- -
- 100%
- +
– А чего? Общее ведь дело делаем, – расплылся в довольной улыбке полковник. – Ты проходи, Григорий! Сейчас мы тут с небольшим дельцем разберёмся и займёмся нашим вопросом! Данилыч, я правильно понимаю? – подмигнув, спросил он Городца.
– Ну, тут понятнее некуда, – подтвердил тот.
– Так, товарищи, а нельзя как-то объяснить тем, кто не в курсе, чего вы меня вытащили на эту пьянку? – недовольно покривился первый секретарь. – Что тут делает эта женщина? Зачем нам младенец? И эти ваши… подчинённые! Они так и будут тут стоять?
– Сергеич, с этим вопросом мы быстренько разберёмся, а все присутствующие, чтобы тебе было спокойнее, в теме, будут держать язык за зубами, – авторитетно пояснил полковник. – Помнишь, я тебе вчера рассказывал, анонимка ко мне пришла, всякую напраслину на нашего уважаемого Петра Даниловича возводят! И кто бы это мог сделать, как думаешь?
– Ну-у-у, враги народа какие-то, не иначе, – предположил партийный босс. – А баба эта тут при чём?
– Ты не спеши, Сергеич, выпей, закуси! Нас ведь никто отсюда поганой метлой не гонит, ха-ха-ха, – довольный собственным остроумием рассмеялся полковник.
Леонид Сергеевич оценивающе посмотрел на Светлану, на меня, потом налил водки и выпил, занюхав ломтем хлеба.
– Ну, выпил! Что дальше?
– Вот вечно ты торопишься, Сергеич, – укорил полковник гостя. – Это ведь не план семилетки, тут торопиться нельзя! Важное дело, касающееся всех здесь присутствующих! Так вот, Сергеич, ту самую анонимку написала как раз эта баба! Но, самое интересное, в точности, как говорит уважаемый Пётр Данилович, указала место, где он хранит свои скромные сбережения! Представляешь, Сергеич? В точности! Приходи и бери!
– Ефимыч, ты это… – неожиданно оживился Городец, – бумажку бы сжёг! От греха подальше!
– Соглашусь, – не стал спорить полковник, – попади она в чужие руки и прощай свобода, Данилыч, ха-ха-ха.
– Не вижу ничего смешного, – покраснел от обиды Городец. – Меня возьмут, так я долго молчать не стану, всех за собой потяну!
– Ну, ты язык-то прижми, – рыкнул полковник. – Нашёл кому угрожать!
Он смял и кинул в пепельницу листок, затем чиркнул спичкой и подпалил его сразу с нескольких сторон. Поворошил пепел карандашом, проверяя, чтобы не осталось несгоревших остатков.
– Теперь успокоился? – насмешливо глядя на Городца, спросил полковник.
– Откуда она это узнала, что у тебя есть деньги, да ещё и где ты их хранишь, Петя? – озадачился первый секретарь. – Опять во все тяжкие по бабам ринулся? Болтаешь пьяный, что ни попадя? Мы же тебе сколько раз говорили – не доведут тебя бабы и водка до добра!
– Да я её только у себя в кабинете с каким-то старым хрычом всего один раз и видел, – возмутился Городец. – Припёрлась, как к себе домой, и давай права качать – дайте немедленно матери-героине хоромы! Понятия не имею, откуда она про деньги и наши делишки узнала! Сами у неё спросите!
– Спросим, обязательно спросим, Данилыч! Но не в этом самый главный интерес, Сергеич!
– В смысле, не в этом? Она так про каждого из нас написать может!
– Уже не сможет, будь спокоен, Сергеич, внутренние органы бдят, ха-ха! Так вот, эта гражданка возжелала получить себе квартирку и пришла с этим наглым заявлением в горисполком, откуда и была послана по известному адресу, так как не имела для этого никаких оснований! Но… – он выдержал театральную паузу, налив коньяка в бокал и сделав большой глоток. – Но, её это разозлило, и она, со слов Петеньки, прокляла его так, что у него всю рожу перекособочило! Ты же помнишь, Сергеич, что Пётр Данилович на больничный неожиданно ушёл?
