- -
- 100%
- +
Глава первая: Мужчина
Впереди простирался бесконечный горизонт.
Тихий океан бушевал. Огромные волны разбивались об отвесные скалы, поднимая в воздух белые облака солёных брызг. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в багровые, почти кровавые тона. На фоне краснеющего заката темнел силуэт мужчины.
Он стоял на самом краю скалы.
Ветер трепал его волосы, забирался под воротник рубашки и шевелил ткань брюк. Под ногами лежала потрескавшаяся каменная поверхность. Множество глубоких трещин рассекало её в разных направлениях, отчего скала казалась чем-то хрупким, ненадёжным, способным в любой момент рассыпаться и исчезнуть в бушующем море.
Но скала была настоящей.
Как и океан. Как и ветер. Как и мужчина, неподвижно стоявший над пропастью.
Был вечер. Снизу доносился глухой шум прибоя.
Мужчина обернулся.
Неподалёку, на небольшой обзорной площадке, стояла деревянная скамейка. Обычная скамейка, какие можно встретить в городском парке или на пустынной набережной. Имени того, кто её установил, нигде не было. Возможно, много лет назад. Возможно, совсем недавно. Кто-то однажды решил, что на этом месте человеку будет удобно сидеть и смотреть на океан.
Простой жест доброй воли.
Мужчина сделал несколько шагов, подошёл к скамейке и провёл ладонью по деревянному сиденью.
Доски были мокрыми после прошедшего днём дождя.
Он поднял руку, потёр кончики пальцев друг о друга, затем вытер ладонь о штанину и сел прямо на влажные доски.
Перед ним лежал океан.
Волны набегали на берег. Ветер менял направление. Солнце продолжало опускаться, хотя казалось, что уже давно должно было исчезнуть за горизонтом.
Мужчина сидел.
Сколько он просидел?
Ответить было невозможно.
Он сам этого не знал. Никто этого не знал. Да и существовал ли вообще ответ на подобный вопрос?
В какой-то момент мужчина поднялся. Довольно быстро, словно принял решение, которое не требовало дальнейших размышлений.
Он подошёл к краю скалы.
Посмотрел вниз, туда, где огромные волны разбивались об острые камни.
И сделал шаг вперёд.
***
Зелёное сукно покерного стола напоминало ему о запахе свежескошенного газона. Странное сходство. Между гладкой тканью и травой не было почти ничего общего, кроме цвета. Однако именно этот густой, насыщенный оттенок зелёного всякий раз возвращал его к воспоминанию о летнем утре, о влажных стеблях травы и том особенном запахе, который появляется после работы газонокосилки.
Перед ним лежали две карты. Туз и король пик. Мужчина посмотрел на них, затем аккуратно прикрыл ладонью.
За столом сидели ещё четверо игроков. У одного перед собой возвышалась внушительная башня фишек, аккуратно расставленных по номиналам. У другого оставалось всего несколько небольших стопок. Третий лениво вращал между пальцами красную фишку, раз за разом перекатывая её по костяшкам. Четвёртый смотрел на свои карты, словно изучал инструкцию к незнакомому бытовому прибору.
Крупье объявил начало очередного круга торговли.
— Ваша ставка, сэр.
Мужчина взял несколько фишек и передвинул их к центру стола. Раздался негромкий сухой стук. Фишки скользнули по сукну, слегка задевая друг друга. Ткань тихо шуршала под их пластиковыми краями. Когда игрок напротив придвинул целую стопку, несколько фишек соскользнули с её вершины, рассыпались веером и остановились у белой линии разметки.
— Повышаю.
Следующий игрок сбросил карты. Ещё один уравнял ставку. Последний из соперников тоже сбросил карты.
Мужчина посмотрел на оставшиеся перед ним фишки. Их было немного. Красные, синие, несколько чёрных. Вся сумма, которой он располагал. Он по привычке рассчитывал вероятность выигрыша, словно карты оставались неизвестными. Знал возможные комбинации и математическое соотношение шансов. Результат раздачи ему тоже был известен. Это была простая задача.
— Ва-банк, — произнёс он.
Он положил ладони на оставшиеся стопки и одним движением сдвинул их вперёд. Фишки рассыпались по зелёному полю. Послышался негромкий перестук, напоминавший звук мелких камешков, высыпаемых из ладони на деревянную поверхность.
