Вэйма

ПРОЛОГ

«Любить в этом мире означает медленно убивать друг друга жаждой». Истинная любовь здесь проявляется в способности отказаться от другого ради его выживания, или в жутком ритуале, когда один добровольно отдаёт свою воду другому.

Кальдар.

Триста циклов назад Кальдар был другим. Ночь сменяла день, по небу ходила Белая Луна — Странница. Шли дожди, и вода не стоила ничего.

Потом случилась катастрофа. Луна превратилась во второе солнце. Ночь исчезла навсегда, а планету выжгло дотла.

Есть древняя легенда о Вэймах — хранительницах воды, которые ушли во сны, и о Сухи — стражах силы и знаний, которые стали камнем, чтобы жить вечно. Старики в оазисах шепчут, что рано или поздно они вернутся, чтобы возродить Странницу и восстановить ночь. Или добьют Кальдар окончательно. Тогда солнца сожрут друг друга, и будет либо вечная тьма, либо вечный пепел.

Сейчас Кальдар — это странный мир, где властвуют два солнца. Они сменяют друг друга без передышки, не давая планете остыть ни на миг. Когда багровое, сочащееся жаром запёкшейся крови солнце уходит за горизонт, тотчас из-за края земли выползает бывшая Странница — теперь белый диск раскалённого светила, продолжающий испепелять пустыню. Между ними нет ни мгновения для ночи, ни зазора для прохлады. Слово «ночь» стёрлось из памяти жителей триста циклов назад.

По всем законам мироздания и здравого смысла жизнь на Кальдаре не должна существовать. Но её обитателям плевать на законы. На выжженной планете есть редкие города-оазисы. Их мало. Между ними огромные расстояния мёртвой пустыни, но они есть. А значит, есть те, кто в них живёт.

Ксеры сумели приспособиться. Цепляясь скрюченными пальцами за барханы, они ползут, пока бьётся сердце. Остановиться — значит умереть. Тогда ветер заметёт следы, а живые молча заберут твою флягу. По мёртвым не плачут, умершего не хоронят. Хорошая фляга — вот единственное наследство, которое здесь признают. А имя умершего забывают к следующему рассвету. Зачем помнить того, кто не идёт рядом?

Фактом своего существования ксеры бросают вызов Кальдару, который давно смирился с собственной участью.

Воздух на планете наполнен раскалённой пылью, которая оседает в лёгких, и каждый вдох отдаёт горьким привкусом. Из барханов, как рёбра исполинских зверей, торчат скелеты городов, которые сдохли в муках, не выдержав нового мироустройства. Из развалин ветер выдувает многовековой пепел, который смешивается с песком, оседает на губах и скрипит на зубах.

Так выглядит мир, который забыл, что такое ночь, прохлада и нормальная жизнь.

***

Дарий шёл по хребту дюны, оставляя за собой глубокий след. Кварцевая крошка впилась в пятку. Дарий даже не замедлил шага. Боль перестала быть врагом. Стала попутчицей. Как жара, сушащая глаза, или жажда, царапающая горло изнутри. Он тратил на боль не больше внимания, чем на песчинку, упавшую с ресниц.

Сердце билось экономно, в три раза реже обычного. Он научился приказывать себе: не части, не трать, береги силы. Он давно выплавил из себя всё, что просило влаги.

Пустыня давно признала в нём хозяина и не смела требовать дань.

Старая рана в боку отозвалась тупой пульсацией, напоминая о суровой схватке с кочевниками, которые силой хотели отобрать воду. Дарий мысленно кивнул: если организм помнит, значит, я продолжаю жить.

Он не помнил, когда в последний раз пил. Три оборота назад? Четыре? Фляга на поясе давно высохла. Он последние капли отдал малому ребёнку в разграбленном караване недалеко от Перекрёстка. Тот всё равно умер через час, но Дарий не жалел. Жалость, как и вода, — роскошь.

