга о первом космонавте мира, Юрии Гагарине.

И снова пестрота и нагота непонятных вывесок, отпугивающих и наглых: «Kongfu Tea», «Соchno», «СoffeXa», «Итальянское мороженое — русский холод»… И среди этого хаоса вдруг — «Мусор в городе, мусор в голове!». Удивительные нестыковки сознания и действительности.

Набережная и мощный поток великой реки на прощание подарили мне массу прекрасных этюдов, запоминающихся отголосками солнца в воде, блеском золочёных куполов, великими мостами, соединяющими не только берега, но и народы. «Амур вечно несёт широкие мутные воды к синему Северному морю… Амур велик…», — Н. Задоров.

Продолжаем движение. Позади Хабаровск, впереди двое суток пути и «Чита — чи не та».

Так шутит соседка, которая едет в Биробиджан. Мать из репрессированных, умерла 70 лет назад из-за аборта. Строила перевал Кузнецова, а репрессировали её из-за того, что три дня не вышла на работу после родов. Тётя Лена (так представилась соседка) ездила в командировку внучку воспитывать — «пакостливую, которая всё плохое копирует из импортных мультфильмов».

Говорит, что у неё лёгкая нога. Если идёт по рынку, то все торговки ей товар в полцены отдают, так как потом всё мгновенно раскупают. А нынче клубники море, сметана жирная, а ещё ирисы дикие, пучками, как черемша, выложены, колбасы домашнего копчения. В общем, весёлая пассажирка, «бабука или бабуя» — так её внуки называют.

По вагону тянулся смрадный запах дешёвой лапши. И тётя Лена начала рассказывать байки.

«История про арабские духи. Духота в вагоне стояла такая, что каждый запах цеплялся и мучил пассажиров. И в этот момент в вагон вошла импозантная молодая особа, от которой пахло так сильно арабскими духами, что некоторые пассажиры начали закрывать лица шарфами и платками. От этого едкого, раздирающего запаха — то ли сандала, то ли дикой розы — невозможно было спрятаться. Он был везде; помните, как у Александра Сергеевича про дым: «…ну почему я не табак…». Девушка ехала поступать, и все ей в один голос настоятельно рекомендовали не душиться этими духами при походе в приёмную комиссию: не примут».

Поехали. До Читы 2100 километров, расстояние от Ейска до Москвы и обратно. Проехали гигантский мост через Амур, который изображён на 5000 рублёвой купюре. Зрелище, я вам скажу, потрясающее. Не мог отлипнуть от окна, смотрел на Амур, на его красивое, плавное, бесконечное течение, на красоту прибрежной природы: светло-масляничной с оттенками оливкового цвета и изумрудными вкраплениями. Волшебная идиллия ландшафтного природного гармоничного пространства, огромного, безмерного и беззащитного. Острова и протоки украшали беспечный, оголённый Амур. Как же это неприлично красиво!

Оторвавшись от природного полихронизма, заслушался очередной историей. «Имя Яна. Приезжаем на станцию Ин. Моя подруга назвала дочь Яной. Все вокруг ругают её: так, мол, в нашей местности коров называют, а ты самое святое, дочку, так назвала. А она в ответ: «Вы были на реке Яна? Вот увидите её и не только дочь, но и мужа будете так называть». Вот такой вот «Инь-Ян».

Не прошло и пары минут. Глоток горячего чая с печенюшкой, а тётя Лена уже новую байку лепечет. Она, как пулемёт, только не выговаривающий букву «р».

«Наэносимаков. У меня здесь в телефоне всё зашифровано. Никто не понимает, кто мне звонит. Вот, например, почтальон, а это — массажист, к которому я два раза в год хожу, чтобы суставы подлечить. Или вот — автослесарь, это телефон нашей Верочки-секретарши. Она всегда так мозг выносит, как в мастерской двигатель ремонтируют. А это телефон моего сына — Наэносимаков. Его в детстве спрашивали: „Как твоя фамилия?“, а он отвечал: „Наэносимаков“ (перевожу, наверное, Симаков)».

Однотонные пейзажи за окном: огромные неухоженные, но от этого очень чистые и девственные лесные массивы с небольшими холмами, сопками, редкие остановки и неспешное постукивание поездных колёс. Совсем непривычное ощущение мягкости и укачивающего, колыбельно-колебательного покачивания.

Моя попутчица что-то рассказывала, я то отвлекался, то вновь был поглощён её безмерной энергетикой. А она не умолкала.

