Когда учителю было семнадцать

* * * * *

8 марта 2009 года, воскресенье

Международный женский день в нашей гимназии не отмечают, хотя поздравление с праздником на первом этаже повесили. Светский праздник, по мнению отца Василия — так и вообще языческий.

Кстати, отец Василий, как рассказывают, сегодня служил в домовом храме и Литургию. Никакого обычного столпотворения и битвы за места не было. Ожидаемо, чего уж. Что он, у нас навсегда прописался?! Бегемот в посудной лавке… Дурно, надо зачеркнуть.

И меня на этой Литургии не было. В пятницу я подошла к Розе Марковне и чинно, благородно отпросилась на воскресенье в одиночную паломническую поездку. На севере областного центра, в районе под названием Горское, есть четыре стоящих близко друг к другу церквушки: Чуда Архангела Михаила, Успенская, Благовещенская и Троицкая. Как же мне, «Дорофее Троицкой», не побывать в Троицкой церкви? И на Литургию тоже успею… Разрешили.

Ехать до Горского долго. Храмы я и впрямь осмотрела — ничего, миленькие — и на Литургии в одном вправду постояла, но на Причастие не осталась: не исповедовалась же.

Вышла из храма и боролась с искушением сесть на автобус в центр города: они здесь редкие. Не села. Пошла куда глаза глядят.

Город скоро кончился, ведь Горское — это самый-самый его северный край. Дорога потянулась через снежное поле — снег уже рыхлый, осел, но ещё лежит. Я свернула с надёжной дороги и пошла к одинокому высокому тополю напрямик (на мне были резиновые сапоги, а и не было бы, не побоялась бы). Очень я люблю тополя! Жаль, в городах их что-то вырубать стали…

У самого тополя земля стаяла. Я села на колени на плотную холщовую сумочку, которая досталась от бабушки, и сидела долго-долго.

Хорошо мне было, хорошо, покойно. Слёзы налетели, закапали как весенний дождик, но уже и кончились.

Там, под этим тополем, я кое-что и поняла про себя. Бывают дни-предвестники. Сегодняшний день — моя будущая жизнь, то есть если я не провороню свою жизнь, именно свою, не сяду в первый попавшийся автобус. И это, если получится его выбрать, самое лёгкое, самое покойное, самое лучшее.

Войти в храм. Немного постоять в нём. Дальше пойти куда глаза глядят, одной; свернуть с протоптанной дорожки. Опуститься на колени на землю, коснуться земли руками. И так оставаться. Будет дождик, будет и вёдро.

Всё это, дай Бог, случится, неизвестно как, в каком образе, но случится. Лишь бы не спугнуть…

В гимназии Роза Марковна меня отругала: поздно вернулась. Я только молчала и лупала невинными детскими глазами. Уж коли прослыла я «блаженной», надо иногда и на пользу это обращать себе, а не только во вред.

Роза Марковна в итоге смягчилась: обняла меня, поцеловала в лоб; сказала, что с людей вроде меня и сам Господь не спросит. Дала мне свой личный телефон на случай, если я где-то буду задерживаться.

* * * * *

13 марта 2009 года, пятница

Ох, святые угодники, начались наши мытарства…

Сегодня — первая большая стычка между учителем английского и нашим классом.

Ну, к этому шло, конечно. Искрило-то и раньше: помнится, в декабре Наташа что-то уже отчебучила, но тогда обошлось. Слишком уж Александр Михайлович «не такой»: не очень он «учительский», как мы все это слово понимаем, и не очень даже «русский». Каким ветром его надуло в нашу гимназию, ума не приложу. А мы как раз «такие», то есть все мы очень обычные, провинциальные. В оксфордах мы не обучались, по Коптскому кварталу Каира не хаживали. Ну и вот…

Распишу во всех подробностях, сколько бы страниц ни заняло.

На прошлой неделе задали нам делать доклады про особенности и проблемы образования в странах изучаемого языка. (Самое нелюбимое моё занятие! Ещё на прошлом докладе разревелась как дурочка. Уже писала об этом.) Всё же, с Божьей помощью да словарём, кое-что куцее я состряпала.

