Когда учителю было семнадцать

— Я так и знала… — шепчу я убито.

«Нет, нет, подождите, не вешайте трубку! Простите за глупую шутку про вашу нелитературность. И правда: чтó вы сейчас читаете?

— Вам для чего?

«Беспокоюсь о вашем развитии в свободное от работы время, только-то и всего. Не хотите — не отвечайте».

— Нет, почему же. Читаю я мало, но недавно закончила «Изречения египетских отцов» и…

— «Apophthegmata! Восхищён. И?»

— …И «Маленького принца».

Сейчас он, наверное, посмеётся над тем, что я из детства не выросла, — он ведь всё время надо мной смеётся…

Нет, А. М. не смеётся. После короткой паузы он задумчиво отвечает:

«Великая книга! Великая философская книга. Какие безупречные, хорошие книги вы читаете — и знаете, я вам немного завидую: вашим семнадцати, вашей строгой избирательности. Я-то в своё время был всеяден, тащил в рот что ни попадя… Кто вам ближе всех в «Маленьком принце»?»

— Лис, наверное, — говорю я прежде, чем успеваю подумать.

«Изумительный ответ! И полностью понятный: вы сами в точности как он… Помните, что Лису нужен кто-то не меньше Принца! Вы ведь помните? У нас вышел странный разговор, Долли, и простите за то, что задержал вас. Я живу один, мне бывает тоскливо… Что это вы смеётесь?»

Я действительно смеюсь и через смех поясняю:

— Не мне, которая вас спрашивала, верите ли вы в Сатану, жаловаться на странность наших разговоров! До свиданья! И это… поберегите себя по возможности, ладно?»

Мы прощаемся, и я возвращаюсь в спальню, чтобы сделать эту запись. Мне беспричинно весело. Я словно поговорила с далёким старшим братом, с земляком в чужой стране.

Грех, грех рассуждать про чужую страну! Живу я в России, самой замечательной стране мира. У меня прекрасные подруги (одна) и вполне сносные одноклассницы. А всё же чувство пустынности — его не отменишь.

* * * * *

20 марта 2009 года, пятница

Нет, не обмануло меня предчувствие про мытарства…

Али до сих пор нет, и вся школа стоит на ушах. А у меня дрожат руки, когда я пишу эти строчки. Но надо изложить всё по порядку. Пока пишу, заодно и успокоюсь — насколько вообще можно сегодня успокоиться…

Сегодня — очередь грамматики. Мы изучаем разницу между Past Simple и Present Perfect. Наташа вдруг поднимает руку.

Ещё до того, как она встала, на меня накатило чувство тошноты и ужаса. Ох, надо было выйти из класса!

— Александр Михайлович, можно? Я хотела вас поблагодарить за статью, которую мы разбирали на прошлой неделе. За ваше предложение не стесняться обсуждать проблемы сексуальных меньшинств.

— Thank you, even though it wasn’t quite what I meant . . .

— Подождите! Именно благодаря мужеству, которое вы нам дали, я теперь могу вслух сказать, что являюсь лесбиянкой и живу половой жизнью с женщинами.

Наташа проговаривает каждое слово громко, чётко, презрительно.

Класс замирает. У меня сдавливает сердце.

Пришла беда — отворяй ворота. Не от Ольги, а совсем с другой стороны.

Кто же, бессовестная твоя душа, тебе давал мужество?! Тебе разве на то мужество давали?!

— Зачем вам этот скандал? — с состраданием и грустью спрашивает учитель.

— Чтобы быть честной! — бросает Наташа. — Можно сесть?

Александр Михайлович машет рукой — мол, «делай что хочешь!» Кое-как, не очень заботясь, доводит до конца урок; выходит из класса до звонка. Мне хочется выйти за ним следом, но не получается: я понимаю, что у меня и ноги стали как ватные.

— Что?! Это?! Такое?!

Это Оля, конечно.

Тут же, будто все только и ждали её сигнала, в классе устраивается бедлам. Наташа сидит, глядя прямо перед собой, сложив руки на груди. На её лице презрительная усмешка.

Я вдруг на секунду прижимаю ладони к ушам, а затем прячу в ладонях лицо. Мне мучительно стыдно, хоть я ни в чём и не виновата. Это тоже замечают: меня «поднимают на знамя» и кричат что-то вроде «Поглядите на Дашеньку! Она разве для того в православную гимназию поступала, чтобы на уроке про извращенцев слушать?!».