– Шутишь? До ведьм уже допились, работнички? Ну-ну, скоро про вас в газетах писать начнут, кто, где и сколько отжал денег себе в карман! Экскурсии для пионеров будут устраивать по вашим хоромам: "А тут, ребята, заслуженный хапуга Пётр Данилович Данилец хранил свои нечестно нажитые миллионы!" Вам бы только водку жрать, о безопасности лапоть не звенел! А я говорил, не доведёт до добра ваша расхлябанность!
Партийный секретарь орал, не думая, услышит ли что из сказанного адъютант, сидящий за дверью, нужно ли что-то подобное знать сержанту и старшине, и тем более женщине, с изумлением переводящей испуганный взгляд с одной пьяной рожи на другую.
– А ты, Сергеич, не спеши нас позорить, потому что и с тобой, и со мной, да со всеми может такое приключиться. Готов рискнуть? Эй, женщина, можешь прямо сейчас проклясть нашего первого секретаря? – укоризненно, как с дитём малым, посетовал, а затем зыркнул в сторону Светланы полковник.
– Ты это… глупостями не занимайся, – напрягся Леонид Сергеевич. – Устроили тут цирк, понимаешь! Меня зачем позвали?
– Так она тебе на нас пожаловаться хотела, – расхохотался полковник, радующийся неподдельному испугу партийного чиновника. – Ну, ведьма, чего язык в жопу засунула? Вот тебе первый секретарь – жалуйся!
– Как вы смеете? Какая я вам ведьма? Я не писала никаких анонимок! Ничего не знаю! Не имеете права меня арестовывать! Отдайте мне сына! – заплакала Светлана, пытаясь вырваться из цепких лап старшины.
Милиционеру пришлось ухватить её двумя руками, выпустив рукоять табельного пистолета. Светлана билась в истерике, вырывалась изо всех сил, пыталась лягаться, но старшина сжимал её до тех пор, пока она не обмякла, потратив остаток сил. Так, самое время для завершающей фазы. Гриша, действуй.
– Товарищи, у нас тут поступили деньги, хочу стразу выдать всем внеочередную премию, – Григорий распахнул портфель, вытащил пачку денег и тотчас метнул её в сторону двери. – Держи, старшина, премия за отличную службу!
Алчность губит людей гораздо чаще, чем нож или пуля. Бросив Светлану, старшина метнулся навстречу деньгам, и в тот же момент сержант, отбросив меня в сторону, вбил рукоять пистолета в его затылок. Старшина беззвучно ткнулся лицом в паркет, деньги упали ему на спину и рассыпались по полу, порвав бумагу.
Чёрт, а нельзя было помягче швыряться младенцами? Я ведь влетел башкой в стенку! Были бы мозги, получил бы сотрясение, – привычно подумал я, почувствовав неладное. Связь. Контроль. Слияние. Из меня всё махом вышибло.
Немая сцена. Озирающийся по сторонам и ничего не понимающий Григорий. Сержант, трясущимися руками собирающий разлетевшиеся деньги с пола. Светлана, кинувшаяся ко мне и застывшая, прижав меня к груди. Триумвират за столом, с недоумением наблюдающий за произошедшим.
– Грицук, дьявол тебя задери, ты что творишь?
– Так деньги же, товарищ полковник, – сглатывает слюну только что пришедший в себя, не понимающий, как оказался в кабинете полковника, ошалевший сержант.
– Ты зачем сюда припёрся, идиот? И зачем своего товарища оглоушил, дебил? Денег тебе мало плачу? – орал полковник. – Гриша, дай ему ещё, пусть подавится!