Большинство девочек ничего не подготовили. Помню ещё, Ксюша на перемене расхаживала по коридору, уперев руку в бок, и распространялась:

— Как хотите, я об этом писать не буду! В толчке на третьем этаже вода стоит неделю, и хоть бы кто почесался! Вы видели, девчонки? А что на обед давали, видели? А мы тут будем сидеть и квакать про проблемы американских школ из нашего болота! Ха! Три раза ха!

«Общество мёртвых поэтов», которое мы смотрели две недели назад, её не впечатлило: «Это старьё», «Сейчас совсем не так всё». Уж наверняка не так сейчас всё в американских школах, только почему-то думаю, что не лучше, а хуже…

У воцерковлённых девочек, включая даже и меня, задание тоже вызвало лёгкое раздражение. Чтобы подготовить его как следует, нужно поискать материалы в Интернете, идти в компьютерный класс, а рабочих компьютеров, между прочим, ровно шесть штук! (Правда, и Евдокия, и Аля Флоренская, в отличие от нас, в этом классе — частые гости. Девочки шепчутся, что не к урокам готовится Аля, а якобы пишет учителю английского любовные письма, за чем её будто бы однажды даже поймали. Как им не стыдно!) Шесть штук, а нас тринадцать, и класс выпускной, и при том английский — не наш главный предмет! Варвара Константиновна, которая вела английский в первой четверти, никаких таких докладов не задавала!

В общем, долго ли, коротко ли, не подготовили мы докладов. Дошла до них очередь на второй половине «пары». (В старших классах уроки сдваивают. Готовят нас к вузу, видимо.) Аля уж развернулась бы, но педагогу, наверное, было неловко за то, что он на прошлой неделе так долго с ней проговорил, и он начал спрашивать с другого крыла. «Не готова», «Не готова». Вот я лепечу что-то ради разнообразия. Мистер Азуров прерывает мои мучения и протягивает руку за моей тетрадочкой. Проглядев мой доклад-курам-на-смех и коротко хмыкнув, он ставит мне в тетрадь и обводит кружочком С+ — тройку с плюсом.

— That would be a ‘C plus.’ You don’t mind, Dolly, do you? If you still want to deliver your report in full, you are, of course, very welcome to do so.

— Нет, я совсем не still want, — быстро соглашаюсь я. — Спасибо.

И снова — «не готова», «не готова». А кто вообще готов? Аля робко поднимает руку. Александр Михайлович коротко мотает головой, показывая, что не будет её спрашивать; перебирает пальцами по столу. Я понимаю: от урока осталось ещё полчаса, надо эти полчаса чем-то занять. Нет, опасная профессия, непредсказуемая. Не хочу быть учителем.

— Fine! — говорит он наконец. — If you cannot prepare your own materials, you’ll deal with mine. There you go . . .

Он достаёт из сумки и раздаёт нам распечатки газетной статьи из «Зэ Телеграф» под названием Sir, Are You Queer?, совсем свежей, от десятого марта. Нам нужно прочитать статью самостоятельно, выделить в ней самое важное и быть готовыми сказать, с чем мы согласны и с чем не согласны, а также что вообще мы думаем по этому поводу.

Я шепотом уточняю у Сони значение слова queer. Она, тоже шёпотом, поясняет: про содомитов. Варя, усмехнувшись, добавляет в голос: про пи….сов.

— I like your straightforward manner to call things by their names, Barbara, — замечает учитель. Сложно понять, говорит он серьёзно или иронизирует. Сложно. Но с темой он попал в точку. Разве можно сравнивать постные щи в нашей столовой или этот несчастный унитаз с тем, что где-то школьников гладят по головке за содомию? Сейчас только ещё по головке гладят, а скоро и обязательным сделают…

Проходят пятнадцать минут, которые нам дали на чтение статьи. Я выписываю новые слова: homosexual, lesbian, LGBT. Спрашиваю у учителя значение этих слов. (Девочки усмехаются: я одна, деревенщина, их не знаю.) Готовлю своё выступление, по-русски. На уроках английского есть правило: по-русски отвечать можно, если того, кто отвечает, устраивает тройка, а она меня вполне устраивает. Меня, боюсь, не спросят, даже если я и руку подниму: у меня уже есть оценка.

