- -
- 100%
- +
Он стоял на гладких мраморных плитах пола посреди храма. Ступни, привыкшие к зыбкости песка, ощутили абсолютную твёрдую, неподвижную опору. Дарий даже на миг покачнулся, привыкая к этой неестественной стабильности. Опустил взгляд. Во все стороны простиралось бескрайнее поле белого мрамора, расчерченное голубыми прожилками, которые извивались, в разные стороны. Где-то тонкие, едва заметные, а местами широкие, заливающие камень синевой, от которой начинало щипать в глазах.
Дарий сделал неуверенный шаг. Подошва скользнула по гладкой поверхности, едва удержал равновесие. Пришлось учиться ходить заново, ставить ногу ровно, доверяя интуиции. Наклонился, провёл ладонью по холодной, гладкой плите. Почти зеркальная поверхность отразила лицо. Впервые ясно увидел себя. Морщины, трещины, седые волосы и глаза, полные удивления. Между плит, тонкими полосками металла, золотились швы. Дарий провёл пальцем по стыку, золото блеснуло в ответ. От пола вверх поднималась прохлада. Дарий впервые в жизни почувствовал холод.
Голубые прожилки казались текущей водой. Он знал, что это обман, но позволил себе в него поверить. Хотя бы здесь, в видении, пусть вода течёт под ногами. Глаза, привыкшие к жёлтому песку и серому камню, белому и багровому свечению, с трудом различали оттенки. Дарий никогда не видел таких светлых, голубых стен, создавалось впечатление, что по ним течёт река, застывшая в вечном покое.
На стенах присутствовали расписные изображения счастливых жителей Кальдара. Мужчины и женщины с округлыми лицами, в которых не было впалых щёк и вечной жажды в глазах. Кроны деревьев касались неба. Вода лилась из кувшинов прямо на землю, и никто не боялся проливать. Потолок уходил высоко вверх. Дарий задрал голову. Сводчатые арки смыкались в темноте, подобно рёбрам гигантского зверя, который решил защитить своих детей от небесного гнева. Вдохнул и понял, что этот воздух имеет вкус. В пустыне воздух просто жжёт, здесь же он был влажным, прохладным и терпким. Ветер из открытых окон принёс запахи, о которых говорили в преданиях, но которые никто уже не помнил. Голову закружил запах цветов, растущих в саду. Их аромат достигал храма, напоминал о том, что жизнь может быть совсем иной. Сквозь арочные окна доносился шелест листьев. За стеной стояли деревья. Дарий их не видел, но слышал шелест листьев. Кроны были полны жизни. Пели птицы, это были не хищные крики стервятников, а переливы, трели и щебет. Посреди этого великолепия Дарий почувствовал, как по щеке течёт что-то влажное. Провёл рукой и подумал, что это слеза? Нет, просто воздух был настолько влажным, что оседал на коже.
Белая Луна заливала своим холодным сиянием храм, в котором жили тени. В глубине зала, там, где тени сгущались в непроглядную черноту, возникло движение. Дарий подумал, что это игра света. Но неожиданно тень отделилась от стены. Стала плотнее. Обрела форму. Из мрака вышла женщина. Молодая. Сильная. С глазами, полными света, та, кого он никогда не знал, но помнил каждой каплей иссушенной крови. Его Мать. Она, в храме, которого больше нет, который сгорел триста циклов назад, стояла перед ним живая. Смотрела на него и улыбалась. Так, как может улыбаться только мать, впервые увидевшая своё дитя.
Дарий, забыв про дар, про пустыню, весь, без остатка рванулся к ней навстречу. Но мать отшатнулась, резко и испуганно подняла руку.
— Не смей! — голос ударил, как пощёчина. — Стой, где стоишь!
Дарий застыл, будто налетел на невидимую стену. В груди так остро кольнуло, что он чуть не потерял сознание.