Игрок справа посмотрел на свою небольшую стопку.
— Ва-банк.
Игрок напротив, располагавший целой горой фишек, несколько мгновений изучал свои карты.
— Уравниваю.
Крупье без лишних движений собрал ставки, отделил основной банк от дополнительного, пересчитал фишки и выровнял их в аккуратные столбики. Затем перевернул первые три общие карты. Король бубен. Семёрка треф. Двойка пик.
Мужчина посмотрел на короля. Теперь у него была пара королей. В игре с неизвестным исходом это давало бы неплохие шансы. Он мысленно перебрал возможные комбинации соперников, хотя уже знал, какая из них окажется выигрышной.
Крупье открыл четвёртую карту. Девятка червей. Ничего существенного не изменилось. За столом никто не разговаривал. Игрок с небольшой стопкой слегка отодвинулся от края стола. Мужчина напротив продолжал смотреть на зелёное сукно.
Крупье взял последнюю карту. Перевернул. Дама треф.
— Вскрываемся, господа.
Мужчина положил свои карты лицом вверх. Туз и король пик. Игрок справа показал две десятки. Мужчина напротив открыл двух дам. Крупье посмотрел на комбинации.
— Три дамы. Победа.
Он передвинул банк к выигравшему игроку. Фишки вновь зашуршали по сукну, сталкиваясь друг с другом и образуя небольшие беспорядочные кучки. Выигравший принялся расставлять их по цветам и номиналам. Проигравший с двумя десятками встал, поправил пиджак и направился к выходу из зала.
Мужчина ещё некоторое время смотрел на опустевшее пространство перед собой. Затем поправил воротник рубашки. Он проиграл. Все свои деньги. Последние. Это обстоятельство означало, что игра для него закончена, хотя никакого существенного значения не имело.
Вчера я шагнул в бездну, — подумал он. — Сегодня проиграл последние деньги.Он поднял глаза на крупье. Тот уже перемешивал колоду, готовясь к следующей раздаче. И ведь вчера, стоя на краю скалы, я прекрасно знал, что сегодня буду сидеть за этим столом. Знал карты, которые получу. Знал, что проиграю. И всё равно сделал ставку.
Мужчина отодвинул кресло и поднялся. Проходя между игровыми столами, он наблюдал за людьми. Они сидели перед картами, рулетками и игровыми автоматами. Переставляли фишки, нажимали кнопки, выигрывали, проигрывали. Кто-то поднимался и уходил, кто-то занимал освободившееся место. Люди разговаривали негромко и обстоятельно. Никто не смеялся. Никто не злился. Победители не торжествовали, проигравшие не сожалели об утраченном. Они просто принимали результаты и переходили к следующему действию. Всё происходило в соответствии с известными правилами.
Мужчина подошёл к барной стойке. Бар был длинным, отделанным тёмным полированным деревом. Над ним висели светильники с матовыми стеклянными плафонами, отбрасывавшие на поверхность столешницы тёплые жёлтые круги. Позади бармена стояли десятки бутылок. Зелёные, коричневые, прозрачные. Высокие и низкие. Некоторые с длинными узкими горлышками, другие — тяжёлые, с толстыми стеклянными стенками.
Мужчина занял свободный высокий стул.
— Бутылку красной риохи, пожалуйста. И стакан воды.
Бармен кивнул. Он взял с полки бутылку, неторопливо осмотрел этикетку, извлёк штопор и открыл её. Затем поставил перед посетителем широкий винный бокал, бутылку и отдельный стакан с холодной водой. Вино он оплатил ещё до того, как сел за карточный стол.
— Что-нибудь ещё, сэр?
— Нет. Этого достаточно.
Мужчина налил в бокал немного вина. Тёмно-красная жидкость медленно растеклась по прозрачному стеклу. Он добавил воды. Вино стало светлее, приобрело рубиновый оттенок. Мужчина слегка покачал бокал, наблюдая, как две жидкости смешиваются в единое целое.
Затем сделал глоток. Вино оказалось сухим. Терпким, с лёгкой кислинкой и едва уловимым древесным привкусом. Он поставил бокал на стойку.