Меня действительно не спрашивают. Спрашивают мою сестру, Марию, Варю. Оля и Маша по очереди читают вслух и кое-как переводят назначенные им абзацы, а обсуждать статью отказываются. Варя и вовсе заявляет, что повадки голубой братии ей изучать противно, оттого она ничего не поняла и не перевела, даже не старалась. Нас эта беда не коснётся!

Тут кто-то нехорошо усмехается, кажется, Наташа. Я вспоминаю свою догадку про неё.

Учитель, пожав плечами, ставит Варе двойку недрогнувшей рукой и наудачу спрашивает Катю. Катенька, наша мышка, тоже не справилась. И тут от Наташи прилетает:

— Александр Михайлович, правда, зачем мы это читаем? Мы все здесь такие разные, а нам всем это неприятно! У кого-то даже есть гомосексуальные друзья, но они ведь об этом помалкивают! Они просто хотят, чтобы их оставили в покое! Чего вы хотели добиться? Зачем вы всем нам этой статьёй испортили настроение?

В её словах есть что-то совершенно бесстыжее, и больше всего бесстыжести — в том, что «гомосексуальные друзья» есть у неё самой. А может быть даже и… Не моё дело, но, Наташенька, зачем же ты в православную-то школу пошла учиться? Пощекотать нервы? И ещё символ схимничества со святой Афонской горы, череп с костями, носишь на шее! Вот это уж совсем позорно!

Всё это я порываюсь сказать, хотя лучше помолчать: неумные слова, страстные. Нам бы всем помолчать, остыть: все мы задеты. И учитель задет. Он встаёт, прохаживается по классу и наконец обращается к нам с речью, по-русски:

— Вы все неправы. И те, кто числит себя внутри Церкви, и те, кто собирается поскорей отряхнуть пыль родной веры со своих ног, не понимая, что это не пыль, а дорогая земля вашей Родины. Вы, первые: чтó вы скажете, если через двадцать лет ваша дочка придёт к вам и спросит: «Почему девочке нельзя ложиться в постель с девочкой?» — или, хуже, заявит: «Мама, знакомься, вот эта дамочка — мой муж!»? Ничего вы не скажете, нечего вам будет сказать, ведь вы не потрудились заранее осмыслить, отчего содомия — грех; ведь думать вам об этом было противно! А вы, вторые, кто тянет тощие шейки в сторону сияющего Запада: где вы услышали, что ваше настроение — святыня? Это не так, представьте себе! Напрягите всю силу своего ума и подумайте о том, что образование совершается совсем не для того, чтобы вам было «приятно»! Вы похожи на страусов, которые прячут голову в песок! Но голову нельзя прятать в песок — жизнь слишком часто подсовывает нам бетонный пол! Я очень недоволен вами, а вами, мадам Яковлева, особенно: это уже ваша вторая попытка заткнуть мне рот своими «оскорблёнными чувствами». Всем, кто не подготовил доклады, мне придётся поставить два: вы ничего больше не заслужили. Пожалуйтесь на меня Светлане Борисовне, если желаете! И не думайте, что я в этом случае задержусь у вас в школе хоть на минуту. Домашнее задание вы получите через старосту. До свиданья!

Он уходит, хотя звонок ещё не прозвенел. Мы, пришибленные, молча сидим минуту или две. После кто-то высказывает в Наташин адрес:

— Сумничала, да? Хорошо сделала?

Та, понятно, тоже не остаётся в долгу. Слово за слово, и достаточно быстро устраивается гвалт и склока, как в автобусе из У. Мария встаёт, большая, страшная, и рявкает на класс:

— А ну, заткнитесь, дуры! Правильно вам прописали! Правильно, только, вижу, мало!

Слушать всё это нет никаких сил, поэтому я выхожу из класса. Стою в коридоре, собираясь с мыслями.

Читать статью было неприятно, и причины злиться у девочек, пожалуй, имелись, но ведь и думать она заставила?

Неужели нужно сражаться, всегда сражаться? (Приходит мысль: да, мы одной крови с ним, потому что он точно так же не боится принимать бой.) Сражаться — и словами тоже, не только молитвой? Но как быть тем, кто, как я, умные слова произносить не умеет? Что же мы, уже заранее проиграли?

