- -
- 100%
- +
Мы спустились на первый этаж и направились к старой, редко используемой лестнице, ведущей в подвалы. И почти сразу не повезло: из-за поворота внезапно появился запоздавший дежурный, бормочущий что-то себе под нос и листающий бумаги. Я замерла, прижавшись к холодной стене. Сердце бешено заколотилось. Рядом так же тяжело и заполошно дышала моя соседка. Мы не успевали ни отступить, ни спрятаться.
Я резко поймала слабую энергетическую нить, пульсирующую в кладке стены, и набросила на нас обеих простое маскировочное заклинание — лёгкую дымку, заставляющую взгляд соскальзывать. Дежурный, уткнувшись в бумаги, прошёл мимо, не подняв головы. Он даже не вздрогнул.
Мы перевели дух, когда его шаги затихли вдали.
— Повезло, — прошептала я, чувствуя, как дрожь уходит из коленей. — Он был слишком занят своими мыслями. Не смотрел по сторонам.
Эстер лишь кивнула; лицо оставалось сосредоточенным. Мы двинулись дальше, вниз по узкой каменной лестнице. Воздух стал прохладнее, пахнул пылью и сыростью. Наконец, показался длинный, слабоосвещённый коридор с голыми стенами. В самом конце виднелась массивная, металлическая дверь без опознавательных знаков. Матовый серый лист, круглый глазок на уровне груди; ниже — старая скважина, едва различимая в тени. Я провела пальцами по поверхности и ощутила под краской знакомую вязь старого образца: ровную, устойчивую, как ритм дыхания. Я уже бывала здесь и знала этот «рисунок» на ощупь.
Поднесла ключ к замочной скважине, нашла правильный угол — не прямой, а с едва заметным смещением — и повернула. Сначала раздался сухой щелчок, затем глубже откликнулся внутренний механизм. Я потянула на себя ручку.
За дверью оказалась небольшая комната с голыми стенами, почти без мебели: только кровать в углу. На ней, закинув руки за голову, лежал Эрик. Он поднял голову. Глаза полыхнули прежней яростью. Увидев меня, парень медленно сел.
— Ты? — голос прозвучал хрипло и раздражённо. — Что тебе здесь нужно? Зачем приперлась?
Эрик
Я лежал на узкой койке, сцепив пальцы на затылке, и смотрел в потолок, будто там мог найти ответы. Воздух в карцере пах известью и сыростью. Тишина звенела в ушах, настроение было откровенно паршивым. Мне было скучно, и от скуки в голову лезли разные, не очень приятные мысли. Дверь скрипнула и приоткрылась, заставив меня приподняться; сердце гулко ухнуло куда-то в живот. Того, кто мог меня выпустить, уже нет в живых. От этой мысли снова стало тошно. В проёме застыла она.
Рута.
Я медленно опустил руки и сел ровнее, с вызовом уставившись на непрошеную гостью. Эти черты я когда-то, кажется, считал милыми: мягкий овал лица и пухлые, плотно сжатые губы. «Оленьи» глаза — большие, широко раскрытые, в которых любая ложь тонет, как в зеркальном пруду. Не верьте. Я знал человека, спрятанного за этим фасадом. Внутри — стальной стержень. Наивность у неё была напускная. Рута умела улыбаться, когда её рвало на части, и спокойно дышать, когда вокруг всё разлеталось в щепки. Длинные серебристые волосы сейчас были убраны в практичную, но странно элегантную косу.
Я не хотел видеть эту девушку. Не хотел видеть никого, а уж тем более ту, из‑за которой моя жизнь разделилась на "до" и "после". Поэтому мой вопрос прозвучал грубо:
— Что тебе здесь нужно? Зачем приперлась?
Она не смутилась и не отпрянула. Сказала тихо, но чётко:
— Мне кажется, так будет правильно. Я подумала, что ты захочешь встретиться с Лаурой.
— Раньше надо было думать, — огрызнулся я и тут же поймал себя на мысли, что мой выпад попал точно в цель. Рута сжала губы ещё плотнее, и в её глазах на миг мелькнула настоящая боль, которую она всегда так тщательно прятала. Я почти почувствовал удовлетворение. Почти.
Только сейчас я заметил за спиной Руты синеволосую новенькую, которая сидела с ней в столовой. Она стояла, скрестив руки, и смотрела на меня с холодным, оценивающим любопытством. Но мне было все равно. Это не имело значения. Никто не имел значения.