Завтра я вернусь туда, откуда пришёл вчера.Эта мысль не содержала противоречия. По крайней мере, в мире, в котором он находился.
Я снова подойду к краю скалы. Увижу океан. Сяду на мокрую скамейку. А затем шагну вниз. И снова окажусь здесь, за этим столом. Получу туза и короля пик. Проиграю свои деньги. Закажу бутылку вина.Он посмотрел на бокал. И всё повторится.
Впрочем, слово «повторится» было не вполне точным. Повторение предполагает существование последовательности. Одно событие должно закончиться, чтобы другое могло начаться. Между ними должно находиться нечто, позволяющее отличить первое от второго. Время. Но времени не существовало.
Здесь не было ни вчера, ни сегодня, ни завтра. Эти слова сохранились лишь как привычные обозначения событий, между которыми люди когда-то научились устанавливать последовательность. Завтра вполне могло наступить вчера. А вчера могло повториться через двести лет. Впрочем, и двести лет ничего не значили.
Можно ли назвать ожиданием состояние, в котором ожидаемое событие уже произошло? Можно ли говорить о воспоминании, если человек помнит то, что ещё только должно случиться? И можно ли вообще употреблять слово «должно», когда всё уже существует?
Мужчина сделал ещё один глоток вина. Вчера я шагнул в бездну, зная, что сегодня буду пить здесь вино с водой. А завтра вернусь туда, где был уже множество раз. Но если всё это уже произошло, то какое значение имеет моё решение?
Он поставил бокал. Никакого.Это был вполне логичный ответ.
В мире, лишённом времени, причинно-следственная связь перестала быть направленной из прошлого в будущее. Причина и следствие существовали одновременно, как две точки на одной геометрической фигуре. Можно было рассматривать их в любом порядке. Можно было начинать с конца. Можно было возвращаться к началу. Но изменить ничего было нельзя. Потому что любое изменение уже являлось частью существующего мира.
Именно поэтому здесь почти не осталось места эмоциям. Эмоции когда-то помогали людям выбирать, стремиться к чему-то, избегать опасности, привязываться друг к другу, сожалеть о прошлом и надеяться на будущее. Но что такое надежда, если будущее уже известно? Что такое сожаление, если прошлое невозможно изменить? И какой смысл бояться падения со скалы, если заранее известно, что вслед за ним ты окажешься за покерным столом?
Эмоции исчезли — так он называл их отсутствие. У этого исчезновения не было ни даты, ни последнего мгновения. В них просто не существовало необходимости. Мир научился обходиться без них. Логика заняла всё пространство, которое прежде принадлежало человеческим переживаниям.
Люди продолжали жить. Они работали, разговаривали, покупали вещи, играли в карты, посещали рестораны и совершали бесчисленные действия, которые когда-то составляли человеческую жизнь. Но теперь каждому действию находилось рациональное объяснение, даже если оно совершалось лишь по привычке. Никто не делал ничего потому, что ему этого хотелось. Желание требовало возможности выбора. А выбор предполагал существование будущего, которое ещё не определено.
Мужчина посмотрел на бармена. Тот стоял за стойкой, аккуратно расставляя чистые стаканы. Он взял один, провёл по его стенкам белой салфеткой, поднял к свету, проверяя прозрачность стекла, и поставил на полку. Затем взял следующий. И повторил те же движения.
Рядом посетитель расплачивался за напиток. Бармен принял несколько бумажных купюр, расправил их большим пальцем и пересчитал. Бумага негромко шуршала, соприкасаясь с кожей. Он открыл кассовый ящик, положил деньги в отделение и отсчитал сдачу. Каждая операция была точной. Каждое движение — достаточным. Ни одного лишнего жеста.
Мужчина наблюдал, как бармен берёт бутылку за горлышко, наклоняет её над бокалом другого посетителя и наполняет до определённого уровня. Жидкость ударяется о стекло. Бармен выпрямляет бутылку. Ставит её на место. Берёт полотенце. Вытирает едва заметную каплю со столешницы.
Интересно, — подумал мужчина, — знает ли он, сколько раз уже проделывал это движение?Ответ был очевиден. Нет. Потому что у движения не существовало первого раза. Как не существовало и последнего.