Война с Лукавым — разная, и А. М. в этой войне выступает против Врага. Выступает смело, не боясь запачкаться, не боясь пораниться. Других тоже нечаянно ранит… Но это война за сердце, и в ней слова — не главное оружие, ведь не слова убеждают, и не будешь мил насильно. Он в чём-то неправ, и мне нужно ему об этом сказать.

Сделаю паузу, отдохну немножко.

Сейчас, перечитывая, удивляюсь себе: как я только смелости, или нахальства, нашла в себе — поучать, во-первых, учителя, во-вторых, человека умнейшего, не чета отцу Василию? А так и нашла, что моя духовная единокровность с ним мне тогда вновь открылась. И не жалею: если бы нужно было повторить — повторила бы. Не ошиблась я: всё замечательно вышло.

Вот так, а теперь буду продолжать.

А. М. ещё не ушёл. Я нахожу его в учительской, в которую нам заходить нельзя, оттого я просто стучу в дверь и просовываю голову внутрь. Педагог сидит и невидяще смотрит перед собой. Поворачивает голову ко мне; на его лбу — хмурая складка.

— Долли, вы? Подождите секунду.

Он выходит в коридор:

— Вы из-за оценки? Я вам поставил тройку, не волнуйтесь.

— Нет, не из-за оценки, — на меня вдруг накатывает гнев. — Как вы вообще могли подумать, что я к вам подойду из-за оценки?! Какое значение имеют оценки?!

Я, кажется, его испугала. Он делает шаг назад, виновато улыбается, говорит извиняющимся голосом:

— Пожалуйста, не ругайте меня, Долли! Я и сам себя всего изругал. It seems I am a lousy teacher, you know . . .

«Пожалуйста, не ругайте меня»! Ребёнок, чистый ребёнок…

— Я не знаю слова lousy, — отвечаю я, — но что это мы: в проходе будем стоять? Пойдёмте поднимемся на третий этаж.

Мы поднимаемся в рекреацию и садимся на скамейку напротив входа на лестницу в домовый храм. А. М. морщится, увидев эту скамейку:

— Знали бы вы…

— Что такое?

— Нет, ничего… Наталья однажды пробовала меня соблазнить на этой скамейке. Я не должен был вам говорить, простите. Само вылетело.

— Как это — соблазнить?

— Так это: предлагала встретиться после занятий с недвусмысленными целями.

— Ну да, вы же ещё красавец-мужчина. Не достались ей, вот теперь и бесится. Ясно!

— Вы умилительно прямая, словно Варя.

— Нет, не словно… Александр Михайлович, мне кажется, я на вас и вправду сердита.

— Чем я вас обидел? — он заглядывает мне в глаза. — Вам тоже было противно читать про…

— Про «противно» вы нам сегодня справедливую отповедь дали, и я её усвоила. Нет, всё сложнее… Я всё думаю про ваши слова: «Мама, познакомься, эта дамочка — мой муж». Ужасная картина! Ножом по сердцу. И, если моя дочь мне такое скажет, это будет для меня значить, что умные слова уже бесполезны, что я как мать допустила ошибку гораздо раньше, что не вышло из меня хорошей матери! И даже другие слова — «Мама, почему девушке нельзя спать с девушкой?» — они…

Мне вдруг приходит в голову, что я так смело рассуждаю об этих материях со взрослым человеком, учителем, мужчиной, и я густо краснею. Он подбадривает меня:

— Не стесняйтесь и, пожалуйста, говорите всё, что думаете.

— А я уже и запуталась…

— Вы хотите сказать, Долли, что это сражение не выиграть словами. Оттого и проблемные темы поднимать не стоит?

— Темы поднимать стоит, особенно если вы бесстрашный человек. Вам эти двойки девочки ещё попомнят… Стоит, но эту войну и впрямь не выиграть словами.

— А чем?

— Молитвой…

Сказав последнее слово тихо-тихо, я хочу забиться в щёлку от стыда. Нашлась тоже египетская старица.

Но А. М. не спорит со мной, не удивляется и не сердится. Он лишь качает головой, вздыхает:

— Вы, возможно, правы! Только из меня плохой молитвенник.