— Почему? — Голос превратился в хрип. — Ты моя мать. Я тридцать циклов…
— Я знаю. — Она улыбнулась сквозь слёзы, уже катившиеся по щекам. — Каждый твой шаг. Каждый миг, которого у нас не было, я находилась рядом.
— Тогда почему отталкиваешь?
Мать молчала. Серебристый свет Белой Луны струился по её лицу, делал почти прозрачной, призрачной. Она смотрела на него, а в глазах была такая тоска, что у Дария в висках резкой болью запульсировала кровь.
— Ты не знаешь, чем платишь за видения, — сказала тихо. — Каждое мгновение здесь забирает циклы твоей жизни. Но если ты коснёшься меня… — она запнулась, подбирая слова. — Это изменит тебя. Каждый раз, когда будешь возвращаться сюда, ты начнёшь превращаться в камень. А вода станет для тебя ядом.
— Я не понимаю.
— Это сложно понять. — Мать шагнула ближе — и снова остановилась, заставив себя держать дистанцию. — Вода начнёт убивать тебя. Каждая капля, что коснётся твоих губ, будет отнимать жизнь быстрее, чем самая лютая жажда. Выпьешь и окаменеешь. Да не сразу. Медленно.
— Но я хочу обнять тебя. Один раз. За всю жизнь.
Мать закрыла глаза. По щеке текла настоящая, солёная слеза.
— Не надо, — прошептала. — Прошу тебя. Не надо.
Но Дарий не мог побороть желание. Голубые стены храма поплыли, вода под ногами забурлила. Мир видения сопротивлялся движению, но Дарий шёл. Чувствовал, как тяжелеют ноги, но не остановился. Протянул руку и коснулся её лица.
Кожа под пальцами была влажной, мягкой, такой не могла быть кожа ни одного живого существа в Кальдаре. Она пахла дождём, что шёл триста циклов назад. Тем, о котором слагали легенды, в который никто не верил. Мать всхлипнула но прижалась щекой к его ладони.
— Глупый мой, — прошептала. — Глупый, храбрый, любимый мой мальчик.
А потом отстранилась, взяла его за руку, которой он коснулся, и перевернула ладонью вверх. По коже от запястья к пальцам ползла тонкая, как трещина на камне серая прожилка. Там, где она проходила, кожа твердела, серела, переставала быть кожей. Прямо на глазах от основной линии отделились новые, тонкие ответвления. Поползли вверх, к локтю, опутывая руку серой паутиной.
— Вот цена, — сказала мать и её голос дрогнул. — Теперь вода для тебя смерть. Каждый глоток будет делать это, медленно, но неотвратимо.
Дарий смотрел на руку и чувствовал странное, пугающее спокойствие. В памяти почему-то вспомнилось, лицо со шрамом через губу.
«Слабак!» — детский крик резанул по ушам.
Дарий вздрогнул. Образ исчез так же быстро, как появился, но мать уже смотрела на него с тревогой.
— Тот, кто мучил тебя в детстве, скоро станет твоим врагом. Будет идти по следу, как тень. Берегись его.
— Я не боюсь его.
— Бойся не его. Бойся того, во что он верит. И ещё. Тот, кто дал тебе жизнь, когда ты лежал младенцем на песке, он снова найдёт тебя. Теперь твоя очередь спасти его.
— Я понял. А что будет, когда я вернусь сюда снова…
— Каждое новое видение будет забирать тебя у живых. Чем дольше ты здесь, чем глубже погружаешься в память, тем больше плоти оставляешь взамен. Однажды ты просто не вернёшься в живое тело. Останешься навсегда.
Дарий услышал в голосе отчаяние, которое пыталась скрыть материнское сердце.
— Я не хотела причинять вред, — прошептала она. — Я позвала тебя, потому что пришло время. Ты должен узнать правду. Я не знала, что ты сможешь коснуться.
— А я не жалею.
— Да. — Мать улыбнулась сквозь слёзы. — Потому что ты мой сын. Потому что в тебе течёт моя кровь. Потому что ты тридцать циклов искал то, чего не можешь найти и когда нашёл не остановился. Я горжусь тобой. И буду гордиться, даже если однажды ты превратишься в камень у меня на глазах.