Деньги… хочу денег… много денег… жирные свиньи… скупердяи… целый портфель денег… взять и перестрелять тут всех… руки дрожат… слияние… контроль… в красный угол, сержант! Это приказ!
Почему я здесь? Зачем я притащил сюда свои деньги? Это мои деньги… не отдам… я их заработал… жадные сволочи… Городец… Ленка… убить… слияние… контроль! В синий угол! Полное подчинение!
– Степан Ефимович, что у тебя тут творится, чёрт бы тебя побрал? Что за бардак? Надоело быть начальником? Хочешь на заслуженный отдых? Так я могу поставить вопрос на ближайшем заседании! Со всеми почестями! Вынесем из кабинете, как положено, вперёд ногами!
– Сергеич…
– Леонид Сергеевич!
– Леонид Сергеевич, виноват, исправлюсь! От своей доли откажусь, – выдвигает Городец главный аргумент. – Гриша, чего застыл? Давай сюда мои деньги, видишь, попал я в опалу, – требует он у стоящего, как соляной столп Григория.
– Деньги? Какие деньги? – безлико спрашивает Гриша. – К вам пришла смерть, товарищи, – сообщает он, как кондуктор, объявляющий следующую остановку. – Первый, кто дёрнется, получит пулю! Кричать не нужно, сразу стреляю на поражение! Если поняли, кивните! Вас трое, патронов семь, успею убить два раза, если найдутся желающие броситься на амбразуру, – сухо сообщил он условия ультиматума.
– Гриша, ты чего? Ты зачем наставил на нас оружие? Ты стрелять из него умеешь? Убери сейчас же, – забормотал Городец, не сводя взгляда с воронёного ствола.
Молодец, Гриша, так держать! В смысле, держать их на мушке, чтобы даже не думали дёрнуться!
– А мы пойдём, пожалуй, – неожиданно странным для себя голосом сказал сержант. – Гражданочка, давайте провожу вас на выход, – предложил он и приоткрыл дверь так, чтобы адъютант не заметил Гришу с револьвером. – Сейчас вернусь, товарищ полковник, – крикнул он в кабинет, и мы вышли, плотно закрыв за собой двери.
– Ну, что там? – оживился адъютант. – Надолго у них пьянка?
– Надолго, но вы, товарищ капитан, пока лучше не заходите! У них там какой-то секретный разговор, меня вот с женщиной вытурили, чтобы уши не грели.
– А чего их, вообще, сюда притащили? – недовольно скривился адъютант.
– У полковника то ли внук, то ли внучка в школу скоро собирается, вот и приказали притащить училку, чтобы понять, что там для этого нужно, – пояснил с глупой ухмылкой сержант.
– А оружие вам зачем выдали? – не поверил в версию бдительный капитан.
– Товарищ капитан, а я не спрашивал! Сказано, получить, я получил! – изобразив тупого солдафона, ответил сержант. – Не буду же я с начальством спорить? Ну, может, для солидности!
– Ну, да, так оно, наверное, и есть, – согласился капитан.
– Велено проводить на выход и вернуться, – на всякий случай напомнил сержант. – Так я это, быстро! Вдруг, нальют? – хохотнул он.
Светлана, еле переставляя непослушные ноги, шагала за сержантом, крепко прижав меня к груди. И без слияния понятно, что сейчас у неё в голове каша, страх, тревога за дочку и совершенное непонимание происходящего.
Какая анонимка? Почему её считают ведьмой? Как такое может быть, чтобы партийный начальник был заодно с преступниками? То, что полковник и Данилец совершенно не похожи на честных людей, она поняла сразу и однозначно, уж больно дико звучало для неё «вывезти в лес и прикопать», «пустить по кругу», «развлечься с бабой и добиться признания».
