Вэйма

Глава 5

Город, которого нет.

Пока Кор торговался с мёртвоглазым и сбрасывал старуху скорпионам, за тысячу вёрст от Перекрёстка, в центре соляной пустыни, жил своей тихой, размеренной жизнью город, которого нет.

Он прятался в сердце мёртвой соляной пустыни, как глоток воды в пересохшем горле Кальдара. Белые стены хранили прохладу даже в самый лютый зной. Узкие улочки, вымощенные тысячу циклов назад, помнили шаги всех, кто когда-то здесь ходил. Дома лепились друг к другу, как испуганные ящерицы, спасаясь от солнца в тесных ущельях. Над крышами поднимались струйки дыма, это жители готовили еду, доступную благодаря хранимому Мирой источнику в центре города.

Полная противоположность Перекрёстка. В городе не было криков торговцев, рёва верблюдов и лязга бронзы. Слышно как журчит источник на главной площади и как песчинка скатывается по камню.

В каменных желобах как пульс журчала вода, которая бежала по улицам, ныряла под стены домов, собиралась в маленькие лужицы на перекрёстках. Жители черпали её глиняными кувшинами, а звон капель разносился по переулкам, будто кто-то перебирал струны музыкального инструмента.

В тени навесов старухи перебирали коренья, тонкие стебли мелких стручков. Скудный урожай, который удавалось вырастить на небольших клочках земли между камнями. Они обрезали сухие листья, бережно откладывали семена для следующего посева.

По узким улочкам босиком бегали дети, поднимая брызги из луж. Они смеялись, их смех звенел, как капли, падающие из источника.

Из открытых окон тянуло дымом очагов, запах дыма смешивался с сыростью мокрого камня. Пахло жизнью, которую на основной части Кальдара давно забыли.

Ветер шевелил развешанную на верёвках, бережно постиранную одежду, которая хлопала, как крылья уставших птиц. Кто-то чинил черепицу, осторожно ступая по шатким лесам. Кто-то поливал цветочный куст у порога.

Жителей было мало, они все родились здесь и никогда не видели другой жизни, не знали, жажды, сводящей с ума. У них было достаточно воды чтобы жить. Растили детей, чинили крыши, молились источнику и Мирославе, которая держала его своей силой.

Но город медленно, но неумолимо умирал. С каждым циклом воды становилось чуть меньше. Сады у подножия башен давали скудный урожай. Деревья старели, на новые не хватало влаги.

Мира чувствовала, что источник, который она удерживала, потихоньку истощался. Ей всё чаще приходилось отдавать часть себя, чтобы его пульс бился в такт её сердцу.

Каждое утро она поднималась на самую высокую башню.

Ступени, вырубленные в скале, знали её шаги. Каждый выступ, каждый поворот знакомы до боли. Она каждый день экономя силы поднималась в надежде: вдруг сегодня он придёт? Хотя прекрасно чувствовала что он ещё очень далеко.

Мира стояла на вершине, держась пальцами за шершавый камень, и смотрела вдаль. Там, за горизонтом, за соляной пустыней, за барханами и мёртвыми городами, был он. Она ни разу в видениях не видела его лица, не знала имени, но каждой каплей воды, что текла в её жилах вместо крови чувствовала что он нужен ей и он ищет её.

Когда он проваливался в сон, Мира чувствовала это. Она закрывала глаза и сквозь соляные поля, и пустыню, силой мысли, любовью, желанием быть рядом, шла в него. Входила в его сны, он видел её серебристый, сотканный из воды, образ и звала. А потом он просыпался и связь обрывалась, оставляя в груди холодную пустоту.

— Я знаю ты идёшь? — шептала она ветру.

Мира помнила тот миг, когда он впервые возникла эта связь.

Она сидела у источника, опустив руки в холодную гладь воды, и вдруг почувствовала сильный, что перехватило дыхание толчок в сознании. Вода под пальцами, забурлила, хотя Мира не звала её.

А потом она увидела, как за тысячи вёрст от неё, умирал юноша. Лежал на песке, истекая кровью, а вода услышала его ответила и исцелила.