— Решай сам. — Рута сделала шаг и положила рядом со мной старый бронзовый ключ. Он выделялся на сером одеяле, трофей из другой жизни. — Я принесла тебе возможность. Как ты ей воспользуешься, меня не касается. Можешь закуклиться обратно в одеяло и продолжить страдать. Кажется, это неплохо у тебя получается.
Она развернулась и вышла из камеры. Её спутница бросила на меня последний бесстрастный взгляд и последовала за ней.
Я остался сидеть, уставившись на ключ. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Я боялся себе признаться, но ведь именно для этого я и затеял сегодня дебош в столовой. Сознательно. Я вцепился в чужую провокацию обеими руками и довёл до того, что меня увели сюда. Чтобы до рассвета у меня не было возможности сделать глупость. Чтобы не осталось выбора. Мне было нужно не сорваться и не нестись в город, к их дому, не ломиться в дверь и не выяснять отношения с Лаурой и, главное, с её отцом. Я хотел, чтобы меня остановили.
И вот я здесь, хоть уже сто раз пожалел об этой идее. А сейчас… Сейчас я сидел и не знал, что делать. И злился на Руту. Злился за то, что она снова появилась. За то, что принесла этот ключ. За то, что дала мне выбор, которого я так боялся. У меня оставалось пятнадцать минут до вечернего обхода. Пятнадцать, чтобы решить — остаться и всю ночь жалеть о собственной нерешительности или идти и… что? Выслушать? Вцепиться в прошлое? Украсть для нас ещё одну ночь?
«Случайность», — повторил я прочно вошедшее в обиход слово. На практике все называли это так. Случайность. Старая древесина. Порыв ветра в неправильный момент. Плохая связка на стыке, которую не заметил никто. Случайность, за которой стояла она — последняя, кто проверял крепления. Её зона ответственности. Ртуть. Именно она стояла между моим счастливым прошлым и той роковой случайностью, которая унесла жизнь Бьерна и отняла Лауру.
И да, я бы предпочёл, чтобы из моей жизни исчезла именно Рута, а не Лаура. Не Бьёрн. Чтобы всё осталось как было. Мне не стыдно признаться в этом. За свои даже случайные ошибки должен платить сам человек, а не те, кто оказался рядом.
Я ещё раз посмотрел на ключ, принимая решение. Встал. Кровать скрипнула. Было так тихо, что я услышал, как где‑то за стеной в трубе пробежала вода. Я взял ключ, сжал его в ладони и решительно вышел в тёмный коридор.
Дверь камеры бесшумно захлопнулась за моей спиной. Я на секунду замер, восстанавливая сердечный ритм, это заняло пару секунд, но иногда и их может не быть. Это дурацкое выгорание добивало. Раньше я не замечал, как магия проходит сквозь меня. Иногда даже брал из источника неосознанно, но сейчас всё изменилось. Я привыкал к выжженной пустоте внутри. И учился существовать с ней. Пока получалось не очень. И спросить, было не у кого, приходилось продолжать играть роль лучшего. А как можно быть лучшим, если ты не полноценный?
Я двинулся привычным маршрутом, который мы когда-то наметили с Бьёрном, проверяя каждый поворот на наличие дежурных. Лестница наверх была пуста. Я уже почти достиг первого этажа, когда услышал голоса и прижался к холодной стене, слившись с тенью. Мимо прошла группа студентов, оживлённо обсуждая вечеринку; кто-то нёс ящик с бутылками, кто-то смеялся. Они прошли, не обратив на меня внимания.
Первый этаж общежития гудел, как улей. Из-за дверей доносилась музыка, слышался смех, кто-то кричал что-то о предстоящих выходных. Никто не обратил на меня внимания — просто ещё один студент в толпе. Я проскользнул к главному выходу и оказался на улице. Ночной воздух был прохладен и свеж после затхлости подвала. Я глубоко вдохнул, прогоняя из лёгких запах сырого камня и старой пыли.
Пахло мокрой землёй и прелой листвой. Недавно прошёл дождь. Лампы вдоль дорожек давали мягкий, медовый свет, выхватывая из темноты мокрые плиты и влажные ветки. Я свернул направо и пошёл через сад Академии. Ветки старых яблонь висели низко, цеплялись за плечи и роняли капли, оставляющие на одежде темные отметины. Под ногами хрустели мелкие камешки, и каждый звук казался слишком громким в этой тишине. Сад тянулся полумесяцем до кованого забора — высокого, с острыми пиками, чёрными на фоне тёмного неба.