Вечная усталость стала привычным состоянием. Лёгкое головокружение. Сухой спазм в горле. Припухший язык. Ноющая ломота в мышцах. Но Дарий смотрел на жизнь с оптимизмом, а это значит — сегодня хороший день, чтобы идти дальше.

Четырнадцать циклов назад Дарий понял, что у него проснулся дар. Когда-то он слышал, как старики в оазисах шептали о древних Сухи, но не был уверен в этой легенде. Он не знал природы своего дара. Просто чувствовал: под песком, на глубине трёх локтей, спит вода. Слышал её дыхание. Мог позвать — и она поднимется. Но звал редко. Понимал, что каждый зов забирает взамен циклы жизни.

Со временем он научился погружаться в видения, в толщу памяти Кальдара, откуда черпал древние знания, видел то, что было задолго до катастрофы.

Дарий искал, зачем ему этот дар и куда он ведёт.

Сейчас на хребте дюны он снова почувствовал под толщей песка слабый, умирающий родник. Дарий остановился, прислушался к себе.

Глава 1

Другой бархан. Другая кровь.

Четырнадцать циклов назад. Клан Хищников подкараулил торговый караван. Багровое солнце только выползало из-за горизонта.

— Походу, нас ждёт хороший куш. Минимум по три фляги на брата, — прохрипел Вереск, вглядываясь вниз с гребня дюны. Узкие, как щели, глаза блестели холодной яростью. — И вон та рыжая баба станет моя.

Дарий приник к песку. Пригляделся. Десять ксеров, максимум, двенадцать. Вооружены, но расслаблены — караванщики, не воины. Лёгкая добыча.

— Когда? — спросил он.

— Как ветер переменится, — Вереск сплюнул вязкую слюну. — Жди.

Дарий покосился на тёмный комок, упавший в песок. Тот испарился за секунду, оставив малое тёмное пятно, которое ветер заметёт песком через минуту. Дарий вспомнил, что говорили старики:

«Глупо тратить влагу до боя. Плохой знак. Кто тратит — может не дожить до конца».

— Чего уставился? — оскалился Вереск, перехватив взгляд. — Слюна? Забей. Сам видишь, нас ждёт лёгкая добыча.

Дарий промолчал и отвёл глаза.

На раскалённом склоне долго лежали сливаясь с песком и ждали. Дышали редко, считая удары сердца. Рядом сопел, как всегда злой, готовый резать и убивать Ран, его ровесник, со шрамом через всю верхнюю губу.

— Смотри, Дарий, — оскалившись, подшутил он, намекая на давний инцидент. — Чтоб сегодня без жалости. Ящериц там нет, отпускать некого.

Вереск цыкнул на Рана, и тот заткнулся.

Солнце сползло за гребень. Тени удлинились, полосами легли поперёк бархана. Наконец ветер переменился. И тени ожили. Отделились от склона и плавно потекли вниз — не разрывая линии, не нарушая рисунка бархана. Там, где только что была осыпь, двигались хищники. Караван плавно окружала стая, которая знает, когда и где сомкнуть челюсти.

Первым упал охранник, который стоял на страже с восточного края. Косой с кривым ножом подкрался сзади и полоснул его по горлу. Тот даже пикнуть не успел, сдавленно захрипел, хватаясь руками за разрез. На раскалённый песок брызнула первая кровь.

— Есть вода! — довольно осклабился Косой, сдёргивая с убитого флягу.

Но радость длилась мгновенье.

— Засада! — заорал кто-то из караванщиков. — Хищники!

Из-за ближайшего бархана появились с полсотни воинов. С копьями, пращами, бронзовыми мечами, наточенными до блеска. Караван оказался приманкой. Со свистом пролетел камень из пращи и, как удар молота, проломил череп Косого. Тот дёрнулся, выронил флягу и рухнул лицом в песок. Сухо хрустнули шейные позвонки. Голова неестественно вывернулась.