Как только мы спустились с крыльца, оставив за спиной сержанта, я прошептал ей на ухо «Маша… садик… хорошо». Она не сразу поняла, что это сказал именно я, обернулась по сторонам, затем посмотрела мне в лицо. «Маша… садик… хорошо», – повторил я, старательно выговаривая слова, и сразу почувствовал, как её отпускает напряжение. Ей захотелось упасть, свернуться клубком и забыться, выкинуть из памяти весь случившийся с нами кошмар. Да, мама, мы сделаем это, но позже, сейчас я немного занят, мне нужно завершить грязную работу!
Вливаю в Светлану немного энергии, чтобы добавить ей сил, и переключаюсь полностью на Гришу с сержантом. Револьвер в руках Гриши трясётся от волнения, эдак он и в стену не попадёт, а ему нужно уложить трёх человек и, желательно, наглухо. Кстати, не трёх, а четырёх, мы забыли о старшине, он тоже входит в преступную группу.
Открывается дверь, впуская сержанта, адъютант, пытавшийся протиснуться следом, остаётся в приёмной. Не надо спешить на тот свет, капитан! Я не кровожаден, просто привожу приговор в исполнение. Здесь я един в трёх лицах – прокурор, судья и палач. Мой приговор обжалованию не подлежит, и амнистия на него не распространяется. Так что просто сиди за своей пишущей машинкой и продолжай делать вид, будто занят очень важными делами.
Ну, Гриша, сконцентрируйся, мобилизуй все силы, тем более, что они тебе больше не понадобятся. Помогу тебе немного, потому что ты однозначно не успеешь завалить всех и сразу. Сержант молча подходит к лежащему на полу старшине и пытается вытащить из его кобуры пистолет. Следствие увидит, служивый сошёл с ума, начал стрелять в собственное начальство, ему помог присутствующий в кабинете Григорий, а сержант, пытаясь всех спасти, пристрелил старшину и Гришу, получив в ответ от него пулю.
Чёрт, старшина только делал вид, что лежит без сознания. Захватил руку сержанта, крутнулся по полу, затягивая его под себя, вышибая локтем дух. Промазал, удар пришёлся вскользь, но сержант поплыл, потерял инициативу.
Гриша сместил прицел, выстрелив два раза в клубок на полу. Одна пуля ушла в пол, вторая попала сержанту в ногу. Блин, ворошиловский стрелок! Подойди ближе, не трать понапрасну патроны! Вот так… в голову старшину… теперь добей сержанта, всё равно не жилец!
А вы куда? Выстрел из револьвера разносит вдребезги бутылку водки, заставляя приговорённых замереть в нелепых позах. Теперь уже Гриша вытаскивает пистолет из кобуры старшины, снимает с предохранителя и идёт к столу, держа под прицелом двух стволов всю компанию.
Распахивается дверь, в кабинет вваливается капитан и милиционеры, скорее всего, прибежавшие на звук выстрелов. Ну, что, безоружные, вы ведь не кинетесь подставлять грудь под пули, не вам предназначенные? Застыли у двери, никто не решается сделать первый шаг, чтобы остановить преступника.
Выстрел из револьвера. С пулей в груди отлетает к стене полковник. Выстрел из пистолета. Мимо. Ещё выстрел – пуля, попавшая в плечо, разворачивает Городца боком. Следующая попадает ему в ухо, забрызгивая стену кровью и мозгами. Револьвер в сторону – кончились патроны. Два выстрела подряд в первого секретаря горкома КПСС – кучно легли в грудь. Очень надеюсь, что наповал.
Но лучше не надеяться на удачу, нужен контроль. Выстрел в сторону двери – выше голов, для острастки, чтобы не ринулись раньше времени. Полковник и первый секретарь – два выстрела в голову, теперь их не оживит даже самый крутой хирург. О! Герои, кинулись толпой на Гришу, надеясь, что последняя пуля достанется не ему. Нет, ребята, следователю придётся собирать улики и строить версии самостоятельно, живых свидетелей не будет. Прощай, Гриша! Ты проделал большую и очень важную работу, пора тебе на встречу с подельниками! Выстрел в висок разрывает связь моментально.