Мира тогда впервые за много циклов улыбнулась.

— Ты жив, — прошептала. — Ты жив…

С того момента она ждала его каждый миг.

А сейчас она боялась. В последнее время его сердце билось иначе. Не редко и прерывисто. Словно что-то мешало ему, сдавливало грудь, превращало плоть в камень. Мира чувствовала это, когда стояла на башне или опускала руки в источник. Он каменел.

Мира не знала, как это остановить. Не знала, успеет ли он дойти, пока окончательно не превратится в статую, прокручивала в голове сотни вариантов, сотни путей, но каждый упирался в то, что она не может покинуть это место и отправиться на встречу. Если она покинет город, то источник умрёт и город умрёт и все эти люди, которые верили в неё, которые называли её Хранительницей, — они умрут.

А если она останется, то один в пустыне, каменеющий умрёт он.

— Что мне делать? — спрашивала она источник.

Источник молчал. Только журчал, отмеряя капли времени.

Когда город затихал на отдых, Мира лежала на узкой постели и смотрела в потолок. Там, на старой штукатурке, трещины складывались в узоры. Ей всегда казалось, что один из них похож на мужское, с острыми скулами и глубокими глазами лицо.

— Когда ты придёшь? — шептала она.

Иногда ей казалось, что он слышит.

Она вставала, подходила к окну, за которым соль и ветер пели мертвенную песню Кальдара.

— Приди скорее, — шептала Мира. — Я устала ждать. Я теряю силы. Ты нужен мне.

Она не знала, что в редких мгновениях, когда Дарий проваливался в видения или во снах он тоже видел её.

Много циклов назад, Мира поняла, что любит его.

Это случилось неожиданно. Она стояла у источника, и вдруг сквозь плеск воды уловила новое сильное чувство, от которого она сначала испугалась.

Любовь заставляла плакать, но Мира не могла остановиться. Она любила того, кого никогда не видела, кто шёл к ней через пустыню и каменел с каждым шагом.

— Глупая, — говорила она себе. — Ты даже не знаешь, какой он.

Она представляла их встречу тысячу раз.

Вот он входит в город. Уставший, обожжённый солнцем, а она стоит у источника, боясь поднять глаза. Он подходит и говорит:

«Я искал тебя».

И она отвечает:

«Я знаю».

Мира улыбалась этим мыслям, когда никто не видел. А потом снова поднималась на башню и смотрела на запад.

Жители города знали, что их Хранительница кого-то ждёт, видели, как она оборот за оборотом, стоит на башне и смотрит.

— Она ждёт своего суженого, — шептали старухи.

— Она ждёт спасителя, — шептали старики.

— Она ждёт любимого, — говорили дети и смотрели туда же, на запад.

Город ждал вместе с ней.

А Мира ждала и боялась, что не узнает его. Боялась, что опоздает. Боялась, что он превратится в камень раньше, чем войдёт в ворота.

Иногда, по ночам, она слышала, как её сердце бьётся в такт его сердцу.

— Я здесь, — шептала она. — Я жду.

А где-то там, за горизонтом, в мёртвой пустыне, Дарий делал очередной шаг навстречу. Не зная, что каждое его движение отзывается в ней дрожью. Не зная, что она так сильно любит его, что готова отдать источнику последние капли своей жизни, лишь бы он успел.

Глава 6

Охота.

Как умалишённый Кор двенадцатый оборот шёл по пустыне. Те десять фляг за спиной, которые были при выходе из Перекрёстка, превратились в семь. Три фляги лучшей чистейшей воды, которые когда-либо пил, потрачены в пустоту, в погоне за призраком по имени Мира.

Ушёл из города с именем, которое мёртвоглазый обронил на прощание. Решил сам проверить информацию. Пошёл на восток, за соляные поля, в мифические развалины древнего храма, где, по слухам, являлась женщина, из-под ног которой текла вода.