Цирк, цирк, кровавый цирк, как во времена древних христиан…

Моя сестра развивает кипучую деятельность и организует после уроков собрание класса в Комнате отдыха. Наташа на собрании отсутствует.

Обсуждается Наташино поведение. Принято решение объявить ей бойкот. Моё сердце не на месте. Негодование девочек понятно, но… уж больно всё смахивает на травлю из фильма «Чучело»! Да и как решать без той, про кого они решают?

И ещё: бойкот как способ врачевания греха? Что-то я за всю двухтысячелетнюю историю Церкви не помню такого… Я хочу об этом сказать, но язык меня не слушается. Да и сложно говорить в таком гвалте.

Аля, которая на этом собрании сидит белей мела, объявляет, что воздерживается. Я тоже не голосую. Решение о бойкоте принимают и без наших голосов.

Что же, мы можем разойтись?

Нет, разойтись мы не можем. Оля поднимает новый вопрос: отношение к учителю английского.

Ну да, это ведь уроки английского дают мужество содомиткам внутри нашего класса открыто говорить о своей содомии. Всё понятно.

«Зорко только сердце, — сказал Лис. — Самого главного глазами не увидишь». Но мои одноклассницы сейчас глядят именно глазами. И эти глаза видят картину, нарисованную Наташей. Далеко пойдёт Наташа, политиком, наверное, станет. Избави нас Боже от таких политиков…

Отовсюду несутся возмущённые выкрики и вопросы. «Кто вообще сказал, что будущей матушке нужен английский?», «Чему хорошему мы можем научиться от страны, премьер-министр которой в юности сношался со свиньями?» и прочее всё в том же духе. «Закрой уши», — советует мне кто-то. И я действительно на какое-то время закрываю уши.

Аля берёт слово — ей приходится немного повысить голос. Она пробует объяснить классу, что та злополучная статья была не злом, а прививкой от зла. Какая она умница! Её бы слова да Богу в уши. Только не в уши нашему классу.

— Ты говоришь, — возражает ей Варя, — что Александр Михайлович на стороне православных людей. Почему тогда на прошлой неделе нам дали статью про лесбиянок, а на этой твоя подруга себя объявила лесбиянкой? Никак одно с другим не связано? Случайно вышло?

— Это была провокация, Варя!

— А зачем ей понадобилась такая провокация?

— Из ревности, — шепчет Аля одними губами. В классе становится тихо-тихо.

Милая девочка! Бесстрашно, зажмурив глаза, карабкаешься ты на свою малую Голгофу. Может, и ты — из нашей породы?

— Ну, я не удивлена, — это вступает Оля. — Все давно знают, кроме пары человек, которые витают в облаках, — взгляд в мою сторону, — что Аля неровно дышит к педагогу по английскому… Но вот ревность — что-то новенькое. Аля, ответь-ка нам: ревность-то появилась сама собой? Или ты тоже дала… надежду своей подруге? Может, и не только надежду?

Алины глаза быстро наполняются слезами. Надо подойти и обнять её, немедленно! Обнять — и вывести вон отсюда. Но я вместо этого прячу лицо в ладони. Чувствительность — скверное качество, скверное! Там, где нужно немедленно помогать, это качество только льёт слезы, и потому мало в нём настоящей любви. Надо это заучить на всю жизнь, накрепко! Уж больно дорогой урок…

Снова выкрики со всех сторон, и враждебные, и сочувственные. Мне настолько плохо, что я даже не различаю, чтó говорят, кого теперь предлагают судить…

Вдруг меня словно ударяет обухом по голове: Аля Флоренская больше не в Комнате отдыха! Я не заметила, как она вышла. А эти всё каркают! Вороньё…

Я вскакиваю с места и, не обращая внимания на Ольгины окрики, выбегаю тоже.

В коридоре рекреации нашей старосты нет. Нет в домовом храме. Нет в спальнях. Нет ни в одном из классов. Нет в столовой, гардеробе и вообще нигде в здании. Нет на внутреннем дворе.

Я выбегаю на улицу, в свежий мартовский воздух. Стою, бесполезно крутя головой, опустив руки. Куда теперь бежать? Ах, какие же мы все остолопки! И я из них — самая главная. Нашла время заливаться слезами, словно кисейная барышня!

В соседнем с гимназией дворе, у наполовину вкопанной в землю шины, которыми обычно ограждают клумбы, я нахожу Алину заколку. Отчего-то всё внутри меня рушится от этой заколки. Я сажусь на ту же шину и плачу навзрыд.