— Вереск! — гаркнул Ран. — Это ловушка!

— Вижу! — вожак перестраивал отряд на бегу. — Все в круг, спина к спине!

Дарий дрался не хуже других. Тело работало на автомате: уклон, выпад, удар, блок. Лица сливались в кровавое месиво, оставалось сражаться на инстинкте, уклоняться, бить и выживать.

Рядом рухнул молодой, совсем зелёный хищник по имени Шмарок. Копьё вошло в живот и вышло из спины. Кровь брызнула в стороны. Парень закричал, пытаясь вытащить, но пальцы скользили по окровавленному древку.

— Вереск, нас добивают! Валим, пока зубы целы! — заорал кто-то, перепрыгнул раненого и исчез в пыли.

Шмарок мутнеющими глазами глянул на поле боя. Понимая, что умирает, рванул с пояса флягу. Зубами выдернул пробку и припал к горлышку. Пил жадно, торопливо, захлёбываясь, смешивая воду с кровью.

Мимо пробегал Ран, рыкнул:

— Ты сдох уже, гнида! Флягу отдай!

Шмарок огрызнулся. Кровь пузырилась на губах, смешиваясь с водой.

— А вот хрен вам! — прохрипел и швырнул пустую флягу в песок. — Всё… дальше сами…

Завалился на спину и затих.

— Сука! Не оставил, выпил за свой упокой. Падла, — выдохнул Ран и побежал дальше.

— Дарий, слева!

Дарий успел увернуться. Бронзовый клинок скользнул по груди, неглубоко вспоров кожу. Перехватил руку врага, вывернул, услышал треск сустава и ткнул ножом под рёбра. Враг осел на песок.

— Держимся! — ревел Вереск, разнося чужую ключицу, вырванной из повозки деревянной оглоблей. — Стоять, суки! Кто побежит того сам зарежу!

— Вереск, нас давят! — огрызнулся Ран, отмахиваясь от двоих. — Сваливать надо!

— Отходим! — рявкнул вожак, мотнув головой на дюну. — Косой, держи их!

— Косой дохлый, давно готов! — крикнул кто-то.

Вереск зыркнул на Дария.

— Прикрой!

Хищники отступали, зло огрызаясь, забирая чужие жизни. Караванщики наседали, но без фанатизма, они знали, что загнанный в угол хищник страшнее скорпиона.

Дарий прикрывал отход. Видел, как Ран, оскалившись, полоснул по ногам догонявшего караванщика. Тот рухнул и заорал, захлёбываясь песком. Видел, как Вереск, шатаясь, взбирается на гребень, волоча раненую руку. Хищники уходили, оставляя его одного.

— Дарий! Догоняй! Бегом! — донеслось сверху.

Он рванул вверх. И в этот момент прилетело. Тяжёлый камень, размером с кулак. Удар пришёлся в висок. Свет погас.

***

Тишина.

Дарий очнулся, когда бой давно закончился.

Солнце невыносимо жгло лицо. Он лежал на спине, а на грудь давила чужая мёртвая тяжесть. Труп уже окоченел, превратившись в груду мяса и костей. Дарий попытался вдохнуть и понял, что воздуха не хватает. Попытался скинуть тяжёлое тело врага, но сил не было. Пальцы не слушались, не могли ухватиться за одежду мертвеца.

Из последних сил упёрся ладонями в песок, напрягся до хруста в суставах. Рванул корпус в сторону. Мышцы живота взвыли огнём, в боку хрустнуло, но тело врага сдвинулось, завалилось набок и с глухим стуком ударилось о близлежащий камень.

Дарий закашлялся, хватая ртом раскалённый воздух. Перед глазами поплыли чёрные пятна. Приподнялся на локтях и руки подломились. Рухнул и застонал сквозь зубы.