На последних словах голос дрогнул.
— А теперь иди, — сказала. — Иди и найди её. Времени мало.
— Кого?
— Мирославу. — Мать посмотрела на сына. — Она твоя пара. Не для плоти. Просто вы одно целое. Найди для того, чтобы исправить то, что случилось триста циклов назад.
— Что именно?
— Ваша встреча либо спасёт этот мир, либо добьёт его окончательно. Даже я не знаю, чем кончится ваш путь. Знаю только, что без неё ты просто кусок гранита, который умеет думать. А без тебя она вода, которая течёт впустую.
— Кто она? Где она?
— Там. — Мать махнула рукой куда-то в сторону, за стены храма, за Белую Луну, за горизонт. — Я не знаю точно. Я только чувствую её, как чувствовала тебя все эти годы. Она Вэйма и она ищет и ждёт тебя. Иди.
Дарий смотрел на мать, впитывая каждую черту, каждую морщинку, каждую слезу на щеках и понимал, что видит её в последний раз.
— Я вернусь к тебе, когда всё кончится. Я вернусь к тебе мама.
Мать покачала головой. — Нет. Если ты вернёшься сюда живым, то больше не вернёшься в свой мир. Здесь нет места для живых. Только для памяти.
— Тогда я стану камнем. И останусь с тобой навсегда.
Она шагнула назад, в тень. Там, куда не доставал свет Белой Луны. — Прости меня за то, что не уберегла. За то, что не накормила. За то, что оставила одного в этом аду. И за то, что теперь… Не я тебе нужна, ищи Миру.
Договорила и исчезла. А Дарий остался стоять посреди тающего храма с серой прожилкой на руке и именем, которое жгло язык сильнее любой жажды.
«Мирослава».
Дария выбросило из видения. Короткий момент двойного заката закончился. Из-за горизонта выползал диск багрового солнца, заливая руины светом запёкшейся крови.
Дарий сидел на коленях среди камней. С мокрым лицом. Провёл ладонью по щеке и посмотрел на пальцы. Настоящая, солёная слеза. Он второй раз за всю жизнь плакал.
Закатал рукав. Рука от запястья до локтя была опутана серой каменной паутиной. Тонкие, ветвистые линии тянулись к плечу, к ключице, к сердцу.
— Мирослава. — Прошептал в пустоту. — Я найду тебя.
Он не вытирал слёз. Позволил им течь. Позволил себе эту роскошь — оплакать ту, кого никогда не знал, но кто всё это время был рядом.
Ветер шелестел песком. Сквозь тишину, и завывание ветра, почувствовал слабый, едва уловимый зов.
Где-то там, за горизонтом, за барханами и мёртвыми городами, билось другое сердце. То, что искало его так же, как он.
Дарий поднялся. Посмотрел в сторону, откуда шёл зов. — Я слышу тебя, — сказал. — Я иду.
***
А в это время за три сотни вёрст от руин ветер нёс запах крови, пота и горелой плоти. Становище Хищников. Короткий привал. Ран сидел на корточках у тела караванщика и вытирал лезвие о грязную тунику. Один точный удар в шею. Жертва даже пикнуть не успела.
— Слабак, — Ран сплюнул в песок вязкую слюну. — Даже не дрался.
Воины вокруг разбирали добычу, пересчитывали фляги. Кто-то, его же возраста, с редкой бородёнкой, покосился на Рана. — А помнишь Дария? Который ящерицу жалел. Его, циклов пятнадцать назад, ты тоже называл слабаком. Я слышал, что жив ещё. Отшельником стал.
Пальцы Рана, сжимавшие нож, побелели. Лезвие блеснуло в свете багрового солнца.
— Дарий отшельник?! — усмехнулся, и шрам через губу стал похож на вторую страшную, мёртвую улыбку. — Он жалостливый пёс. Такие не живут.