Собрание вяло переругивается, а Варя строчит в углу протокол, когда я вхожу в Комнату отдыха и, держа в руках заколку, с ещё красными глазами, но твёрдым голосом объявляю, что Аля пропала. Нам нужно поставить в известность администрацию гимназии, во-первых, и милицию, во-вторых. Если никто этого не сделает, это сделаю я сама.

Все головы поворачиваются ко мне, и я вижу, как на лица девочек медленно спускается стыд и понимание, что они — мы — действительно сотворили не просто скверный поступок, а не настоящее ли злодейство?

Злодейство, написала я, и не отступлю от этого слова.

На часах около десяти вечера. Аля до сих пор не вернулась, и не берёт трубку. Время отбоя, но, конечно, никто во всей гимназии не спит. У директора и завуча нет сил настаивать: не до распорядка дня. Роза Марковна и Светлана Борисовна беспомощно ходят по первому этажу, словно тени самих себя. Родителям, кажется, уже кто-то позвонил, и милицию тоже кто-то наверняка вызвал.

Я пишу дневник. Оля несколько раз приглашает меня на разговор. Я не отвечаю раз, другой, третий. На четвёртый я поворачиваю к ней голову и, глядя ей в глаза, отвечаю:

— Я не хочу с тобой говорить. Поговорим потом, ладно? Когда она найдётся. Если найдётся.

Сестра отворачивается, спав с лица.

Жестокосердно, но я ведь не Господь Иисус Христос. Я — просто семнадцатилетняя русская девочка, и этой девочке больно, и стыдно, и страшно.

Гадала только что по Евангелию, и выпало: «Не пять ли малых птиц продаются за два ассария? и ни одна из них не забыта у Бога. А у вас и волосы на голове сочтены». Ах, как хорошо! Всё ещё обойдётся. Я верю, что всё обойдётся.

* * * * *

21 марта 2009 года, суббота

Аля нашлась вчерашним вечером. А сегодня её уже забрали.

Нет, всё в порядке: забрали домой, живую и здоровую, родители, а не посторонние люди. Но вот сама история… Не знаю, что и думать.

Никогда моё сердце не было настолько не на месте!

Запишу просто события, продумывать их буду потом.

Вчера, уже закончив писать дневник, я поняла, что заснуть так и не смогу. Тогда поднялась в домовый храм, чтобы помолиться. Корю себя за то, что так поздно сообразила. Вообще, все мы хороши, курицы. Не паниковать надо в любой беде, а молиться! Какие мы православные!..

Находясь в храме, я услышала шум подъезжающей машины, прямоугольники света от фар проехались по потолку — и наитием поняла, что, кажется, всё уже устроилось.

Спустилась вниз. Пройти все наши лестницы до вестибюля первого этажа занимает минуты три, не меньше.

В вестибюле увидела я всю ту же толпу праздного народа, включая половину нашего класса, и милиционера, который читал Але (облегчение!) лекцию о вреде распития спиртных напитков и беспорядочных половых связей (что?!), а та слушала, по временам сглатывая слезинку. Тихо я ушла: христиане — не зрители в Колизее. Помочь я всё равно не могла. Почему не ушли другие — оставим на их совести.

После я узнала подробности — от Сони, от Вари. Обе рассказали одно и то же, поэтому нет причин им не верить.

По словам и той, и другой, Алла вернулась в гимназию в половине двенадцатого. Вошла — и немедленно столкнулась с толпой наших кумушек. Ольга тут же налетела на неё, крича о том, что «мы» обзвонили все больницы, все морги! Где же она была, так её и разэтак?

(А какое право Оля имела кричать, если она сама была первая всему причиной? По-человечески — понятное, морального — никакого. Но виновата, возможно, я. Я ответила ей жестокосердно, она это жестокосердие понесла дальше.)

Где она была?! И наша отличница и умница сказала, где: с любимым человеком. Поспешное слово… Иногда нужно и придержать при себе поспешные слова!

Несмотря на все подозрения в связи с Наташей, как-то все сразу вдруг поняли, что речь — именно про А. М. (Варя, правда, говорит, что уточнила, а та — подтвердила.) Светлана Борисовна, понятное дело, сразу осела на скамью, хватаясь за сердце. Девочки побежали в директорский кабинет за валокордином. Где-то тут и я появилась.

Потом, говорят ещё, был разговор один на один с Розой Марковной. После разговора Алю уложили спать не в общей спальне, а в Комнате отдыха, на раскладушке. Умно, милосердно.