— А из меня плохая мать, — неожиданно говорю я. — Сегодня поняла.

— Простите? А разве вы уже…

— Нет: просто единственное, к чему я пригодна, — быть православной матушкой. Мне ведь уже и жениха насватали, семинариста! Не могу, не хочу, не лежит душа…

— Ваш вопрос в прошлую пятницу — с этим был связан?

— С чем ещё!

— Бедная…

Мы сидим и какое-то время грустно молчим.

— Я не знаю, каким будет ваш путь, Долли, как вы его пройдёте, — заговаривает А. М. — Не знаю, что для вас, такой особой и удивительной, лучше, и где в нашем грубом мире разыскать это «лучше». Я только надеюсь, что вы сумеете пройти именно по своему пути, своему, а не чужому, и до самого конца.

— Я то же самое говорила себе в прошлое воскресенье! Послушайте… — я встаю. — Дайте мне благословение, хоть вы и не священник! Светское благословение идти только своим путём и больше ничьим!

— Устное или письменное? — он улыбается.

— Любое!

А. М. ненадолго задумывается. После достаёт учительский ежедневник. Открывает его на чистой странице. Пишет четыре строчки своим красивым, отчётливым почерком. Аккуратно вынимает этот листок и протягивает мне:

— Пожалуйста! Это — из поэмы женщины, которая чем-то была на вас очень похожа.

Я складываю листок вчетверо и прячу его в соединённых ладонях. Тихо прошу:

— Я пойду, можно? А то как бы про нас не начали сплетничать. («Уж хватит, что про Алю сплетничают», — хочу я прибавить, но прикусываю язык.)

Учитель кивает.

Вот, добралась кое-как до конца сегодняшних событий. В жизни столько не писала! Умаялась — бесконечно. Но и надо было это сделать: не один раз и не два ещё перечитаю, передумаю написанное. Каждый у жизни учится как может. Я вот сейчас учусь из своего дневника.

Что-то предчувствую, что волнения не кончились, а только начинаются.

А теперь — минутка английской поэзии.

Does the road wind up-hill all the way?

Yes, to the very end.

Will the day’s journey take the whole long day?

From morn to night, my friend.

Christina Rossetti

Далёкая-далёкая мне женщина написала это. А. М. меня старше на двадцать три года, а она — на век? на полтора? Никогда я её не увижу, никогда не поговорю с ней. А вот поди ж ты! Она мне уже сейчас ближе, чем многие мои одноклассницы. Чудны дела Твои, Господи.

* * * * *

17 марта 2009 года, вторник

В классе зреет недовольство учителем английского. Ползут шепотки, рассказываются сплетни, строятся козни. Большинство обижены на двойки, ровную колонку двоек, а ведь аттестат не за горами. Многие девочки оскорбились из-за «страусов». Мне кажется, именно моя сестрёнка мутит воду.

Вчера вечером у нас с Олей происходит разговор.

Разговор этот начинает она — неожиданно, с места в карьер. Долго рассуждает про мою наивность, церковную и политическую.

А после переходит к главному. Учитель английского вреден для школы; может, даже и опасен. Он слишком «не такой» (точь-в-точь мои слова, да недаром же мы двоюродные сёстры). Он открыл в нашей гимназии форточку, считая, что проветривает помещение, а из форточки сквозит, и многие могут заболеть. Зачем, в самом деле, будущим матушкам знать про «голубую братию»? Варя грубо об этом выразилась, но суть дела она схватила верно.

Я слушаю Олю и всё больше понимаю, что А. М. в чём-то прав — верней, в чём именно он прав. Словами не завоюешь чужой любви, не поправишь того, что выросло криво, здесь он ошибся. Но продуманными словами можно остановить чужое коварство или глупость. В плане моей сестры — и коварство, и глупость. А нужных слов, как назло, у меня почти нет…

План вот в чём. Мистер Азуров — большой умник, но не православный человек. Скорей всего, даже и вовсе неверующий. Надо поставить перед ним вопрос: «Како веруеши?» Во что веришь, какому Богу поклоняешься?

И… как бы не мне нужно поставить этот вопрос!

— С какой стати, Оля?!