Уже белое солнце клонилось к закату, но жгло, словно стояло в зените. Он повернул голову. Вокруг только мёртвые тела. Свои и чужие, вперемешку. На песке тёмными пятнами засохла кровь.

Где-то вдалеке кружила хищная птица в ожидании пира.

Скоро выползет, багровое солнце и будет жечь заново. Триста циклов длится этот бесконечный день. И не кончится никогда.

Нужно уходить.

Отряда не было, ушли, возможно обернулись бросили взгляд на груду тел, отвернулись и пошли дальше. Закон Хищников суров: раненый это обуза.

Тело не слушалось. Язык распух, не помещался во рту. Губы потрескались до крови и тут же засохли жёсткой коркой.

Он лежал и смотрел в небо. Из-за горизонта выползало багровое солнце. Вспоминал мать, которую не знал. Шмарка, допившего последнюю флягу. Других, кого поглотила пустыня.

Мысли путались и рвались, как гнилая ткань. Грудь едва вздымалась. Сердце билось слабо и редко, готовилось остановиться. Отсчитывало последние капли жизни.

Шестнадцать циклов. Всего шестнадцать. За что?

Не молился. На Кальдаре нет богов. Только два безжалостных солнца.

«Ну давай, — подумал он, обращаясь к солнцу. — Дожигай. Чего тянешь?»

***

Неожиданно из-под земли, пришло чувство, что под песком, на котором он лежал, была вода.

Бред.

Показалось.

Но чувство не исчезало, только сильнее понимал, что глубоко внизу — холодная, чистая вода.

Откуда?

Он закрыл глаза и сосредоточился. Мысленно позвал и коснулся живительной влаги.

Под спиной просел песок, и из-под ближайшего камня ударила холодная струя, затекла под одежду. Дарий перевернулся, увидел бьющую из-под камня воду. Подставил руки. Прохладная влага смыла кровь и песок.

Он поднёс мокрые ладони к лицу, провёл по щекам, по губам. Треснувшая кожа впитала влагу, и жжение стихло. Повернулся, подставил голову под струю. Холод окатил макушку, растёкся по волосам, залил уши и шею. Вода стекала по груди и животу к ногам. Омывала раны и ссадины, гасила внутренний огонь.

Жажда отступила.

Раны затянулись. На коже остались лишь тонкие белые полоски.

Сердце, которое минуту назад едва толкало кровь, забилось увереннее, набирая силу.

Дарий обернулся. Там, где только что бил родник, воды больше не было, только быстро высыхающее тёмное пятно на песке.

Он поднялся. Ноги дрожали. Сжал и разжал пальцы. Осмотрел себя — кожа чистая, ни ран, ни ссадин.

Дарий прислушался к себе. В груди, где жила тёмная ярость, заставлявшая убивать не думая, было пусто. Ярость ушла. Вместе с жаждой. Вместе со всем, что шестнадцать циклов делало его среди хищников своим.

Он не знал, кто он теперь. Но понимал, что обратной дороги нет.

Глава 2

Вэйма.

Когда вода впервые откликнулась на зов, во снах явился образ. Несмотря на то, что на Кальдаре нет ночей, любому телу необходим отдых. Дарий спал и видел сон.

Повсюду прозрачная, спокойная и прохладная вода. Такой прозрачной, спокойной, прохладной воды на Кальдаре не видели триста циклов. Она обнимала ступни, поднималась выше, ласкала прохладой щиколотки. Пахла влажной землёй. Он не знал этого запаха, но из крови, из древней памяти, что спала в нём, пришло ощущение узнавания. Хотелось глубоко, часто дышать и не просыпаться.

На противоположной стороне водной глади, куда не достать, стояла женщина.

Серебристая и текучая как вода, из которой будто и была соткана, на голове тяжёлыми жгутами венцом лежали косы, и в каждой пряди застыла влага — целые нити воды, жившие своей жизнью. Когда она поворачивала голову, косы смещались, и свет перетекал вместе с ними, оставляя на шее влажные тени.