Утром субботы, сметая всё на своём пути, в гимназию ворвалась мама «ребёнка». (Ах, ребёнка! Аля на девять месяцев старше меня, ей почти восемнадцать.) Ворвалась — закричала с порога, затопала ногами, грозясь судом, следствием, прокуратурой и карой небесной. Её увели в директорский кабинет, где она продолжила бушевать.

После прибыл и отец: он окормляет храм в дальнем селе с названием что-то на Л., неблизко от областного центра, хоть и поближе, чем Троицкое. Как-то не держала я раньше в голове, что Аля, такая начитанная, изящная, — тоже, как и я, простая сельская поповна. Отец прошёл прямиком к директору. Попросил свою матушку выйти, а не то, мол, он её за волосья вытащит. Ах, батюшка, что за умница! Спасение России придёт через русских иереев.

И Алин папа, рассказывают, со Светланой Борисовной договорился, «сторговался» о новых условиях. Родители не будут обвинять гимназию, писать заявления, тревожить инстанции. А гимназия в качестве ответной любезности разрешит ученице одиннадцатого класса Алле Флоренской последние два с небольшим месяца доучиться заочно.

Вот и всё, конец истории Аллочки. Сегодня её уже увезли, она еле успела собрать вещи. Ни с кем не попрощалась, кроме, кажется, Наташи.

Истории-то конец, а что думать про неё, не знаю. Вся я взбаламучена. Отчего-то почти каждая девочка в нашем классе убеждена, что между этими двумя, Алей и А. М., всё вчера было, всё случилось. «Почти», потому что у Вари, например, особое мнение на этот счёт, непопулярное. Варя мне сказала, что в Алиных глазах разглядела: хоть девочка и влюблена, словно кошка, но «мистер» её не тронул. Якобы те, кто стал женщиной, выглядят иначе. Хм! А что, можно это увидеть по чужим глазам?

Вообще, конечно, если и случилось, разве наше это дело?

Но горько, горько! Человек, которого я считала старшим братом, земляком на чужбине, оказался разбойником.

Хотя… он ведь, почём знать, её и спас? От самоубийства спас, которого я так устрашилась, найдя ту несчастную заколочку? А если спас, можно ли его винить: ведь лучше уж лишиться невинности, но живой остаться? И даже отцы-пустынники падали порой в борьбе с этим грехом, падали — но поднимались. Спросили авву Джиджоя: отче, пал я, что делать? Так поднимись, отвечал авва. И сколько раз подниматься? До самой смерти. (Надо остановиться, а то боюсь слезами искапать бумагу.)

«Джиджоя» ведь всё-таки, вопреки всему, пишу, не «Сысоя». И даже неведомо мне, правильно ли пишу. Ах, кто бы надоумил…

* * * * *

24 марта 2009 года, вторник

Жизнь идёт своим чередом. Но, конечно, пищи для сплетен и пересудов одиннадцатому классу теперь хватит до самого выпуска.

За три дня успели оформиться три версии событий, и у каждой — свои сторонницы. Что ж, напишу и я про эти версии, хотя не знаю, не мусор ли.

Версия первая. Это именно учитель английского всё подстроил, рассчитал и даже подговорил Наташу, чтобы та сделала своё безумное заявление. Вылетела Алла с судилища да прямиком ему в белы ручки. А у него уж и автомобиль стоял наготове, и торт, и шампанское. Невероятно, думаю. Как такое вообще можно просчитать? Откажись Ольга затевать суд, и не было бы ничего. Или он и её подкупил? Предел-то нужно класть даже и диким фантазиям!

Версия вторая. Аля хотела А. М. соблазнить, чтобы женить на себе, да только не рассчитала, что уже он женат. Как же он женат, если мне сказал, что холост? Или соврал? А то: человек, который свою ученицу в постель укладывает, может и соврать, конечно. Но как же я бесстыже пишу об этом: разве я там была, держала свечку?

Версия третья. После подозрения в содомии Аля захотела всему миру доказать, что вовсе она не содомитка, а нормальная девушка. Вот и доказала, из девушки да в женщину превратясь. А в третьей, думается мне, есть и доля правды… если было, конечно.

Итак, если случилось между ними, то доверять я А. М. не смогу. Как вообще могла доверять и раньше?! Как спрашивала про Сатану, про Бога, про жизненный путь?! И за Мишу замуж выйду, вот, чуть не позвонила даже ему сегодня, не поплакалась на судьбу, чуть не попросила совета. Решила отложить пока: он мне человек ещё не близкий, не надо никому заполошно на шею вешаться, словно… некоторые девочки. И четыре строки из Кристины Россетти тоже порву на мелкие части и выброшу.