Бармен всегда стоял за этой стойкой. Всегда протирал бокалы, пересчитывал деньги и разливал напитки. Возможно, он занимался этим тысячу лет. Возможно, ещё не начинал. Разницы не было.
Рядом за стойкой сидела женщина в тёмно-синем платье. Перед ней стоял почти пустой бокал. Она смотрела куда-то перед собой, время от времени поднимая его к губам.
Неподалёку мужчина читал газету. Он переворачивал страницы, хотя все описанные в них события уже произошли, происходили сейчас и должны были произойти снова. Никого это не удивляло. Удивление тоже осталось в прошлом. Если, конечно, прошлое существовало.
Из глубины зала доносилась музыка. Негромкая, ровная, состоявшая из мягких звуков фортепиано, протяжных нот саксофона и едва слышного ритма ударных. Её можно было бы назвать джазом. Или даже блюзом. Если бы в ней было что-нибудь большее, чем бесконечное движение внутри одной и той же тональности.
Мелодия никуда не стремилась. Она не нарастала, не разрешалась, не создавала напряжения. Каждый новый такт был практически неотличим от предыдущего. Музыканты играли без ошибок. Но одной безошибочности было недостаточно, чтобы музыка обрела смысл.
В ней отсутствовало всё то, ради чего когда-то люди сочиняли музыку. Не было ожидания следующего аккорда. Не было внезапного изменения ритма. Не было той неуловимой неправильности, благодаря которой мелодия могла запомниться. Оставались только звуки. Нечто вроде аккуратно организованного белого шума.
Мужчина подумал, что для этого мира подобная музыка подходила идеально. Мир без эмоций не нуждался в мелодиях, способных что-либо пробудить. Ему требовалось лишь звуковое сопровождение собственного существования.
Он вновь взял бокал. Посмотрел сквозь него на светильники. Жёлтые круги за красноватым стеклом расплылись, приобрели неровные очертания. Всё уже существует, — продолжал он размышлять. — Всё, что можно совершить, уже совершено. Любое решение известно ещё до того, как оно принято. Любой разговор уже состоялся. Любая ошибка уже допущена.
Он посмотрел в сторону покерных столов. Крупье раздавал карты. Несколько игроков передвигали фишки.
Я мог не ставить ва-банк.Он задержался на этой мысли. Нет. Не мог.Потому что тогда существовал бы другой исход. А другого исхода не существовало.
В этом мире невозможно было совершить ошибку в привычном смысле слова. Ошибка предполагала альтернативное решение, которое могло бы привести к иному результату. Но альтернативы были лишь умственными конструкциями. Они не существовали отдельно от действительности.
Тогда зачем мы вообще думаем?Мужчина посмотрел на собственные руки. Пальцы лежали на тёмной деревянной поверхности стойки. Если результат любого размышления известен заранее, само размышление становится бессмысленным.Он на мгновение задумался. Впрочем, бессмысленность — тоже оценка. А для оценки необходим критерий.
Всё снова упиралось в логику. Логика объясняла действия, обосновывала решения, позволяла устанавливать зависимости и находить правильные ответы. Но у неё имелся один существенный недостаток. Она не могла объяснить, зачем вообще нужен правильный ответ.
Мужчина посмотрел на пустеющий бокал.
— Бармен.
Тот повернулся.
— Да, сэр?
— Налейте мне ещё вина с водой. И добавьте пару кубиков льда.
Бармен молча кивнул. Он взял бутылку, отмерил немного вина, долил воды и щипцами опустил в бокал два прозрачных кубика.
Лёд негромко звякнул о стекло. Один кубик медленно перевернулся и всплыл к поверхности. Другой остался под ним, слегка касаясь стенки бокала.
Бармен подвинул напиток к мужчине.
— Пожалуйста, сэр.
— Благодарю.
Мужчина поднял бокал. Холодное стекло коснулось его губ. Он сделал небольшой глоток и задержал жидкость во рту. Вино стало прохладнее. Вода смягчила терпкость. Слабая кислинка сменилась едва заметной горечью, а затем появился сухой, почти древесный привкус. Он проглотил. И ещё некоторое время сидел неподвижно.