Руки опущены в водную гладь. Пальцы едва касаются поверхности и вода не расступается, а принимает их, обнимает и держит. От прикосновения расходятся медленные, нежные круги. Волны направляются к Дарию, касаются ног, и от этого прикосновения по коже пробегает озноб и перехватывает дыхание.

Лица не разглядеть. Только тени на скулах, мягкая линия подбородка, блеск влаги на губах — возможно она только что слизнула каплю, а может, сама вода выступила из-под её кожи.

Взгляд из-под опущенных век смотрит в душу, туда, где тридцать циклов была пустота, а теперь зарождалось чувство, которому он не знал названия.

Она заметила это с первого взгляда.

Дарий хочет опустить глаза. Но не может. Хочет приблизиться хотя бы на шаг, чтобы коснуться её дыхания и не имеет возможности. Стоит и чувствует, как круги от её пальцев бьются в такт его сердцу. А всё, что было до этого мига, превращается в прах, который сдувает ветром.

Она зовёт. И ради неё он обойдёт всю пустыню. И обязательно её найдёт.

***

На другом конце Кальдара.

В центре соляной пустыни, куда даже птицы боялись залетать, стоял город, которого нет. Точнее, он был. Но в современном Кальдаре о нём никто не знал.

Триста циклов назад этот город стоял на острове посреди огромного солёного озера. Вода плескалась у стен, и по ночам в ней отражалась Белая Луна.

В самом сердце города, на главной площади, из расщелины в камне бил родник — прозрачный, холодный, живой. Вода стекала в каменные чаши, наполняла желоба, поила сады, которые росли посреди этой выжженной пустыни. Деревья тянулись к небу, птицы пели в ветвях. Вэймы своей силой удерживали источник, наполненный до краёв, рассчитывая на поколения вперёд.

Потом случилась катастрофа. Озеро испарилось почти мгновенно — за несколько оборотов. Город оказался отрезанным от остального мира мёртвой соляной пустыней. Про него забыли. Ни один караван не решался сунуться в эту белую бездну. Ни один охотник не возвращался оттуда живым.

Вэймы исчезли. Источник продолжал бить, но запас медленно, но верно убывал. Воды оставалось всё меньше. Её берегли циклы, ждали чуда, которое могло и не случиться. А за стенами города были только соль, смерть и тишина.

И тогда в простой семье ксеров родилась девочка. Её назвали Мирославой.

По обычаю, новорождённую омыли водой из источника на главной площади. И в тот миг, когда капли коснулись кожи младенца, источник ожил. Сначала едва слышно булькнул в глубине. А потом вода, которая уже несколько циклов не поднималась выше пальца от дна чаши, вдруг — не мощно, как в старые времена, а тонкой струйкой — хлынула через край.

Свершилось чудо.

В отличие от Дария, в Мирославе сила Вэйм проснулась с рождения. Она слышала воду, могла говорить с источником, поддерживать его жизнь.

Но Мира не обладала силой древних Вэйм — тех, кто наполнял источник до краёв и заставлял воду бить фонтанами. Мира не умела так. Её дар был иным: она могла только удерживать.

Она не могла приумножить то, что осталось. Всю свою жизнь она стояла на страже. Каждое утро приходила к источнику, опускала руки в холодную воду и слушала. Иногда источник отвечал её едва тёплым течением. Иногда молчал, и тогда Мира отдавала ему частицу себя.

При ней источник застыл в том состоянии, в котором оказался в момент её рождения.

Мира была привязана к этому месту. Если она уйдёт, то и источник умрёт в тот же оборот. Город превратится в ещё один скелет среди барханов, а сады в прах, который развеет ветер.

Каждый день она стояла на самой высокой башне и смотрела на запад. Там, за горизонтом, был тот, кто однажды придёт. Она не знала его имени. Не знала, как он выглядит. Но знала, что он идёт.