Я знал, какая секция там иллюзорная: третья от старого фонаря, где стекло чуть зеленее остальных. Эту лазейку нашёл ещё на первом курсе, когда искал способ сбегать в город без лишних вопросов. Местные магистры поставили морок для красоты, но не обновили заклинание, и теперь часть решётки — просто обманка. Подошёл, задержал дыхание и, не сбавляя шага, прошёл вперёд. Железо передо мной дрогнуло и растворилось дымкой, как сон. На мгновение кольнуло где-то в висках — слабый отклик на проход сквозь иллюзию. За спиной снова сомкнулась «решётка».
Снаружи начиналась полоска гравия — стоянка. На ней приткнулись стремни — лёгкие ездовые машины с кристальными сердечниками. Эти сердечники — небольшие артефакты, накапливающие магию, которая преобразуется в движение; у каждой модели свой рисунок глифов, отвечающих за скорость и манёвренность. Узкие корпуса, длинные гибкие рули, по бокам — арки-подвесы с глифами амортизации, гасящими толчки на ухабах. Мой стремень стоял чуть поодаль: чёрный, с матовой «кожей» корпуса и тонкой линией серебряной вязи на баке — личный транспорт, доставшийся от брата, который закончил академию три года назад.
Я подошёл, положил ладонь на седло. Артефакт под ним отозвался знакомым гулким вибрацией, когда я коснулся браслетом контактной пластины. Браслет — пропуск резонатора, он же ключ к личным вещам и транспорту. Сердечник внутри мягко засветился, по корпусу пробежала рябь тёплого света. Я перекинул ногу, устроился поудобнее, рукоятки легли в ладони привычно, становясь продолжение рук. Осталось только тронуться.
— Давай, — сказал я вполголоса.
Глава 4
Эрик
Сердечник вспыхнул мягким светом, стремень ожил и завибрировал. Я поставил ноги на подножки, удобнее ухватился за руль, и сорвался с места вместе с ветром. Глифы на дугах загудели в унисон. Аллея мелькнула, фонари превратились в светящуюся, тянущуюся вдоль дороги полосу. Я вывернул к боковым воротам, прыжком взял низкий бордюрчик, и город раскрылся спереди, как карта: узкие улицы, редкие стремни и самоходные экипажи, свет в окнах.
Я мчался в сторону центра, где каменные дома стояли плотнее, а вывески мягко светились над дверьми. Шины шуршали по мостовой. Воздух был прохладным и чистым, иногда приносил запах дыма и сладкого сиропа из открытых допоздна кофеен. Я сбросил скорость у площади со старой башней и часами, свернул на улицу, ведущую к нужному кварталу. Сердце стучало уже спокойно. Решение сделано — значит, проще дышать. Сейчас мне казалось, я готов принять любой ответ Лауры, смириться с любым решением.
Я остановил стремень у кованой стойки, защёлкнул замок, накрыл сердечник глушащей сетью — пусть ночной дозор и не сверяет номера в эту пору, привычки вбиваются намертво. Поднялся на тротуар и посмотрел на дом. Фасад светлый, гладкий, с колоннами у входа. Большие окна второго этажа отливали янтарём. Я замер перед парадной дверью, внезапно осознав всю безумность порыва. Что я скажу? Ворвусь и потребую объяснений среди ночи? Меня просто выставят или, того хуже, вызовут стражу.
Я отступил в тень; сердце снова забилось чаще. Нет. Не через дверь. Есть другой способ. Я обошёл дом, нашёл знакомую водосточную трубу и, ухватившись за неё, начал карабкаться по шероховатой стене. Камень крошился под пальцами, но я добрался до узкого парапета второго этажа и замер у хорошо знакомого окна. Сколько раз я забирался так, к ней в комнату? Сердце сладко заныло от воспоминаний. Мне было больно от того, что все это осталось в прошлом. Почему Лаура согласилась на это нелепую помолвку? Почему ничего не сказала мне?
В комнате горел тёплый свет. Над столиком колыхалось пламя свечи, которая стояла в изящном серебряном подсвечнике. На полу лежал светлый мягкий ковер. В кресле у камина я заметил силуэт со светлыми блестящими волосами, свободно перекинутыми через плечо. Я узнал бы ее из тысячи, мне даже лицо видеть было не нужно. Рядом — ещё пара силуэтов, подруги. На столике — бокалы и открытая бутылка игристого. Не похоже, что Лаура расстроена; это меня озадачило. Девушка смеялась так, как давным-давно смеялась со мной, когда я свалился с балкона прямо на ковёр и клялся, что это часть плана. Не такую картину я рассчитывал увидеть.