Пока ноги несли обратно в Перекрёсток, перебирал в памяти эти двенадцать оборотов, Каждый пройденный шаг, каждую потраченную каплю воды. Вспоминал каждая жизнь, которую забрал, выпытывая дорогу к легенде.

Первые два дня Кор шёл по следу каравана, который, по слухам, шёл в этот мёртвый город. Караван не прятался, в пустыне это бессмысленно. Хищники всё равно найдут, если захотят. А если не Хищники, то существует только одна опасность, это солнца, жажда и ветер. Караван шёл открыто, значит, либо дураки, либо чувствуют себя в безопасности.

Кор настиг караван на третий оборот, когда багровое солнце выползало из-за горизонта, окрашивая барханы в алый цвет. Два верблюда. Трое охранников. Женщина и ребёнок лет пяти, не больше. Мальчик прижимался к матери и смотрел на приближающуюся фигуру огромными, от страха глазами.

Кор не скрывался. Открыто вышел из-за дюны, и они сразу увидели высокого, жилистого, с лицом, изрезанным шрамами, охотника. Девять фляг за спиной. Нож на поясе. И выцветшие, пустые, как небо над Мёртвыми землями, глаза.

— Стой! — старший выставил перед собой копьё. — Кто идёт?

Кор остановился в десяти шагах. Посмотрел на копьё. Медный наконечник, плохо насаженный и расшатанный. Таким только ящериц пугать, но не его.

— Подскажите дорогу, мне нужна дорога.

— Куда?

— К развалинам. Мёртвый город. Древний храм. Где вода течёт из-под камней.

Старший переглянулся с остальными охранниками. Женщина крепче прижала ребёнка к себе. Тот не плакал, боялся даже дышать.

— Не знаем, — слишком быстро сказал старший. — Не слышали. Иди своей дорогой.

— Ты врёшь.

Шаг вперёд. Старший поднял копьё, целясь в грудь. Кор даже не замедлился. Когда наконечник оказался в трёх пальцах от туники, качнулся в сторону, неуловимо, будто ветер переместился, и ударил. Ладонью плашмя по горлу. Не сильно, ровно настолько, чтобы старший захрипел, выронил копьё и рухнул на колени, хватаясь руками за повреждённое горло.

— Я спрошу ещё раз, — сказал Кор, глядя на остальных. — Дорога!

Второй молодой охранник, с первым пробивающимся на лице пушком, рванул нож. Кор перехватил руку, вывернул и услышал треск сустава и короткий крик. Ударил головой в лицо. И хруст переносицы.

Последний охранник даже не двинулся с места. Смотрел то на Кора, то на старшего, который всё ещё стоял на коленях и пытался вдохнуть, на молодого, лежащего без сознания в луже собственной крови. Потом перевёл взгляд на женщину с ребёнком.

— Не надо, — прошептал. — Пожалуйста.

Кор подошёл ближе. Встал напротив.

— Дорога!

— Я… я покажу, — выдохнул мужчина. — Нарисую. На песке. Только не трогай.

Упал на колени, дрожащими пальцами начал чертить линии. Вот здесь Перекрёсток. Вот здесь соляные поля. Вот здесь, за двумя грядами, развалины. Старый храм, проклятое место, никто туда не ходит, вода там говорят была, но давно, ещё до двух солнц, но сейчас…

— Хватит, — оборвал Кор. — Я понял.

Посмотрел на карту. Запомнил. Потом перевёл взгляд на старшего, который всё ещё сипел, ловя ртом воздух. На второго, лежащего лицом в песке. И на этого, застывшего на коленях. Перевёл взгляд на женщину и ребёнка. Ребёнок смотрел не моргая. Глаза, как две чёрные бездны. Ни слезинки. Ксеры не плачут.

— Я показал, — прошептал мужчина. — Ты обещал.

Кор наклонился, поднял копьё, которое выронил старший. Проверил наконечник. Плохой. Расшатанный.

— Я ничего не обещал, — сказал.