Ну, можно выдохнуть? Чувствую себя, как лягушка, побывавшая под асфальтовым катком! Но покой нам только снится – Светлана, как заворожённая смотрит в сторону ГУВД, откуда слышен грохот и сверкают вспышки выстрелов. Она снова в панике, её начинает трясти от осознания, что она могла быть там и попасть под обстрел.
Выстрелы… вспышки… страх… Лёшка… Маша… опасность… защитить… нужно бежать… куда бежать… слияние… контроль.
Доходим до ближайшей скамейки и садимся. Заставляю Светлану поставить меня на землю рядом со скамейкой. Дыши. Дыши глубоко и ровно. Ты спокойна. Ты совершенно спокойна. Ты вспоминаешь раннее утро. Машка не хочет расставаться с Кристиной. Красивая кукла. Лёшка стал совсем большим. Деньги. Телевизор. Нужно узнать, где можно его купить.
Тебе хорошо. Завтра праздник. Утром ты отвела Машку в садик. Сейчас отдашь меня в ясли. У тебя всё хорошо. Ничего утром, кроме того, что я сказал, не было. Если спросят, где ты была утром, ответишь, вызывали в ГУВД для консультации о подготовке ребёнка к школе! Какого ребёнка? Ты не знаешь, никто не называл никаких имён. А теперь проснись, улыбнись, найди нашу коляску и отвези меня в ясли, ведь тебе давно пора на работу.
Коляску! Там ведь лежит Иннокентий Петрович! Они могли его убить! Не отпускаем контроль, шагаем быстро, у нас важное дело, нам нужно спасти хорошего друга, бросившегося на нашу защиту, несмотря на явное превосходство противника. Вот коляска! Иннокентий Петрович! Лежит без движения, и никто его до сих пор не заметил! Опусти меня к нему! Дыхание слабое, пульс есть, сознание спутанное. Прикладываю руку и запускаю фиолетовый вихрь в тело учителя! Он должен жить!
Слава богу, успели, но и это не финал. Нам не нужны лишние свидетели, поэтому боль в голове… холодно… рука онемела, будто отлежал… хочется встать, но нет сил… слияние… контроль.
Иннокентий Петрович, сейчас вы встанете полные сил и здоровья, но не вспомните причины, по которой упали. Просто споткнулись. Ваши воспоминания начинаются с этого момента – вы поздороваетесь со Светланой и отпустите её. Всё нормально, всё хорошо, всё в порядке.
Теперь с тобой, мама. Всё то же самое – ничего не произошло. На твоих глазах Иннокентий Петрович споткнулся и упал. Ты помогла ему встать и отряхнуться. Вы распрощаетесь до встречи на работе, тебе нужно в ясли.
Уф-ф-ф, неужто всё? Убираем контроль!
– Иннокентий Петрович, вставайте! С вами ничего не случилось, – беспокоится мама, помогая историку встать.
– Что-то я стал неловким, – смущается старик, опираясь на руку Светланы. – Раньше я за девушками, теперь девушки за мной ухаживают, – тихонько смеётся он. – На ровном месте споткнулся!
– Ой, со всяким случиться может, – успокаивает его мама. – Вчера растаяло, ночью подморозило, можно совсем убиться, а на вас ни царапинки, – смеётся она. – Вы в школу?
– Да, решил вот прийти пораньше, со вчерашнего дня дела остались, – смущённо признаётся он. – Не успеваю совсем, старость не радость!
– Иннокентий Петрович, да вы поздоровее нас молодых, – делает комплимент Светлана. – Мне ещё Лёшку нужно в ясли закинуть, так что я на педсовет могу опоздать. Прикроете?
– Разведка своих не бросает, – смеётся историк.