Я замер, не понимая, что делать, когда одна из девушек задала вопрос, заставивший меня вслушаться.
— Не жалеешь, что променяла молодого и горячего Эрика на Норста?
«Ну же… — раздражённо подумал я. — Давай, Лаура, отвечай на поставленный вопрос». И в смысле «променяла»? Это ведь не твоё решение? Или…
Я высунулся на узкий парапет чуть сильнее и прислушался. Окно было приоткрыто, разговор слышался хорошо.
Я смотрел на Лауру. Знакомая улыбка, ямочки на щеках, шёлк золотистых волос, словно подсвеченных закатным солнцем и достигающих практически талии. В голове крутился один и тот же вопрос: а знаю ли я её на самом деле?
Девушка, поигрывая бокалом на тонкой ножке, плавно отклонилась в кресле, и на её лице мелькнула усмешка — лёгкая, почти незаметная, но от этого не менее задевающая. В полумраке гостиной её глаза блестели холодно, отстранённо.
— Ну о чём ты говоришь? — Она закатила глаза, будто удивляясь наивности собеседницы. — Красивый, милый мальчик… Он бы тоже мог стать удобным мужем… Но нет.
— Почему же? — Подруга Лауры прищурилась, подалась вперёд, опершись локтями на столик. В её голосе звучало неподдельное любопытство, смешанное с лёгким недоумением.
— Я никогда его не любила. Свобода и Эрик — это был вызов родителям. Я поступила в Академию Резонаторов, чтобы доказать им, что могу быть самодостаточной, но случившееся… — Лаура резко отвернулась, и я перестал видеть её лицо. Но я слишком хорошо её изучил — или мне так казалось до этого момента. Я был уверен: сейчас на её щеках блестят слёзы, хоть она и старается их скрыть.
Лаура не выносила, когда кто‑то видел её слабость. Она всегда держала лицо. На секунду воцарилась тяжёлая, давящая тишина. Я уже хотел уйти — подслушивать дальше не имело смысла. Оказывается, я был просто вызовом родителям, которые подыскали для дочери более выигрышный вариант. Как иронично! Более выигрышный, чем я.
Двойной удар по самолюбию. Мой род был древним и богатым, я никогда не думал, что с точки зрения родителей Лауры я был неким вызовом. Не настолько сильным, чтобы препятствовать нашим отношениям, но и недостаточно хорошим кандидатом в мужья для их дочери, чтобы радовать их и не иметь более выгодного варианта про запас — на тот случай, если Лаура одумается.
Я отстранился от окна, уже планируя начать спуск. Но тут Лаура повернулась и заговорила. Её слова, казалось, были призваны добить окончательно.
— В общем, после того, как я чуть не погибла, поняла, что моя попытка сделать что‑то назло родителям… это такая глупость! Академия перестала иметь смысл, а вместе с ней перестал иметь смысл и Эрик… Я поняла. Любви нет, а если без любви… то стоит выбирать наиболее выигрышный вариант.
— Ну‑у… — протянула её подруга, задумчиво крутя на пальце локон. — Если ты не знаешь, что такое любовь, то не значит, что её нет!
— А кто сказал, что не знаю? — засмеялась моя уже бывшая девушка. Её смех был неестественным, резким, словно стекло. Он резанул по ушам, но я не стал слушать дальше.
Развернулся и спрыгнул с подоконника. У самой земли немного притормозил себя магией, хотя был огромный соблазн этого не делать. Только если я покалечусь, кому от этого станет легче? Кому я что докажу? Вряд ли Лаура прибежит меня жалеть. А если и прибежит? Приму ли я её жалость? Определённо нет.
Воздух был прохладным, пропитанным запахом осенних листьев и далёкой грозы. Я шёл, не разбирая дороги, чувствуя, как внутри разрастается пустота — холодная, безмолвная, безжалостная.
Рута
С утра мы встали раньше, и поэтому уныло ковыряли овсянку за полчаса до первой пары. Во всём была виновата Эстер: именно её будильник поднял нас в несусветную рань. Подруга пояснила, что боялась проспать. Определённая логика в её словах была: с Лаурой мы обычно бежали сломя голову и завтракать не успевали.