И в тот самый миг, когда Дарий впервые коснулся воды своим даром, Мира улыбнулась.

— Ты проснулся. Я чувствую тебя. Приди скорее.

Глава 3

В храме.

Раз в шесть полных циклов на Кальдаре наступал момент, который не укладывался ни в одну из легенд. Оба солнца скрывались за горизонтом, и мир проваливался в темноту. Ни отблеска на песке, ни отсвета на скалах. Только ветер, который гнал пыль, и тишина, которая давила на уши. Ксеры в этот час задерживают дыхание. Ждут. Считают удары собственного сердца, боясь, что тьма услышит. Прячутся в ущельях, зажимают рты детям, лишь бы тьма не учуяла их страха. Для Дария же это было время силы. В этой тьме он видел лучше, чем при солнце. Чувствовал острее. Дышал глубже. Это его стихия, каждый раз он ждал ее.

Наступал именно такой момент. Он сидел в руинах храма, где когда-то служили жрецы Вэймов или Сухи — кто теперь разберёт?

Сгустившаяся тьма обняла, словно мягкая ткань, смоченная в воде. Пахло пылью и прогорклым пеплом. Этот запах въелся в руины так же глубоко, как в его собственную кожу. Дар Сухи просыпался в полную силу. Граница между ним и миром начала стираться. Дыхание замедлилось. Грудь практически не вздымалась, воздух входил тонкой струйкой, ровно столько, чтобы не умереть. Сердце билось реже и экономнее. Так учила пустыня. Так подсказывала кровь предков. Свист ветра начал таять. Угасал, проваливался куда-то вдаль, пока не исчез совсем. Шелест песка растворился в тишине. Последние крупицы скатились по камню и остановились. Мир снаружи перестал существовать.

***

Вода лизала камни. Падала с уступов, кипела на перекатах, поила тех, чьи имена давно стёрты. Дарий слышал её плеск, журчание, глухой грохот падающих струй. Чувствовал холодный, пресный вкус, от которого перехватывает горло. А потом сквозь шум воды услышал женский голос.

— Ты слышишь меня?

В груди перехватило дыхание.

— Кто ты? — прошептал Дарий в пустоту.

Далеко, за горизонтом, за барханами и мёртвыми городами, дрогнуло другое сердце.

***

Дарий плотью от плоти, кровь от крови клана, что звали себя «Силы», а остальные звали «Хищники».

Увидел свою молодую и сильную мать, которая стояла среди серых скал, дышала влажным воздухом и смотрела на горизонт. Она не была из клана, она оказалась пленницей.

А потом сдавленный, полный боли и ужаса всхлип, вслед за ним грубые, гортанные голоса с интонациями, которые Дарий знал с рождения. Интонации Хищников.

— Тащи её сюда, чего встал?! За ноги тащи, за ноги! Целее будет, если башкой не стукнется. — Да она лёгкая, как ящерица высохшая! Гляди, какая тощая. Рожать-то сможет? Грубый смех. — А куда денется? Все они одинаковые.

Крики. Кровь. Её, связанную, волокут по песку. Тень. Высокий мужчина, вождь клана, навис над ней, лежащей на песке. Дарий не видел лица, но чувствовал, что это его мать, которую взяли силой. А потом её молчание и покорность, потому что внутри рос он.

Родился и не познал молока материнской груди. Ослабевшую от родов, почти сразу увели в пустыню. Едва произведя Дария на свет, она стала бесполезной. Молока нет. Потерявшая много крови, почти при смерти. Лишний рот клан кормить не собирался. Двое воинов подхватили под руки, даже не дав обтереть кровь, что текла по ногам, капала на песок, оставляя тёмные пятна. Она обернулась только один раз. Посмотрела на маленький дышащий свёрток, оставленный на песке. В глазах не было слёз. Они высыхали раньше, чем успевали появиться. Шаги воинов удаляясь заскрипели по песку. Её перебросили через бархан, тело глухо ударилось о песок с другой стороны. Младенец не слышал этого, но Дарий всегда знал, как это звучит. Через несколько часов ветер заметёт её кости. Никто по ней не плакал. Никто по ней не плачет до сих пор. Потому что слёзы — роскошь, которую никто не может себе позволить.