Где-то за шатрами закричал ребёнок. Ран даже не обернулся. — Но если жив… значит, не такой уж жалостливый. Значит, всё это время прикидывался слабаком, а сам копил силу.
Поднялся, сунул нож за пояс. Несколько долгих ударов сердца смотрел на восток, туда, где за горизонтом начиналась соляная пустыня.
— Отшельник, говоришь… — Сощурился. — В наших землях отшельники не выживают. Либо он не прост, либо за ним стоит древняя сила и знание.
Обернулся к воинам. — Вера учит, что истина бывает разная. Для кого-то спасение, для кого-то угроза. Если этот пёс нашёл что-то в пустыне, я должен знать, что именно. И забрать это.
Никто не смел возразить. В последние циклы Ран не терпел возражений.
— Найдите его. Узнайте, где он, куда смотрит, куда направляется. И тихо. Хитрый зверь слышит шаги за версту.
Ран снова посмотрел на восток. — Отшельники просто так не живут. У него что-то есть. И это что-то станет моим.
Развернулся и пошёл прочь. Ветер заметал следы. Но Ран верил, что главный след в пустыне. И он его найдёт.
Глава 4
Кор.
В пятнадцати оборотах пути от руин древнего храма где раньше шумело море, теперь посреди солончаков расположился город.
У него было много имён. Купцы звали Перекрёстком. Здесь сходились все караванные пути восточной части Кальдара. Беженцы звали Последним Причалом, потому что дальше начиналась мёртвая соляная пустыня, откуда не возвращаются. Местные, щерясь в беззубых улыбках, называли его Гнилым Клыком — за кривые башни, торчащие из-за стен, и за нрав обитателей. Но чаще всего город звали просто Рынок. И это имя характеризовало и подходило городу лучше всего.
На сотни вёрст вокруг это было единственное место, где встречались живые. Сюда стекались торговцы, наёмники, беженцы и те, кто потерял всё, включая имя. Здесь продавалась и покупалась вода, решались многие судьбы щелчком пальцев, калечили за глоток воды и убивали за флягу. Можно было купить раба и продать себя в рабство или исчезнуть. И никто не задаст ни одного лишнего вопроса.
Более трёхсот циклов назад, когда ещё были леса и вода, стены города сложили из серого камня. Потом обмазали глиной. За триста циклов засухи глина превратилась в такой же крепкий камень, как тот, что был под ней. На стенах, на специальных площадках, торчащих наружу, как птичьи насесты, стояли стражники. В руках у каждого был составной лук. Тонкая основа из саксаула, единственного дерева, что ещё росло в мёртвых руслах рек, усиленная роговыми накладками и обмотанная сухожилиями. Такое оружие берегли пуще воды. На изготовление уходили месяцы работы, и служило оно поколениями. Ладони стражей отполировали роговые пластины до маслянистого блеска. Охранники бдительно всматривались в пустыню, отслеживая передвижение всех караванов, попадающих в поле зрения, чтобы доложить хозяевам, и выискивая малейшую опасность, чтобы закрыть ворота.
Внутри город жил своей жизнью. Узкие улочки, кривые, как высохшие реки, были забиты Ксерами, верблюдами и повозками. Здесь стоял особый запах большого города, который не спутаешь ни с чем. Пот, моча, прелая шерсть, прогорклое масло. И редкий запах воды, от которого перехватывало горло даже у бывалых пустынников. Воду привозили на продажу или обмен в бурдюках из дальних оазисов.
На центральной площади, в тени навесов из верблюжьей шерсти, сидели менялы. Глаза узкие, как щели, пальцы длинные и быстрые. Меняли воду на бронзу, бронзу на рабов, рабов на информацию. В этом городе информация стоила дороже воды. Потому что вода даёт жизнь на один оборот, а информация — навсегда.