Уф-ф-ф-ф, вот теперь действительно всё. Эту страницу истории можно перевернуть. Страшную, кровавую, грязную, её даже не перевернуть, а вырвать и сжечь лучше бы всего, но увы, история не терпит сослагательного наклонения. Всё, что в ней произошло, остаётся на века, хотя… и переписывается на свой лад каждым следующим поколением.
– Ух, какой серьёзный карапуз у тебя, Светочка, – учитель поднимает меня на руки, помогая уложить в коляску. – У него кровь из носа идёт, это нормально? – обеспокоенно спрашивает он у мамы.
– Кровь? Ой, как же так? Разве у малышей может идти кровь носом? – мама старательно вытирает мне лицо. – Не унимается! Иннокентий Петрович, что делать?
Ну, давайте ещё в панику впадём, скорую вызовем, в Москву самолётом отправим. Кровь из носа идёт по причине… действительно, а почему она не останавливается? Я ведь могу… нет… только не сейчас…
– А-а-а-а… а-а-а-а-а… за что? В чём я опять провинился? Сделал всё, как надо! По справедливости! За что меня снова наказывают, как нашкодившего щенка? А-а-а-а… а-а-а-а…
– Светочка, ну, что ты так волнуешься? – искренне удивляется учитель. – Никогда кровь из носу не видела? Давай приложим к носу снежок, и всё пройдёт само собой!
Иннокентий Петрович говорит спокойно, уверенно, сам прикладывает снег к моему лицу, поворачивая тугой комок так, чтобы он не успевал подтаивать. Не могу сказать, помогает это или нет, мысли только об одном – я снова пуст! Может, это и правильно! Ошибки исправлены, проблемы устранены, можно и нужно жить обычной жизнью человека, не обладающего магией! В конце концов, никто не лишает меня знаний и умений, я могу ещё о-го-го как послужить Родине! Так что, Лёха, нам ли быть в печали?
Разочарование
Вторник, 07.03.1961, утро, ясли.
Самое время уснуть, забыться, сделав вид, что ничего не произошло этим утром. Выбросить из памяти людей, убитых по твоему приказу. Плохих людей, но ты не суд, чтобы выносить им приговор. Не мы такие, жизнь такая! Хорошая отговорка для ребёнка, но ты ведь, Лёха, умудрённый жизнью старик! Неужели сложно было представить, к чему приведёт затея с анонимкой? Из детского любопытства решил сунуть палку в муравейник, не подумав, что он может оказаться берлогой. А потом события управляли тобой, а не ты ими, хотя и кичился своей продуманностью, способностью предсказать ход тех самых событий.
Заигрался ты, Лёха, в народного мстителя, откровенно заигрался. Тебе снова помогли спасти твою жалкую жизнь, потому что ты чем-то критически важен для них. Но не посчитали достойным носителем дара и лишили возможностей, к которым за это утро успел привыкнуть, посчитав их своей собственностью.
Ну, ещё бы, открывались просто сумасшедшие перспективы проникновения к вершинам власти. Ты мог творить всё, что считаешь нужным, но, судя по тому, что уже натворил, вполне мог превратиться в кровавого тирана, творя суд и расправу по своему разумению. И это не детство в одном месте играет, это позиция взрослого человека, помноженная на магию. Всевластие не для человека, он слаб, неразумен, жаден, корыстолюбив. Отпусти поводок, и он рванёт во весь опор по буеракам, не обращая внимания, что или кто попадает под колёса.
Человек способен понять и посочувствовать другому, только находясь на одном уровне, на одной волне с ним. Поднялся чуток выше, как тотчас же униженные и оскорблённые остались там, в туманной мгле: на тебе теперь забота обо всех разом, но ни о ком в отдельности. И пропадает человечность, появляется цинизм и расчётливость, требуемые для управления государством.