Кусок не лез в горло, я волновалась, но всё равно упрямо трамбовала в себя клейкую, не слишком вкусную кашу. Не поесть перед практикумом — самоубийство. А тут ещё предстояла встреча с новым куратором. Волнительный момент, особенно для меня. Если на меня обрушится ещё и предвзятое отношение преподавателя, боюсь, единственным выходом будет забрать документы. А этого я делать совершенно не хотела.
После завтрака мы уже собрались идти в основной тренировочный зал, когда на стенде с расписанием обнаружили записку, написанную острым почерком: «Звено 6‑А. Практикум состоится в малом ангаре с акустическими экранами. Керн ре Новар».
Малый ангар был относительно небольшим, но продуманным: стены закрывали акустические экраны, потолок давал рассеянный свет, пол устилали мягкие татами. Я всегда любила такие залы — тут пространство само настраивает на работу в нейтрале: звук гаснет быстро, лишнее не резонирует. Мы с Эстер заняли место у ближней к выходу стены, сели по‑турецки. Я проверила браслет‑якорь: он был прохладным, а значит, баланс сил находился в норме.
Почти сразу за нами в ангар вошёл незнакомый парень. Довольно высокий, худощавый; в широком тренировочном костюме фигура читалась плохо — то ли жилистый, то ли просто тощий. Его лицо с острыми чертами и аристократической бледностью было бы красивым, если бы не выражение полного безразличия. Тёмная чёлка скрывала глаза. Он швырнул рюкзак в угол и бесшумно опустился у стены, вытянув длинные ноги. Не глядя ни на кого, достал из кармана кристаллический коммуникатор — люмопланшет: дорогая и пока редкая вещь, тонкая, прозрачная пластина, по которой побежали светящиеся строки. Он уткнулся в неё, полностью отгородившись от реальности.
Следом появились Бьянка и Силь. Силь бросила короткий, оценивающий взгляд на незнакомца и хихикнула, прикрыв рот ладонью. Бьянка даже не замедлилась, но всё же взглянула из‑под ресниц — скорее оценивающе, чем заинтересовано. Как бы я к ней ни относилась, Бьёрна она любила и вряд ли отошла от потери. Девушки устроились в стороне, принципиально игнорируя нас с Эстер.
Потом в зал решительным шагом зашёл Тристан в простом спортивном костюме. Он нейтрально поздоровался со всеми и сел на своё обычное место по правую руку от меня. Мы никогда тесно не общались, но то, что он не поменял место, означало, что воевать со мной он не собирается. Впрочем, он ни с кем не воевал. Тристан просто хотел доучиться и вырваться из нищеты, получив приличную работу. Отчасти наши цели совпадали: я тоже хотела доучиться и вырваться.
За ним, придерживая дверь Амоне, вошёл Фил — вежливо, как умеет только он: с такой улыбкой, что хочется проверить карманы. Он дёрнул бровями, увидев новичка у стены, но комментировать не стал и бесцеремонно плюхнулся между Бьянкой и Силь, приобняв их за плечи. Амона помедлила. Она всегда держалась чуть в стороне: подданная Элоинды, соседнего государства, она изначально была немного чужой, но при этом желанной в любой компании. Лучше всего она ладила с Лаурой и обычно сидела рядом с нами, а сейчас замерла. И, выбирая между мной и Бьянкой, опустилась на татами рядом с Бьянкой. Впрочем, возможно, объяснение было проще: она не горела желанием общаться с Эстер — для Амоны, выросшей в довольно строгом обществе, синие волосы были как минимум непонятны.
Почти все собрались. Эрика не было. В груди что‑то на секунду сжалось и отпустило. Я не знала, радоваться его отсутствию или тревожиться.
Глава 5
Ровно в девять, когда мы ещё расслабленно и тихо переговаривались, открылась дверь, и в зал уверенным шагом вошёл мужчина лет тридцати с небольшим. Высокий, спортивный; короткая военная стрижка подчёркивала линию черепа. Стальные глаза — холодные, внимательные — беспристрастно оглядели нашу группу.
Новый куратор был красив, но той редкой мужской красотой, которую не выставляют напоказ. Она читалась в правильных, гармоничных чертах лица, в безупречно прямой осанке, в широком, уверенном развороте плеч. Но Керн ре Новар никак её не подчёркивал: свободный спортивный костюм защитного цвета, практичные армейские ботинки. Ни знаков отличия, ни украшений, хотя многие преподаватели любили носить артефакты, служившие частью образа, и подпитывающие силой. Хороший дорогой артефакт был красив и практичен, говорил о том, что его обладатель может себе позволить дополнительный источник энергии. Ре Новар же демонстрировал, что дополнительные источники ему не нужны.