Кор вышел к городу в момент, когда багровое солнце клонилось к закату и заливало стены цветом запёкшейся крови. Нёс на плече свёрток, завёрнутый в грубую мешковину. Свёрток был тяжёлым и время от времени дёргался, но Кор не обращал внимания. Шёл, глядя прямо перед собой, и даже стражи на стенах, глянув на него, отводили глаза. Его облик вызывал странное чувство и заставлял держаться как можно дальше от этого путника. Слишком спокойный и пустой взгляд. Высокий, жилистый, с лицом, густо изрезанным шрамами. Казалось, что под кожей не мышцы, а сплошные рубцы. На теле каждый полученный удар и каждая схватка оставили свой след, тело было картой войны, вырезанной на плоти. Светлые, почти белые глаза, выцветшие от солнца смотрели на мир без интереса. Для Кора мир давно перестал быть чем-то, на что стоило смотреть.
Очень давно он был лучшим воином клана Хищников. У него был дом и семья. Потом стоянку перебили, всех до последнего младенца. Кор вернулся из похода и нашёл только пепел, обглоданные кости и ветер в пустых шатрах. С тех пор он стал одиночкой, охотником на ведьм.
В свёртке была одна из таких. Старуха из племени Тири, промышлявшего воровством на караванных путях. Поймал три оборота назад, когда та пыталась сбыть краденое. Клялась, что видит будущее, что знает луну и та ей шепчет, что она особенная. Кор таких насмотрелся, каждая вторая шлюха на Рынке объявляла себя пророчицей, чтобы набить цену. Но на эту старуху был заказ. Кор знал, что если окажется лгунья, он просто продаст её в рабство. В любом случае останется в прибыли.
Городские ворота были открыты, днём их не закрывали никогда. И его здесь знали хорошо. Слишком много народу входило и выходило, запирать их было бы глупо. Кор шагнул внутрь, и его сразу обдало волной запахов, звуков и криков. Рынок жил своей жизнью, которой не было дела, какое на небе солнце, белое или багровое.
Он прошёл через толпу, не глядя по сторонам. Ксеры шарахались от него, как ящерицы в норы при приближении хищной птицы. Свёрток на плече дёрнулся, и Кор машинально стукнул по нему кулаком. Свёрток затих.
Дом на окраине, где его ждали, был похож на все остальные дома в этом городе. Серый камень, узкие окна без стёкол, затянутая тканью, плоская крыша. Кор, не постучав, вошёл внутрь.
В комнате без окон, освещённой только масляной лампой, сидели четверо. Масляная лампа была роскошью, масло стоило втридорога дороже воды. Его везли с юга, из Мёртвых земель, где из-под камней сочилось чёрное масло, и каждая капля была на вес малого бурдюка воды. Но эти четверо могли себе позволить такую роскошь. По их одежде, блеску бронзовых застёжек и вальяжно-уверенным позам Кор не сомневался, что эти заплатят за ведьму.
— Привёз. — Сказал он, сбрасывая свёрток на пол.
Ткань размоталась, и все увидели старуху. Тощая, седая, с выпученными от страха глазами, мычала сквозь кляп и дёргалась, но верёвки были затянуты крепко.
— Это она? — спросил один из сидящих. Тот, что был ближе к лампе.
— Сомневаешься во мне? Она самая. — Кор пнул старуху носком сандалии. — Ведьма из Тири, как вы и просили.
В комнате повисла тишина. Четверо переглянулись. Заговорил тот, что сидел глубже всех.
— Развяжи её. Хочу услышать.
Кор пожал плечами, наклонился, ловко, привычно, без лишних движений распутал верёвки. Старуха забилась, вытянула кляп и заорала.
— Да какие сны? Врёт он всё! Ничего я не вижу, старая я, слепая почти! Он меня на дороге схватил, силком приволок! Отпустите, ради всего живого!
Кор даже не изменился в лице.
— Врёт, — сказал спокойно. — Я проверял. В племени её все знают.
— Да не было никаких снов! — завизжала старуха. — Тири сами придумали про три найденных источника, а мне приписали, чтобы туфту дуракам втридорога продать!