Вкус.Эта мысль показалась ему заслуживающей внимания. Вкус был одним из немногих ощущений, которые ещё сохраняли значение в этом мире. Не потому, что он мог что-то изменить. И не потому, что доставлял удовольствие в прежнем понимании этого слова. Просто вкус оставался различимым.
Вино отличалось от воды. Соль — от сахара. Горечь — от сладости. Холодный напиток — от тёплого.
Даже если человек заранее знал, каким окажется вкус, ему всё равно требовалось попробовать, чтобы непосредственно ощутить его.
Можно было знать химический состав вина, температуру воды, концентрацию растворённых веществ и точное расположение молекул на поверхности языка. Можно было вычислить взаимодействие этих молекул с рецепторами и предсказать возникающие нервные импульсы. Но никакое описание не заменяло самого вкуса.
Возможно, именно поэтому люди продолжали есть. Не ради поддержания жизненных процессов — в этом уже не было необходимости. Они приходили в рестораны, заказывали блюда, смешивали напитки, добавляли специи, изменяли температуру и сочетали продукты, хотя давно знали результат каждой комбинации. В мире, где всё было предопределено, вкус оставался чем-то, что необходимо было пережить непосредственно.
Мужчина посмотрел на два медленно тающих кубика льда. Любопытно.Он снова отпил вино.
Мы избавились от эмоций, потому что перестали нуждаться в них. Мы подчинили поступки логике, потому что логика никогда не требует невозможного. Мы знаем все последствия, поэтому больше ничего не ждём.Он поставил бокал. Но продолжаем различать вкус.
Бармен вновь пересчитывал деньги. За соседним столом кто-то перевернул карту. В глубине зала всё так же звучала музыка, которая не могла закончиться, потому что никогда по-настоящему не начиналась.
Мужчина посмотрел на свою руку, лежавшую рядом с бокалом. Вчера эта рука касалась мокрой деревянной скамейки. Сегодня она передвигала последние фишки по зелёному сукну. Завтра она снова коснётся холодного камня на краю скалы. И всё это уже происходило. Всегда.
Возможно, — подумал он, — смысл заключается не в том, чтобы что-то изменить.Он медленно повернул бокал, наблюдая, как красноватая жидкость омывает его стенки. Возможно, смысл заключается хотя бы в том, чтобы различать.Сладкое и горькое. Тёплое и холодное. Вино и воду. Звук падающей фишки и шум океанского прибоя. Всё то немногое, что ещё оставалось человеку в мире, где не было ни начала, ни конца.
Он сделал ещё один глоток. И подумал, что страннее всего было даже не отсутствие времени. Страннее было то, что мир, в котором уже существовало абсолютно всё, больше ничего не мог предложить человеку. Кроме вкуса вина, разбавленного водой. И двух медленно тающих кубиков льда.
***
Но это были просто мысли. Мужчина не считал время. Не строил планов. Не пытался предугадать события. Он просто знал, что его ожидает. Как человек, однажды прочитавший книгу, знает, что написано на следующей странице, даже если ещё не перевернул её.
Он работал лесорубом. Работа его состояла в том, чтобы взбираться на высокие деревья и постепенно разбирать их сверху вниз. Сначала ветви, затем верхушку, потом отдельные части ствола. Он спускался всё ниже, пока от огромного дерева не оставался лишь невысокий обрубок, который можно было повалить целиком.
В этих местах росли кипарисы. Высокие, стройные, с тёмно-зелёными кронами и крепкой древесиной. Они поднимались над землёй на десятки метров, и их верхушки иногда скрывались в тумане, приходившем со стороны Тихого океана. Из их древесины делали мебель, двери, оконные рамы, иногда скамейки.
Скамейки. Мужчина посмотрел на бокал вина. Ведь это я сделал ту скамейку.
Мысль была совершенно обыкновенной. Она не вызвала удивления и даже не показалась ему особенно интересной. Он просто вспомнил, как выбрал несколько ровных досок, обстругал их, собрал сиденье и спинку. Как вкопал две опоры в каменистую землю на обзорной площадке. Как несколько раз провёл ладонью по готовому дереву, проверяя, не осталось ли заноз. И как поставил скамейку лицом к океану.
Зачем?Причина была проста: там можно было сидеть.
Мужчина немного опустил взгляд. И оказался на этой самой скамейке.