— С той, что ты наша записная «блаженная»! Тебе всё сходит с рук! Даже диву даюсь, каким образом… В воскресенье шесть часов пропадала — и хоть бы хны! Только пожурили тебя, а другой бы сняли голову. Батюшке надерзила — и ей как с гуся вода!

— Я не дерзила…

— Дарья, пойми, я тебя не порицаю, — упрямо гнёт своё Оля. — Твои качества в этом деле очень даже пригодятся. Послужи и ты благу… коллектива, а не только своим фантазиям! Подними на английском руку, скажи: «Разрешите спросить, Александр Михайлович? А в Бога вы веруете? И в какого Бога? Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым, или в своего, заморского? А Символ-то веры помните дальше?»

Если честно, вопрос о вере А. М. в Бога меня волнует и саму. Я почти разрешила его для себя в положительную сторону, почти — не совсем. Но то, что Оля предлагает, — ужасно. Наедине я, пожалуй, могла бы задать такой вопрос. А при всех, в классе? И этим обвинительным тоном? После его благословения, после Кристины Россетти? Немыслимо.

Я пробую пояснить, отчего вся затея нелепая:

— Оля, ты думаешь, будто ко Христу человека можно привести словами. Так не бывает…

— Глупая, Дарья, какая же ты глупая! Я не собираюсь его приводить ко Христу — вот ещё, удумала тоже! Я его хочу вывести на чистую воду, а после сделать, чтобы его попросили с вещами на выход! Муху, которая залетела в комнату, ты тоже будешь приводить ко Христу? Ты ей откроешь окошко!

— Муху, значит?

— Скажи спасибо, что не таракана!

— А меня хочешь сделать мухобойкой?

— Зачем так грубо!

— Оленька…

— Что?

— А иди-ка ты…

— Бессовестная! А мать ещё о тебе заботится!

Удивляюсь, как не схлопотала пощёчину от неё. Тут разговор, понятное дело, и закончился.

Надо предупредить А. М. об опасности. А надо ли? И велика ли опасность? Ему, который исходил весь мир, наверное, смешной кажется наша возня и маловажным — место учителя в провинциальной гимназии…

* * * * *

18 марта 2009 года, среда

Я решаюсь действовать. Может быть, я всё преувеличила, но сидеть сложа руки — позорно.

На перемене, поймав минутку, когда рядом никого нет, я подхожу к Але Флоренской:

— Аля, ты не дашь мне телефон Александра Михайловича? Я знаю, у тебя должен быть, ты староста.

Аля, хмурая, кивает, достаёт телефон из сумочки, начинает листать контакты. Я любуюсь ей вблизи. Она такая красивая! Словно древняя фреска.

Аля вдруг спохватывается:

— Зачем тебе?

— Ему грозит опасность, — объясняю я. — Плетутся интриги, а ты и не знаешь. Думаю, хорошо бы его предупредить. Вообще-то и ты могла бы… Может быть, ты хочешь позвонить?

Аля решительно мотает головой из стороны в сторону и протягивает мне телефон:

— Вот, нашла.

Вечером, выйдя во двор гимназии, я набираю номер учителя английского:

— Александр Михайлович, это Дарья, которую вы зовёте Долли. Здравствуйте! Вам угрожает опасность — вы это знаете?

«Долли? Как неожиданно… Какая же опасность мне угрожает?» — судя по голосу в трубке, он улыбается.

— Вас хотят выставить неправославным человеком и чуть ли не нехристем. Вас, возможно, будут спрашивать при всех, верите ли вы в Бога, и в какого именно. А кстати… вы в Него верите?

«Верую. Верую во Единого Господа Иисуса Христа. (У меня отлегает от сердца.) Пользуясь вашим собственным выражением: как вы вообще могли усомниться?! Только мне не хватает драматизма ваших семнадцати лет, увы…»

— Ну, не обижайтесь, пожалуйста… Вас хотят как-то опорочить и заставить уволиться — это тоже шуточки?

«Ух ты, ух ты! — ему всё нипочём. — Если бы вы не были таким цельным и, главное, нелитературным человеком, я бы решил, что вы перечитали детективных романов. Долинька, о чём угодно я буду сожалеть на пороге смерти, но едва ли о несостоявшейся карьере педагога английского языка».