«Мы жили в раю. Посёлок Талон, бывший женский ГУЛАГ, всё было: и работа, и хорошие люди, доброжелательные и отзывчивые, и здоровое питание, чистейший воздух. Жимолость росла, да такая крупная и сладкая, не то что дальневосточная: только начнёт поспевать, все всё бросают и — за ней, собирать. Нельзя, чтобы больше двух часов она стояла, на поверхности белые личинки появляются, поэтому собрал, промыл и сразу либо перекрутил, либо сахаром засыпал. Руки потом неделю не отмоешь, окрасятся, а волосы специфическим приятным ароматом насыщаются. А смородина и чёрная, и красная, малина крупная, душистая. Брусники столько, что только ленивые ведро собирали. А черёмуха крупнее вишни. Рыбы какой только не было: и красная, и белая, и большая, и маленькая. Икра красная, столько не съешь. Сейчас вспоминаю и себе завидую. А выращивали картофель! Это и работа, и еда, и заработок хороший, на всё хватало. Единственный посёлок на Севере, в котором он рос. Около тысячи гектаров, представляешь? Стада коров огромные! Было чем кормить. А княженика, ягода такая, смесь малины и ежевики. Кустиками небольшими росла, крупная, больше, чем малина, а вкусная и ароматная, что слюнки текут. Соберёшь, а руки потом ещё неделю княженикой пахнут, все от запаха оглядываются. А потом, после 1992 года, всё развалилось на глазах: пустота, разруха, нищета… Сплошные, непроглядные пьянки, убийства, грабежи. Жалко было на всё смотреть. Рассказываю, а из глаз слёзы текут. Всё же было! Всё! Мы жили в раю! И вот рай превратился в ад в мгновенье ока! И мы рванули оттуда. Вспоминаем эти райские времена».

Тётя Лена вышла в Биробиджане. Её встретил Утара — так в детстве называл себя её сын Виталик. Когда его спрашивали, он говорил, что его зовут Утара, Виталик — по-нашему.

Вокруг жёлто-белые ковры, украшение местных ландшафтов. Несёмся мимо природного покоя; луга, обрамлённые берёзками и соснами, пейзажи дополняли утончённые, небольшими островками сорочьи слёзки — так называют местные жители дикие нарциссы.

Итак, впереди Чита. Едем вдоль сопок, то ныряем в туннели, то медленно по серпантину поднимаемся к одному перевалу, затем к другому. Яркое оранжевое солнце красит горизонт в малиново-клубничные цвета и зовёт нас за собой, а мы, словно под дудочку, повинуемся ему и медленно пытаемся его настичь. Сопки то приближаются к нам вплотную, то ветрено разлетаются вдаль. Не угнаться ни за светилом, ни за сопками-птицами.

Поворот сменяется поворотом, но колдовство природы завораживает, и ты, прильнув к экрану-окну, не можешь оторваться от белоснежных островов, улетающих за горизонт, светло-прозрачных сопок, меняющихся и пленяющих своей красотой, и первозданности озёр и заводей, отражающих всё многоголосье природной неги.

Ещё поражают одиноко стоящие деревья: берёзы, ивы, карагачи, осины. Они принимают такие формы, что порой в них можно разглядеть медведя, стоящего на задних лапах, или слона, пьющего воду у небольшого озерца. А вот лось с лосихой со своим выводком! Неожиданная картина. А дальше — больше! Любовник с любовницей обнимаются, ведьма мчится на метле… Иллюзии, воображение, природная красота.

И вновь туннель, длинный, долгий, с задержкой дыхания. Вновь выныриваем. Солнце ещё ниже склонилось над горизонтом. Ещё насыщеннее и ярче окрасился небосвод розово-алыми тонами, стал неуклюже пористым, без теней и ошибок.

Появилась дымка, и ярко-зелёные тона посерели, помрачнели, выгорели, сдались.

Даже яркие мощные цветы поблёкли и стали однообразно-бесцветными. На их фоне выделился белоголовник (кстати, хороший медонос) — стоит, как стойкий оловянный солдатик, среди посеревшего чёрно-белого хаоса.

Преодолели перевал и весело, качаясь из стороны в сторону, понеслись вниз за оранжевым мячиком.

На станции Архара наш путеводитель, мигнув кроваво-красным глазом, убежал за горизонт, оставив после себя на небе длинноволновые отголоски. Наступили сумерки. Это когда уже не день, но ещё не ночь, когда цветовая палитра превращается в серо-советскую однообразность, когда небосвод ещё хочет веселиться, а природа приготовилась ко сну. Сумерки — это короткие мгновенья уходящего дня: мысленно прощаешься с прожитыми счастливыми минутами, вспоминаешь о хорошем, переосмысливаешь настоящее и мечтаешь. Вот кто-то же придумывает названия магазинов, рассказов, мебели, населённых пунктов? Во Владивостоке один магазин назвали «Мечта и водки». Это разве может сочетаться? Или кто-то назвал кровать «Мечтательная». Кровать должна быть спательной. Сумерки — вот это мечтательный миг, когда созерцательные чувства притупляются, а играющий небосвод устремляет ввысь, к первым звёздам.

Станция Бурея. Ночь. Наступила пора написать о бытовых условиях в фирменном поезде №1 «Россия» Владивосток — Москва. Новые вагоны оснащены удобными световыми приборами и подзарядками. Имеется душ, работает кондиционер, и ехать вполне комфортно. У меня верхняя боковая полка, брал билет в Хабаровске за сутки, так как решил уменьшить время своего пребывания в этом городе. Едем.

Белогорск. Подъезжая к городу, я замечаю много света. Ночь мгновенно превратилась в светлый день. Огней было так много, что казалось, будто огромный инопланетный корабль приземлился в ночи. Один путь превратился в один миг в немыслимое количество, а составы загромоздили все пути. Их так много, что кажется, все товарищи собрались на сходку в одном месте.

Ещё тьма гиперболизирует пространство и иллюминирует созерцание. Темнота, которую пронизывает наш состав, мосты через огромные реки, пугающие своей мощью и громом, всё это напоминало падение в чёрную дыру.