Она билась на полу, царапала камень ногтями, пыталась уползти. Один из сидящих наступил ей на ногу. Хрустнуло. Старуха взвыла и затихла.
— Проверял? — спросил тот, кто сидел дальше всех от света.
— Я своё дело знаю, — Кор сплюнул на пол. — Опрос свидетелей, проверка фактов. Всё сходится. Никаких сомнений. Кого заказали, того и принёс.
Старший долго молчал. Потом встал, шагнул в свет лампы. Обычное лицо, которое забываешь через минуту после того, как отвернулся. Только глаза мёртвые. Как у ящерицы, что сдохла на солнце.
— Ты дурак, Кор, — сказал он тихо. — Или думаешь, мы идиоты?
— Чего?
— Мы навели справки. По своим каналам. Эта старуха даже не из того племени. Ты привёл нам первую попавшуюся, надеясь срубить плату. Нас, — усмехнулся, — на такие штуки не купишь.
Кор смотрел не моргая.
— Я привёл ту, кого вы просили. Ведьму из Тири. Доказательства есть. Платите.
— Нет, — отрезал Ксер с мёртвыми глазами. — Ты привёл мусор. Забирай и уходи.
И повернулся спиной, давая понять, что разговор окончен. Кор не двинулся с места.
— Я пришёл за платой, — сказал он ровно. — Ты обещал. Я выполнил.
— Ты выполнил? — пустоглазый обернулся. — Ты притащил бабку, которая врёт громче, чем осёл орёт. Ты даже не проверил нормально. Ты просто схватил кого-то по дороге и надеялся, что мы не заметим.
— Я проверил.
— Плохо проверил.
Кор вздохнул. Он знал, что это может случиться. Заказчики часто пытались кинуть, если находили повод. Иногда повод был настоящим, иногда выдуманным. Это всегда была игра: кто кого переиграет.
— Хорошо, Я её забираю обратно и продам в рабство. Верну хотя бы часть.
Наклонился, схватил старуху за волосы и потащил к выходу.
— Стоять. — Голос Ксера с мёртвыми глазами прозвучал резко, как удар плети.
Кор обернулся.
— Ты её уже привёл. Кто знает, может, ты просто спрячешь её на пару дней, а потом снова явишься продавать? Нет. Оставь. И уходи.
— Без платы?
— Без платы.
Кор не спеша выпрямился. Выпустил волосы старухи. Та заскулила и отползла в угол.
— Значит, так, — сказал Кор, и голос стал тихим, почти ласковым. — Я шёл сюда три оборота. По жаре. Нёс этот мешок на плече. Тратил свою воду, пот и своё время. Вы обещали мне десять фляг за Ведьму из Тири. Я привёз Ведьму из Тири. Не моя вина, что она оказалась пустышкой. Я сделал свою часть сделки. А вы отказываетесь делайте свою.
— И что? — Ксер с мёртвыми глазами даже не повысил голоса.
Кор улыбнулся.
Редко кто видел улыбку Кора. Те, кто видел, обычно жили недолго.
— Не хотите по нормальному, значит я возьму сам.
Мёртвоглазый подал команду, кивнул остальным.
Остальные трое из сидящих встали. В руках появились ножи. Бронза тускло блеснула в свете лампы.
— Ты в моём доме, — напомнил мертвоглазый. — И ты один.
— Я это заметил, — кивнул Кор.
И шагнул вперёд. Первый только поднял нож, как Кор ему под рёбра уже вбил свой кулак. Удар пришёлся в солнечное сплетение, у противника перехватило дыхание, тот согнулся, хватая ртом воздух, а Кор тут же добавил коленом в лицо. Хруст шейных позвонков, кровь и тишина.
Второй полоснул ножом, целя в живот. Кор ушёл в сторону, перехватил руку, рванул на себя и одновременно вверх. Сустав хрустнул, нож выпал. Кор, не отпуская сломанной руки, ударил ногой в спину нападавшему. От удара проломился не только позвоночник, но и рёбра вылезли наружу.