Удар пришёлся мужчине в висок. Тот даже не охнул, стекленеющими глазами рухнул на свою карту, стирая её лицом. Старший попытался встать. Кор ткнул копьём ему в горло, навалился всем телом, продавливая наконечник глубже. Тот хрипел, дёргался, но Кор держал, пока хрипы не стихли. Молодой даже не очнулся. Кор перерезал ему горло ножом, быстро без лишних движений.

Женщина не шевелилась. Сидела, прижимая ребёнка, и смотрела прямо перед собой. Лицо белое, как соль. Ждала.

Кор подошёл. Посмотрел сверху вниз.

— Ты видела моё лицо, — сказал. — Он тоже. Кивнул на ребёнка.

— Мы никому не скажем, — голос женщины дрогнул. — Клянусь водой. Клянусь костями предков. Мы никому…

— Знаю. — Перебил Кор. — Вы никому не скажете.

Ударил женщину в висок рукоятью ножа. Она обмякла, завалилась набок. Ребёнок дёрнулся, открыл рот, но крик не успел родиться. Кор перехватил его за горло, легко сжал пальцы. Тонкая шея хрустнула, как сухая ветка и тело упало на песок рядом с матерью.

Кор постоял минуту. Посчитал. — Пять. — Сказал вслух. — И это только начало.

Развернулся и пошёл дальше, туда, где за горизонтом ждали развалины, которых нет, и женщина, которой не существует.

Потом у высохшего русла наткнулся на кочевой стан. Племя Тири, из которого принёс на заказ последнюю «ведьму». Толком не объясняя, зачем пришёл. Прошёлся по шатрам, как ветер смерти. Семеро мужчин, четверо женщин, двое детей, попавших под руку, когда пытались бежать. Староста, трясущийся от страха, на коленях рисовал на песке новую карту.

— Здесь, господин, здесь развалины, — лепетал старик, размазывая кровь и слюни по лицу. — Но никто туда не ходит, проклятое место, духи там, а вода давно ушла.

Кор запомнил карту. И безжалостно убил старосту. Двенадцать семь. Трнадцать. Счёт сбивался.

В развалинах пробыл четыре целых оборота. Обшарил каждый камень, каждый провал, каждую тень. Сухой колодец, пустые гробницы, стены, исписанные знаками, которых не понимал. В первый оборот под алтарём нашёл пустой тайник. На второй — скелета в доспехах, рассыпавшегося в прах от его прикосновения. На третий услышал шум воды. Бросился туда, о камень повредил палец на ноге, прополз последние сто шагов на локтях, обдирая кожу в кровь. Источник оказался миражом. Самый настоящий, дрожащий, издевательский мираж. Кор сидел на раскалённых камнях, смотрел, как тает вода, которой нет, и впервые за много лет хотел кричать. Но не кричал, экономил влагу.

Потом были два кочевника, попытавшихся ограбить, когда выходил из развалин. Ещё трое, которые просто оказались на пути. Уже на пути обратно — мальчишка, лет двенадцати, в караване, проходившем навстречу, балуясь, бросил в его сторону камень. Кор убил его первым, самым долгим способом, какой смог придумать. Чтобы другим неповадно было.

Потом были кочевники, торговцы, отшельники, беглые рабы. Все, кого встречал на обратном пути. Кор не спрашивал вежливо. Не оставлял свидетелей.

— Женщина? Вода течёт из-под ног? Говори.

— Не видел, господин, клянусь двумя солнцами. Хруст ломающейся шеи. Следующий.

— Слышал? От кого слышал? Имя?

— Старик говорил, давно, он уже умер, правда, умер… Хруст. Следующий.

— Развалины? Другие развалины? Показывай.

— Там ничего нет, я там был, пусто. Хруст.

Сорок семь. Пятьдесят три. Шестьдесят. Перестал считать. Цифры ничего не значили. Значила только вода, уходящая из фляг. Экономил, но потратил три фляги на двенадцать оборотов жизни в пустыне.

А Мирослава так и осталась именем. Звуком. Призраком.