Дай обычному человеку волшебную палочку, и он завалит свой дом всякой ерундой, бездарно потратив три заветных желания. Получи в свои руки такую же палочку глава государства и этот мир содрогнётся, захлебнувшись в крови и страданиях. Просто он будет следовать высшей цели для своего государства в лучшем случае, или для себя лично в худшем.
Так что всё правильно, совершенно справедливо меня снова лишили той самой волшебной палочки, чтобы не натворил бед в бо́льшем масштабе. Буду помнить, что в случае угрозы жизни меня обязательно спасут, но вот так в повседневности для обеспечения моих далеко идущих планов использовать дар не получится. Не достоин! Не прошёл проверку медными трубами, пошёл по самому простому кровавому пути, не проявив ни в малейшей степени той самой мудрости, что приходит с возрастом.
Не спится, не лежится, сейчас бы под водочку, да на кухоньке поболтать с хорошим другом, поплакавшись ему в жилетку на жизненную несправедливость. Но ещё очень долго не будет в моей жизни водки, да и друзей таких поискать нужно. Пока что слишком узок круг знакомых – близкие, няньки, друзья мамы, да ползающие в манеже карапузы, ничего пока не соображающие. И посредине этого сообщества гений мысли, надежда страны на крутой поворот. Эй, кто-то собирается обратить на меня внимание?
Тишина. Ненавижу тишину с некоторых пор. Но и орать не собираюсь, нет в этом никакой необходимости. Хотя порой унизительно гадить в подгузники, когда могу делать свои дела в горшок, будь на то воля няньки. Не видел в нашей палате горшков в принципе, потому что сей трон предназначен для карапузов в возрасте старше полутора лет. Но я уже хожу, уже проявляю интерес, могли бы и проявить инициативу к отдельно взятому ребёнку.
– Привет, красавчик, – мягко вплывает в поле зрения лицо Нинки.
Голос спокойный, нет признаков волнения, обиды или раздражения. Об утренних событиях ещё, скорее всего, никто не в курсе, а вчерашние разочарования за ночь перегорели.
– Здравствуй, Нина, – со вздохом отвечаю я.
Не хочется улыбаться, делать вид, что бесконечно рад её видеть. Она не моя жена и даже не любимая девушка, чтобы напрягаться при встрече. У нас рабочие отношения. Простые, не требующие проявления эмоций. Ворчун старый. Нинка в чём провинилась? Не она тебя под монастырь подвела, а ты своими руками подпалил тот самый монастырь, наивно надеясь, что огонь не перекинется на близких тебе людей.
– Как здоровье? За ночь ничего нового не проявилось? – с неприкрытой надеждой интересуется она, поправляя простынку.
– Нет, – снова тяжко вздыхаю я. – Извини, Нина, пустой, бесполезный, никому не нужный, – пожаловался я на судьбу-злодейку.
– Выдумал тоже, – фыркнула Нинка. – Всем нужный! Мамке своей, сеструхе, мне, Кате – вон уже сколько народу набралось, кому ты нужен в любом виде! Так что прекрати страдать, у нас всё хорошо, – попыталась она успокоить впавшего в депрессию ребёнка.
– Нин, а можно мне уже горшок под кровать поставить? Я ведь уже всё соображаю, и пачкать пелёнки мне совсем не нравится, – попросил я.
С уходом Клавы оборвалась ниточка продажи моих «золотых» выделений, ко мне стали относиться точно так же, как и ко всем прочим малышам, даже хуже, словно компенсируя ранее выданный кредит хорошего отношения. Ничего особенного, но подходили реже, делая то, что нужно автоматически, без улыбки, без ласковых слов, будто я кукла, а не живой малыш.
Оно и понятно, какой теперь с меня толк? Чем я выделяюсь из прочих? Ничем. Но в отличие от других младенцев вызываю постоянное чувство досады, что теперь не капает в карман денежный дождик. И кто в этом виноват? Ну, конечно же, я, а кто ещё? Железная логика. Женская логика.