Был день. Над океаном висели большие белые облака. Солнце освещало скалы, прибрежную траву и узкую полоску земли, уходившую к горизонту. Внизу волны с грохотом разбивались о камни.
Скамейка оставалась мокрой. Он посмотрел на доски, на которых сидел, и провёл пальцем вдоль древесных волокон. Да. Это была его работа.
На внутренней стороне одной из досок виднелся небольшой сучок, вокруг которого расходился характерный рисунок годичных колец. Он помнил этот сучок. Помнил, как сомневался, оставить ли доску или заменить другой. Впрочем, сомнение было неподходящим словом. Он просто сопоставил два решения и выполнил то, которое уже было частью его воспоминаний.
Мужчине было около тридцати шести лет. По крайней мере, именно такой возраст соответствовал его внешности. Он был брюнетом, с короткими аккуратно уложенными волосами, гладко выбритым лицом и правильными чертами. Ни бороды, ни усов он не носил. Впрочем, бриться ему давно не приходилось. Как и стричься.
Волосы больше не росли. Ногти не удлинялись. Кожа не старела. Морщины не появлялись. Его тело оставалось одинаковым во всех знакомых ему состояниях мира. Он мог бы сказать, что таким оно было в тот момент, когда исчезло время. Если такой момент вообще существовал.
Иногда он укладывал волосы перед зеркалом, хотя в этом не было особой необходимости. Пряди сохраняли длину, но могли менять положение под действием ветра, воды или прикосновения руки. Само тело не менялось. Менялись лишь обстоятельства его существования.
Он не мог указать, когда именно остановилось время: само слово «когда» здесь лишалось смысла. Не помнил никакой катастрофы, необычного происшествия или последнего мгновения прежнего мира. Возможно, время исчезло внезапно. Возможно, оно никогда не существовало, а люди лишь ошибочно приписывали последовательность событиям, которые в действительности были одновременны. Ни одна из этих формулировок не помогала понять, что исчезло.
Внутри него жили мысли. Только мысли. Они возникали, исчезали, соединялись друг с другом, образовывали сложные конструкции и приводили к выводам. Иногда он размышлял о математике, иногда о деревьях, иногда о причинах существования Вселенной. Но мысли не сопровождались чувствами. Он не испытывал стремлений. Не имел мечтаний. Не скучал. Не радовался. Не любил.
Слово «любовь» он помнил. Он знал его значение, мог привести множество определений, описать физиологические процессы, сопровождавшие это состояние, и даже воспроизвести стихи, которые когда-то писали влюблённые. Но не мог вспомнить самого чувства. Это было похоже на знание о существовании цвета, который невозможно увидеть. Или музыки, которую невозможно услышать.
Он знал, что когда-то люди любили. Знал, что из-за любви они совершали поступки, противоречащие логике. Уезжали в незнакомые города, отказывались от денег, жертвовали собственными интересами и иногда даже жизнью. С математической точки зрения подобное поведение представлялось совершенно нерациональным. Но когда-то оно имело смысл. Какой именно — он уже не помнил.
В его сознании одновременно присутствовали воспоминания о прошлом, настоящем и будущем. Иногда они накладывались друг на друга, как несколько изображений, нанесённых на прозрачные листы. Он мог рассматривать событие, которое ещё не произошло, и не обращать внимания на то, что случилось вчера. Знание не исчезало; менялось лишь то, на чём он сосредоточивался. Впрочем, вчера не существовало. Как и завтра.
Мужчина поднялся со скамейки. Он посмотрел на океан, затем повернулся и пошёл по узкой тропе, уходившей вдоль склона. Сначала тропа была пологой. Под ногами хрустели мелкие камешки, иногда попадались сухие веточки, принесённые ветром из ближайшего леса. По обе стороны росла невысокая трава, среди которой виднелись редкие жёлтые цветы.
Затем склон стал круче. Тропа начала резко уходить вниз, извиваясь между камнями. Мужчина придерживался рукой за выступающие корни деревьев, обходил глубокие промоины и иногда останавливался, чтобы выбрать более удобное место для следующего шага.
Наконец он вышел к автомобильной дороге. Асфальт тянулся вдоль побережья, то приближаясь к океану, то скрываясь за холмами. По нему с большой скоростью проносились автомобили.