Кор остановился на гребне бархана, прищурился, вглядываясь в горизонт. Марево плясало над соляным полем, искажая реальность, превращая камни в города, а города в миражи. Но на этот раз Кор сумел отличить мираж от настоящего. Миражи не пахнут. А ветер нёс запах. Вода. Много воды. И ещё Ксеры. Много Ксеров.

— Перекрёсток, — сказал вслух. Голос прозвучал хрипло, сухо, будто камни тёрлись друг о друга. — Двенадцать оборотов, шестьдесят с лишним трупов, три истраченных фляги воды, а я всё там же.

Поправил лямки, прижимающие оставшиеся семь фляг к спине, и двинулся вниз по осыпи. Песок и соль хрустели под ногами, въедалась в трещины на пятках, жгла. Кор не замечал. Боль давно стала просто ещё одним ощущением, как жар, как жажда, как хруст песка и соли под ногами. Не замечал. Она не мешала.

Шёл к городу, который никогда не спит, чтобы найти мёртвоглазого и вытрясти из него всё, что тот не сказал в прошлый раз. Всё, что заставило потратить двенадцать оборотов на пустые поиски. Возвращался с пустыми руками к тому, кто дал намёк. Знал, что мёртвоглазый не врал. Такие, как он, не врут. Просто не договаривают. Говорят ровно столько, сколько нужно, чтобы ты ушёл и вернулся. А когда вернёшься, скажут ещё немного. За отдельную плату.

— На этот раз заплатишь ты, но по-другому, — пообещал Кор.

***

За два оборота пути, оставляя глубокие следы, шёл другой путник. Тот, кого Кор однажды взял на руки. Тот, кого напоил своей кровью тридцать циклов назад. Они ещё не знали, что идут навстречу друг другу.

Три оборота назад достал флягу Дарий, открутил крышку, поднёс к губам и заметил, что серая прожилка на руке доползла до локтя. Посмотрел на прозрачную, пахнущую жизнью воду, за которую в любом городе убьют, но которая для него теперь была ядом.

— Значит, так тому и быть, — сказал и спрятал флягу обратно.

С тех пор не пил. Только ополаскивал пересохшие губы, смывая с них соль, оседавшую после каждого вдоха. Жевал сухожилия убитых ящериц, высасывая из них последние капли влаги. Слушал, как всё реже и всё экономнее бьётся сердце, ближе к тому состоянию, которое Сухи называли «каменным сном».

Он не знал, сколько ещё протянет. Но знал точно, что надо найти Мирославу. Иначе всё, чем пожертвовал, не будет стоить ничего.

Но куда идти? Голос матери в видении сказал: «за барханами, за мёртвыми городами». Слишком много барханов. Слишком много городов. Слишком мало времени.

Дарий остановился на гребне дюны, прикрыл глаза, пытаясь уловить внутренний зов, который слышал после видения. Тишина. Только ветер, песок и жара. Зов исчез, растворился, будто его и не было. Сосредоточился сильнее. Кровь Сухи, текущая в жилах, откликнулась привычным холодком. Где-то глубоко под песком, под толщей веков, спала память. Она могла дать ответ. Могла показать путь. Но цена…

Дарий посмотрел на руку. Каменная прожилка не просто ползла, она ветвилась. От основной линии, притормозившей чуть выше локтя, тянулись тонкие, едва заметные ответвления. К плечу, ключице и к сердцу. Ещё одно видение — и они поползут дальше. Ещё одно — и, возможно он не вернётся.

— Выбора нет. — Прошептал. Губы треснули, выступила кровь. Дарий слизнул, чувствуя солёный, металлический вкус. — Ты сама сказала: «Если не пойду, опоздаю точно».

Уже собирался опуститься на колени, закрыть глаза, провалиться в видение, как вдруг переменился ветер.

В воздухе, привыкшем только к запаху раскалённого песка и сухой смерти, мелькнуло нечто слабое, едва уловимое, но такое знакомое. Пахло потом, верблюдами, прогорклым маслом и той редкой, драгоценной влагой, что продаётся на вес бронзы. Запах Перекрёстка. Он узнал бы его из тысячи.