Ещё мокрый младенец лежал на грубой ткани и в первый и последний раз за всю жизнь плакал. Тонкий, пронзительный крик резал слух закалённым в сражениях воинам.

— Заткни щенка, — бросил кто-то из Хищников. — Воду тратит. Подошёл старший, взял на руки. Посмотрел в ещё мокрое, красное лицо.

— Не плачь. — Голос воина звучал ровно, без жестокости, но и без жалости. — Слёзы это вода. А воду надо беречь. Вода это жизнь, а её здесь не бросают в песок. Её отнимают.

Достал нож и полоснул по своему запястью, тёмная, густая, солоноватая кровь, пахнущая железом, полилась прямо в пересохший рот новорождённого. Младенец инстинктивно и жадно глотал, цепляясь за жизнь маленькими розовыми дёснами. Так с рождения учили впитывать первый закон Хищников пустыни:

«Всё, что тебе нужно, ты должен взять сам. Даже если ты ещё не умеешь держать нож».

В первые обороты жизни стало ясно. Его кровь не совсем та, что текла в жилах остальных. Родился хилым, раньше срока, от умирающей матери, но выжил. Крепкий, цепкий, словно пустыня сама решила:

«Этому нужно жить».

***

Неизвестно, сколько прошло времени. Мгновение? Час? В видении времени не существовало, только вода и камни. Видение схлынуло. Перед ним снова песок и камни.

Дарий неподвижно сидел, переваривая увиденное. Понял, откуда дар. Кровь матери оказалась сильнее любой памяти. Сильнее смерти, сильнее забвения, сильнее законов Хищников.

— Наследственные знания — дело тёмное, — сказал когда-то старый шаман Хищников. Дарий вспомнил его, скрюченного, высохшего. Тот сидел в тени полуразрушенной стены, улыбался беззубым ртом и ковырялся остриём ножа в редких, жёлтых зубах. Глаза, выцветшие до белизны, смотрели сквозь Дария, куда-то вглубь веков. — Думаешь, ты просто плоть от плоти? Кровь от крови? — прошамкал шаман. — Глупый. В детях просыпается то, что спало в родителях сотни циклов. Иногда даже тысячи. Спящая кровь она как вода под песком. Ждёт, когда кто-то прокопает. Только мало кто копает. Легче жить, как все. — Сплюнул песок и усмехнулся

Тогда подумал, что бредит старик. А теперь Дарий понял, что тот говорил правду. Оказалось, достался не дар, а глубинное наследство. Он стал единственным, в ком по-настоящему проснулась древняя кровь Сухи. Заговорила, повела, заставила видеть то, чего не видят другие.

Но времени мало, скоро закончится этот редкий момент без солнца. Дарий снова сосредоточился и провалился в мир памяти Кальдара.

***

Ветер смолк. Песок перестал скрипеть. Исчез жар, что тридцать циклов обжигал кожу, не давая о себе забыть ни на миг. Обволокло прохладой. Совсем рядом текла река. Дарий слышал её шум. Переливчатый говор воды, подобный музыке. Прозрачная и холодная.

Единственный на Кальдаре Хранитель Сухи чувствовал этот шум каждой клеткой иссушенного тела. Грохот воды, падающей с высоты, плеск, журчание, особый звук, когда поток разбивается о камни. Видение было ярким. Дарий на миг забыл, где находится. Казалось, что стоит по колено в воде, чувствует холод на коже, вдыхает влажный воздух, которого не было в пустыне триста полных циклов.