Третий был умнее и не полез вперёд, а метнул нож. Кор едва успел отклониться, бронза пропорола воздух у самого уха и с лязгом ударилась о каменную стену.
Кор даже не вздрогнул. Только проводил взглядом мелькнувшее лезвие.
— Глупо, — сказал он. — Оружие бросать нельзя.
А потом шагнул, а к столу, за которым минуту назад сидели заказчики. Рука метнулась, схватила тяжёлую бронзовую чашу, оставшуюся после ужина. Охранник понял замысел слишком поздно, рванул второй нож, висевший на поясе, но Кора уже не было на том месте, где он только что стоял. Удар чашей пришёлся точно в локоть метательной руки. Нож выпал. Кор перехватил чашу обратным хватом и со всей силы впечатал в лицо противника. Тот отлетел к стене, сполз по ней, оставляя кровавый след. Глаза закатились, но он ещё дышал. Кор не стал добивать. Только вытер край чаши о его тунику и поставил обратно на стол. Аккуратно и ровно, будто ничего не случилось. Развернулся и осмотрел тех, что лежали на полу, они были мерты.
Мёртвоглазый стоял у стены и смотрел на происходящее абсолютно спокойно. Ни один мускул не дрогнул на его лице, пока Кор убивал охрану.
— Ты псих, — сказал он, когда всё кончилось.
Кор поправил фляги за спиной.
— Я охотник, ты заказчик, плати.
Хозяин дома медленно, стараясь не делать резких движений, полез за пазуху и достал три бронзовые пластины. — Это задаток. Остальное в подвале. Десять фляг воды. Я не вру.
Кор взял пластины и повертел в пальцах. Потом кивнул в сторону старухи, которая забилась в угол и тряслась, глядя на три тела, распростёртые на полу.
— Эту продашь?
Ксер с мёртвыми глазами перевёл взгляд на старуху. Та заскулила громче.
— На корм скорпионам, — сказал равнодушно. — Забирай бесплатно. Мне такой товар не нужен.
— Я скоро вернусь за водой. — Хмыкнул Кор. Подошёл к старухе, схватил за шкирку и потащил к выходу.
— Врёшь всё, — прошипела она, когда Кор выволок её в коридор. — Врёшь, что я ведьма. Зачем? Зачем ты меня сюда привёл?
— За платой, — ответил Кор.
— Нет же платы! Убили троих, а платы нет! Только задаток!
— Задаток — тоже плата. А те трое сами выбрали свою судьбу. — Кор кивнул назад. — А этот всегда платит.
Он вышел на улицу. Багровое солнце почти село, из-за горизонта уже поднималось белое. Воздух на миг стал чуть прохладнее, но Кор не замечал таких мелочей.
— Что теперь со мной будет? — спросила старуха.
Кор посмотрел на неё. Тощая, старая, грязная. Зубы редкие, глаза слезятся. Даже за медяк никто не купит.
— К скорпионам, — ответил. — Как он и сказал. Скорпионам на корм.
Она взвыла, рванулась, попыталась выскользнуть. Кор разжал пальцы, и она, не ожидая, кубарем покатилась по пыльной земле. Вскочила и побежала в переулок, припадая на одну ногу, спотыкаясь, падая и вставая снова. Кор смотрел ей вслед и не спешил. Когда тень переулка уже готова была проглотить старуху, рука Кора метнулась к поясу. Короткое движение и бронзовый нож, тускло блеснув в свете багрового солнца, вошёл точно между лопаток. Старуха дёрнулась, выгнулась, попыталась закричать, но вместо крика изо рта вырвался только сухой, сиплый выдох. Рухнула лицом в пыль и затихла.
Кор неторопливо подошёл, выдернул и вытер нож о её грязную тунику, вернул его на пояс. Перевернул тело, убедился, что старуха мертва. Взвалил на плечо, теперь та не дёргалась и не скулила.