Я обратила внимание, как жадно, почти по‑кошачьи, изучает преподавателя Силь, тогда как Амона, наоборот, стыдливо опускает глаза. Сам ре Новар, казалось, не различал нас по полу. Смотрел одинаково нейтрально на всех.
В зале пахло чистой тканью, пылью и резиной; акустические экраны по стенам гасили любой посторонний звук.
Керн не улыбался. И мне почему‑то показалось, что он не умеет. Он обвел нас взглядом, отметив, для себя что-то, но пока ничего не сказал. Остановился в центре круга татами.
Наши, хоть и смотрели на нового преподавателя с настороженностью и вызовом (всё же он пришёл на место человека, которого многие воспринимали как отца) поднялись с татами, приветствуя.
— Садитесь, — без эмоций скомандовал он. Когда мы опустились, продолжил тем же ровным тоном: — Кольца, цепочки, браслеты, серьги на тренировке снимаем. Чтобы я не видел на вас ничего, что может представлять опасность для вас или ваших соседей.
— Ну мы же не первокурсники, — фыркнула Бьянка с вызовом, даже не попытавшись снять длинные серьги.
Куратор посмотрел на неё жёстко, но без ответного вызова, скорее, с холодным разочарованием.
— Дело не в возрасте или уровне подготовки. Я видел оторванные пальцы у тех, кто зацепился кольцом за контур. Видел разорванные мочки. Видел, как погибали люди, потому что в ответственный момент цепочка на шее вошла в резонанс с линией. Они тоже не были первокурсниками. И тоже однажды решили, что им ничего не угрожает.
— Но мы же не будем работать там, где служили вы! — томно протянула Силь, хлопая ресницами. — Мы будем просто сидеть в кабинетах, украшая собой департамент…
— Тем обиднее будет украшать кабинет без пальца или мочки уха, — отрезал он.
Вдоль ряда прошёл шорох: народ начал сдаваться, стягивая украшения и артефакты. Металл звякал, раздавалось раздраженное бурчание.
Силь, удивительное дело, даже не возмутилась. Она прикрыла глаза и томно уточнила:
— А пирсинг тоже снимать?
— Снимайте весь металл, — не моргнув, повторил Керн.
— А если он у меня не только в пупке… — начала она с притворной невинностью.
Керн остановился и медленно обернулся к девушке; взгляд стал ещё холоднее.
— А вы, проучившись три года, так и не выучили, где здесь находится санузел? — ледяным тоном уточнил он, глядя Силь прямо в глаза.
Та надула пухлые губы, но послушно опустилась и перестала улыбаться. В зале стало тише: даже Фил убрал ухмылку и небрежно кинул цепочку в угол.
Эстер сняла свои многочисленные серьги и два браслета и спрятала в рюкзак. Керн перевёл взгляд на меня.
— А вам, леди, нужно особое приглашение?
Я пожала плечами и вытянула руки, показывая запястья и пальцы. Мой защитный браслет, положенный всем сереброволосым, плотно обхватывал запястье, почти не выделяясь на коже. Снимать его было нельзя.
— А у меня ничего нет, — спокойно ответила я.
Керн удовлетворённо кивнул и, не меняя тона, обратился к группе:
— Поучитесь у своей одногруппницы…
— Чему именно? — резко, с ненавистью в голосе, огрызнулась Бьянка. — Халатности? Или тому, как убивать своих?
В помещении воцарилась гулкая, давящая тишина, в которой повис невысказанный приговор. Даже акустические экраны, казалось, перестали гасить звук — просто не осталось, что гасить. Я мысленно потянулась к энергетической линии и сосчитала: четыре — четыре — шесть. Положила ладонь на якорь. Четыре — четыре — шесть. Все замерли, ожидая вердикта Керна.
Но тут дверь хлопнула, и на пороге, невольно разрядив атмосферу, появился мрачный Эрик. Керн даже бровью не повёл: лишь коротко кивнул в сторону свободного края татами. Эрик сел, не взглянув ни на кого.
— Ну раз все в сборе, продолжим. На прошлой практике ученик допустил ошибку, — произнёс он, не поднимая голоса. — А инструктор, который эту ошибку не предвидел и не перепроверил, допустил халатность. В моих глазах вина инструктора выше. Запомните это. Ваша жизнь может зависеть от того, насколько хорошо я вас проверю.
Он сделал паузу и обвёл присутствующих в зале цепким, внимательным взглядом. Убедившись, что эти слова дошли, продолжил: