До взрыва. Практика управление гневом
- -
- 100%
- +
Я выключил экран.
В темноте было слышно, как холодильник щёлкнул и загудел. Обычный звук. Домашний. Спокойный. Я смотрел в потолок и думал, что через неделю снова сяду в круг. Снова увижу Семёна с его смайликом, Раису Петровну с зонтом, парня, который бросил ноутбук, и Полину, которая будет делать вид, что ей всё равно.
И почему-то именно это раздражало меньше, чем должно было.
На утро я проснулся с тяжёлой головой и сообщением от Матвея: Не забудь наблюдать без осуждения, психованный профессор.
Я хотел ответить грубо, но засмеялся. Потом открыл заметки и добавил вторую запись.
Суббота. 09:12. Раздражение: друг назвал психованным профессором. Тело: улыбнулся. Мысль: заслужил. Действие: не послал.
Может, Семён был не совсем бесполезен. Хотя вслух я бы этого не сказал. Даже под угрозой ещё одного курса.
Следующие два дня я пытался вести дневник так, будто это научный эксперимент. У меня плохо получалось. Во-первых, раздражение не предупреждает заранее. Оно не говорит: Артём, достань телефон, сейчас будет материал для роста. Оно приходит, когда ты несёшь пакет с продуктами, а ручка рвётся, и яйца разбиваются прямо у подъезда. Или когда Лидия Семёновна звонит в восемь утра в воскресенье и говорит, что у неё опять течёт кран, хотя вчера я уже его чинил, а сегодня хотел впервые за месяц поспать.
Я записывал не всё. Часть стыдно. Часть казалась мелочью. Часть я замечал слишком поздно, когда уже сказал то, что сказал. Это, кстати, одна из самых неприятных сторон злости: она часто кажется правдой, пока говорит. Только потом понимаешь, что сказал не правду, а то, чем хотел ударить.
В понедельник директор вызвала меня к себе. У неё в кабинете всегда пахло кофе и бумагой. На стене висели грамоты, на подоконнике стоял фикус, который выглядел старше некоторых учителей. Директор умела говорить так, что даже обычная фраза садитесь звучала как начало служебной проверки.
Артём Викторович, вы знаете про сокращения? спросила она.
Я знал. В школе это уже неделю обсуждали в коридорах, учительской, столовой и даже у охранника, который обычно интересовался только футболом.
Слышал.
Пока решения нет. Но будет тяжёлый год.
Я кивнул. Внутри сразу стало пусто и жарко. Странное сочетание. Снаружи я сидел спокойно. Учитель истории. Мужчина, который умеет держать лицо.
Ваши результаты хорошие, сказала она. Родители в целом довольны. Но после той истории...
Она не договорила. И не надо было. Та история уже ходила по школе тихими ногами. Никто не спрашивал прямо, но все знали. Такие вещи в коллективе не скрываются. Они просачиваются через паузы.
Я прохожу курс, сказал я.
Это правильно.
Слово правильно прозвучало почти как недостаточно.
Я вышел из кабинета и записал в телефон: Понедельник. 11:43. Раздражение: директор сказала про историю. Тело: пот в ладонях, плечи вверх, зубы сжаты. Мысль: меня уже списали. Действие: промолчал.
Промолчал. Раньше я считал это победой. Теперь не был уверен. Иногда молчание похоже не на контроль, а на склад, куда ты носишь коробки с надписью потом. А потом дверь не открывается.
Во вторник Лена написала снова. Я заблокировал её номер. Через час она написала с другого. Я заблокировал и этот. Вечером она стояла у подъезда.
Я увидел её через стеклянную дверь и сначала не поверил. Свет фонаря падал на её волосы, на знакомое пальто, которое я покупал ей зимой. Она держала телефон обеими руками, как держат чашку, когда холодно. В какой-то другой жизни я бы обрадовался. Подошёл бы, обнял, спросил, замёрзла ли она. В этой жизни я остановился по другую сторону двери и подумал, что сейчас опять будет разгон.
Она подняла глаза.
Артём, пожалуйста.
Я вышел, но дверь подъезда придержал ногой. Не пригласил. Она это заметила.
Я не буду долго.
Хорошо.
Ты не отвечаешь.
Да.
Мы не можем так закончить.
Я посмотрел на неё и почти сказал: мы уже закончили, когда я открыл дверь твоего кабинета. Почти. Но Семён со своей доской всплыл в голове так некстати, что я даже разозлился на него. Событие, мысль, чувство, действие.
Событие: Лена у подъезда. Мысль: она опять хочет управлять историей. Чувство: злость, стыд, тоска. Действие: пока неизвестно.
Можем, сказал я.
Она заплакала. Тихо, красиво, как умеют люди, которые знают, как выглядят в слезах. Я ненавидел себя за эту мысль. Ненавидел её за слёзы. Ненавидел тот факт, что часть меня всё равно хотела сделать шаг вперёд.
Я ошиблась, сказала она.
Да.
Но ты тоже был неидеален.
Вот оно. Маленький крючок. Неидеален. Конечно. Я работал много, уставал, не всегда слушал, иногда уходил в себя. Всё это правда. И рядом с этой правдой она пыталась поставить другую сцену, в которой была не ошибка, а выбор. Чужие руки. Чужой кабинет. Чужой рот на её коже.
Я почувствовал, как поднялась злость. Горло стало сухим. Пальцы сами сжались.
Сейчас ты уйдёшь, сказал я. Голос вышел ровный.
Ты даже не хочешь поговорить?
Нет.
После двух лет?
После того дня.
Она открыла рот, но я уже зашёл в подъезд и закрыл дверь. Не хлопнул. Это было важно. Глупая победа, но всё-таки.
Дома я долго стоял на кухне и пил воду прямо из-под крана. Потом записал всё в дневник. Без красивых слов. Без оправданий. И впервые заметил: когда я описываю злость подробно, она становится меньше. Не исчезает. Просто перестаёт быть туманом, в котором можно делать что угодно.
К пятнице у меня было девять записей. Три про работу, две про Лену, одна про Лидию Семёновну, одна про кассира, который пробил мне пакет дважды, и две про Полину, хотя я её не видел. Это было особенно раздражающим фактом.
Первая запись про Полину появилась в среду, когда я проходил мимо салона красоты и увидел в витрине рекламу чистки лица. Я сразу вспомнил, что она косметолог. Почему мозг решил связать баннер с женщиной, которая за два часа успела назвать меня упаковщиком дерьма, неизвестно. В дневнике я написал: Раздражение: вспомнил Полину без причины. Тело: ускорился шаг. Мысль: бесит. Действие: купил кофе, хотя не хотел.
Вторая запись появилась в четверг. Я поймал себя на том, что придумываю, как отвечу ей, если она снова скажет что-нибудь резкое. Это уже было совсем жалко. Взрослый мужчина репетирует спор с женщиной из судебной группы. Если бы Матвей узнал, он бы заказал мне торт с надписью наблюдение без осуждения.
В пятницу я пришёл раньше на десять минут. Не из-за Полины. Я сказал себе это сразу. Просто не хотел опаздывать. Просто хотел занять нормальное место, ближе к двери и дальше от вентилятора, который гоняет пыль. Просто.
Моё место уже было занято.
Полина сидела на нём, листала нашу папку и жевала жвачку. Увидев меня, она подняла глаза и сделала вид, будто удивлена.
Ой. Это ваше священное место?
Не знал, что оно так выглядит со стороны.
Теперь знаете.
Я посмотрел на свободный стул рядом.
Вы специально?
Конечно.
Зачем?
Она закрыла папку.
Наблюдаю телесные реакции.
Я сел рядом. Не напротив. Рядом. Сам не знаю, почему. Возможно, чтобы не дать ей удовольствия. Возможно, потому что вся неделя была такой, что спорить через круг не хватало сил.
И что наблюдаете? спросил я.
Полина скосила глаза на мои руки.
Челюсть, плечи, пальцы. Вы как учебное пособие.
Рад быть полезным.
Не радуйтесь слишком сильно. Вам не идёт.
Я хотел ответить. Уже даже нашёл фразу. Потом остановился. Почувствовал, как язык упёрся в зубы, как воздух в груди стал плотнее.
Полина заметила и тихо сказала: ого.
Что?
Вы сейчас не сказали гадость. Рост налицо.
Запишите в отчёт.
Не хочу портить вам репутацию.
Семён вошёл в зал, как всегда, с папкой и улыбкой. На этот раз на нём была футболка с надписью Дыши. Полина посмотрела на надпись, потом на меня, и я понял, что она сейчас скажет что-то ужасное. Она наклонилась ближе.
Интересно, у него есть футболка Не бей зонтом для Раисы Петровны?
Я кашлянул, чтобы не засмеяться. Получилось плохо. Семён посмотрел на нас с надеждой.
Рад видеть, что в группе появляются связи.
Не появляются, одновременно сказали мы.
И тут уже рассмеялась Раиса Петровна.
Второе занятие началось.
Слабые места
На второе занятие я пришёл с девятью записями в телефоне и твёрдым намерением никому их не показывать. Не потому что там было что-то преступное. Там было хуже. Там было мелкое.
Крупные ошибки хотя бы можно подать как драму. Да, вспылил. Да, плохой период. Да, человек увидел предательство, потерял голову, сорвался. В этом есть какой-то масштаб, пусть и позорный. А вот запись «взбесился, потому что соседка попросила купить ей укроп, а я уже снял обувь» трудно превратить в трагедию взрослого мужчины. Это просто жалко.
Я сидел в машине перед районным центром и перечитывал дневник раздражения. Семён, конечно, называл это наблюдением. Но если дать неприятной вещи мягкое имя, она не перестаёт быть неприятной. Можно назвать зубную боль «сигналом тела», а жевать всё равно не получится.
Первая запись была про Полину. Вторая про Лену. Третья про директора. Потом шли яйца у подъезда, двойной пакет в магазине, кран Лидии Семёновны, сообщение от матери, которая спрашивала, когда я наконец-то приеду. Последняя была свежая: «Пятница, 18:21. Раздражение: не могу найти чистую рубашку. Тело: жар, резкие движения. Мысль: всё идёт не так. Действие: швырнул полотенце в ванну».
Ванна, надо признать, выдержала достойно.
Я закрыл телефон и посмотрел на вход. Люди шли внутрь один за другим. Раиса Петровна в лёгком плаще, мужчина с татуировкой на шее, парень из офиса, девушка с маникюром. Все выглядели так, будто пятница у них украдена, но они уже устали возмущаться.
Полина появилась последней. Конечно.
Она вышла из такси, поправила сумку на плече и на секунду остановилась, будто собиралась с силами. На ней было чёрное платье до колена и грубые ботинки. Волосы распущены. В руках стакан кофе, хотя по выражению лица можно было подумать, что внутри не кофе, а последний законный источник терпения.
Я поймал себя на том, что смотрю слишком долго. Тут же отвернулся, взял папку и вышел из машины.
У входа мы столкнулись плечами. На этот раз точно случайно.
- Осторожнее, профессор, - сказала она.
- Я уже был психованным профессором. Придумайте новое.
- Не хочу тратить талант впустую.
Она прошла первой. Я мог бы пропустить это мимо. Мог бы. Но вся неделя с дневником, Леной у подъезда и директорским «после той истории» сделала меня человеком с тонкой кожей.
- Боитесь, что не получится?
Полина обернулась на ходу.
- Что именно?
- Новое прозвище.
Она медленно улыбнулась.
- Нет. Просто вы пока не заслужили лучшего оскорбления.
И ушла в зал.
Я остался на секунду у двери и зачем-то улыбнулся. Потом поймал себя на этом, сразу перестал и разозлился уже на улыбку. Замечательное начало занятия по управлению гневом.
В спортзале было так же душно. Семён на этот раз расставил стулья не кругом, а маленькими группами по четыре. Это выглядело тревожно. Взрослые люди не любят, когда мебель заранее сообщает о командной работе.
На доске крупно было написано: «ТРИГГЕР НЕ РАВЕН ПРИЧИНА».
Полина остановилась перед надписью.
- Он что, теперь загадками разговаривает?
- Это почти научно, - сказал я.
- Тогда вам понравится.
- Почему?
- Вы выглядите как человек, который любит слова, написанные большими буквами.
Я сел за ближайший стол и положил папку перед собой. Полина, разумеется, села напротив. Не рядом, не в другом конце зала, а напротив. Либо ей нравилось меня раздражать, либо свободные места сегодня закончились. Свободные места не закончились.
Семён хлопнул в ладоши. На этот раз хлопок вышел бодрее.
- Рад видеть всех на второй неделе. Сегодня будем говорить о триггерах и телесных реакциях. Кто-нибудь готов поделиться дневником?
В зале наступила тишина. Такая плотная, что в неё можно было завернуть бутерброд.
Раиса Петровна подняла руку. Я уже начинал уважать эту женщину.
- Я записала три случая, - сказала она. - Первый: сосед опять поставил самокат у моей двери. Тело: рука сама потянулась к зонту. Мысль: сейчас я ему покажу. Действие: убрала зонт в шкаф.
- Прекрасно, - сказал Семён. - Что помогло остановиться?
- Шкаф был ближе, чем сосед.
Семён задумался, потом кивнул.
- Пространство тоже может помогать.
Полина опустила голову, явно пряча смешок. Я уставился в папку. Не потому что было смешно. Хотя было.
Потом говорил мужчина с татуировкой. Его звали Денис. Татуировка «Маша» на шее, как выяснилось, была не про нынешнюю жену, а про женщину, которую он теперь называл «ошибка молодости с хорошим почерком». В дневнике у него было записано, что он сорвался на брата из-за дрели.
- Он взял без спроса, - сказал Денис. - А вернул с погнутым сверлом. Я ему сказал, что руки у него из места, которое даже врачи не сразу найдут.
Семён попросил его описать тело.
Денис задумался.
- Ну... горячо стало. И как будто в глазах уже готовый мордобой.
- Хорошая формулировка, - оживился Семён.
- Какая же хорошая, - пробормотала Полина. - Готовый мордобой.
Я снова кашлянул.
- Артём, - сказал Семён. - Хотите поделиться одним наблюдением?
Почему он выбирал меня в моменты, когда я меньше всего этого хотел, неизвестно. Может, у него был нюх. Может, на моём лице было написано «человек пытается спрятаться за приличием».
Я открыл телефон. Девять записей. Выбрать надо было такую, где я не выгляжу совсем идиотом. Таких не было.
- Вчера не мог найти чистую рубашку, - сказал я. - Разозлился. Швырнул полотенце.
Полина подняла глаза.
- На кого?
- В ванну.
- Ванна выжила?
- Выжила.
- Сильная женщина.
В этот раз засмеялся уже Денис. Семён улыбнулся, но быстро вернул лицо ведущего.
- Что было перед этим? Только отсутствие рубашки?
Вот этот его вопрос начинал меня утомлять. Каждый раз одно и то же. Что было перед этим. Что под этим. Что рядом. Человек злится из-за рубашки. Разве нельзя просто принять факт, что рубашка иногда последняя дрянь?
- Рабочая неделя, - сказал я. - Разговор с директором. Бывшая. Много мелочей.
- То есть рубашка была не причиной, а последней каплей.
- Видимо.
Семён повернулся к доске и подчеркнул свою фразу про триггер. Я ненавидел, когда учебный материал ловил меня за руку.
- Триггер запускает реакцию, - сказал он группе. - Но причина часто лежит глубже. Мы реагируем не только на событие, а на смысл, который ему придаём.
Полина подняла руку.
- Можно без слова «смысл»?
- Можно, - Семён не обиделся. - Мы реагируем не на рубашку, а на мысль: «у меня опять ничего не получается». Не на самокат, а на мысль: «меня не уважают». Не на дрель, а на мысль: «мною пользуются».
В зале стало тише. Даже Денис перестал ковырять ногтем край стола.
Я посмотрел на свою запись про рубашку и впервые увидел её иначе. Не рубашка. Не полотенце. Не ванна. Мысль была другая: я не контролирую ничего. Ни работу, ни отношения, ни то, что люди уже шепчутся за спиной, ни то, что я всё ещё жду сообщения, хотя делаю вид, что нет.
Неприятно, когда дурацкое упражнение оказывается не совсем дурацким.
Семён раздал листы. На них была таблица: событие, первая мысль, чувство, телесная реакция, привычное действие, другое действие. Я посмотрел на лист и сразу захотел вернуться к школьным журналам. Там хотя бы понятно: двойка, тройка, пропуск. Человек не помещается в таблицу, но суд почему-то считает иначе.
- Сейчас поработаем в парах, - сказал Семён.
Вся группа зашевелилась. Я уже знал, что будет.
- Артём и Полина, вы вместе.
Конечно.
Полина медленно повернула голову к Семёну.
- А можно не надо?
- Вы хорошо друг друга активируете, - сказал он с воодушевлением.
- Это угроза?
- Это возможность.
- Угроза, - сказала она уже мне.
Я подвинул стул ближе к столу.
- Не бойтесь. Я постараюсь не активировать вас слишком сильно.
- Поздно.
Мы получили сценарий: «Коллега резко критикует вашу работу при других». Нужно было разобрать возможную реакцию.
Полина прочитала и хмыкнула.
- Лёгкий уровень.
- Часто сталкиваетесь?
- Я работаю с лицами людей. Там каждый второй приходит с уверенностью, что знает больше меня, потому что посмотрел ролик в интернете.
- И что вы делаете?
- Представляю, как заклеиваю им рот воском.
- А в таблицу что пишете?
- Улыбаюсь.
- Значит, вы тоже заворачиваете дерьмо в салфетку.
Она подняла на меня глаза. На секунду мне показалось, что я переборщил. Потом она улыбнулась краешком рта.
- Неплохо, профессор.
- Я заслужил новое оскорбление?
- Пока только промежуточное.
Мы начали заполнять таблицу. Вернее, я пытался. Полина крутила ручку между пальцами и смотрела на лист так, будто он оскорбил её семью.
- Событие, - прочитал я. - Коллега критикует работу при других.
- Первая мысль: пусть подавится своим мнением.
- Это мысль или пожелание?
- У меня они часто совпадают.
Я записал мягче: «Он хочет унизить меня».
- Не переписывайте меня на приличный язык.
- Семён не оценит «пусть подавится».
- Семён носит футболку «Дыши». Его оценка меня не волнует.
- Но судью волнует отчёт Семёна.
Полина замолчала. Это был удар ниже пояса, и я знал это. У неё тоже была причина приходить сюда. Не настроение, не интерес, не тяга к самопознанию. Суд.
- Ладно, - сказала она. - Пишите: «Он хочет унизить меня».
- Чувство?
- Злость.
- Только?
Она посмотрела так, будто я начал копаться в её сумке.
- А что вам ещё надо?
- Семён сказал, что злость часто сверху.
- Семён много чего сказал.
- Вы боитесь выглядеть некомпетентной?
Ручка в её пальцах остановилась.
Всё. Попал.
Полина не сразу ответила. Её лицо осталось спокойным, но плечи стали выше. Я уже начинал различать эти маленькие изменения. Смешно. Неделю назад я считал её просто грубой. Теперь видел, что грубость у неё как дверь с табличкой «не входить».
- Допустим, - сказала она.
- Тогда чувство не только злость.
- А у вас, смотрю, сегодня день смелых догадок.
- У меня таблица.
- Прячьтесь за неё. Очень мужественно.
Вот тут я почувствовал укол. Не сильный, но точный. Мужественно. Слово не случайное. Я всю неделю чувствовал себя не особенно мужественным: обманутым, пристыженным, зависимым от чужой подписи в отчёте. И она ткнула почти вслепую, но попала.
- Телесная реакция? - спросил я сухо.
Полина чуть наклонила голову.
- Сжимаю зубы. Жарко. Хочется сказать гадость.
- Привычное действие?
- Говорю гадость.
- Это я заметил.
- Не льстите себе. Вы не единственный.
Я записал. Потом настала моя очередь. Сценарий мы могли использовать тот же, но Полина, кажется, решила отыграться.
- Итак, коллега критикует вашу работу при других, - сказала она, взяла ручку и приготовилась писать. - Первая мысль?
- Он не понимает, о чём говорит.
- Нет.
- Что значит нет?
- Это салфетка.
Я вдохнул. Медленно.
- Хорошо. Первая мысль: он выставляет меня идиотом.
- Уже лучше. Чувство?
- Злость.
Она молчала.
- Раздражение.
Молчала.
- Стыд, - сказал я наконец.
Полина записала. Без комментария. И это почему-то было хуже комментария.
- Телесная реакция?
- Челюсть. Плечи. Хочется говорить медленно и неприятно.
- О, это ваш фирменный стиль.
- Привычное действие?
- Вы сейчас сами ответили.
Она усмехнулась и записала: «говорит как учитель, который ставит двойку взрослому человеку».
- Это не действие, - сказал я.
- Зато точное наблюдение.
Я хотел спорить, но не стал. В этом была проблема. Она действительно попала. Я часто так говорил. С Леной, с учениками, с Матвеем, с матерью. Не кричал. Не оскорблял прямо. Просто поднимался на табуретку собственного превосходства и оттуда аккуратно бросал вниз фразы.
Красиво. Вежливо. Мерзко.
- Другое действие? - спросила Полина.
- Спросить, что именно человек считает неправильным.
- Скучно.
- Зато работает.
- Вы пробовали?
- Нет.
Она улыбнулась.
- Тогда пишем: «теоретически работает».
Мы сидели над листом ещё минут десять. Снаружи это, наверное, выглядело как нормальная работа в паре. Внутри это было похоже на армрестлинг, только словами. Каждый пытался не дать второму увидеть слишком много и при этом сам подглядывал через щель.
В какой-то момент Полина потянулась за стаканом воды, и рукав платья поднялся. На запястье у неё был тонкий шрам. Старый, белый. Я посмотрел на него долю секунды, но она заметила и сразу опустила руку.
- Не надо, - сказала она.
- Я ничего не сказал.
- Вот и дальше не говорите.
Я кивнул. Без шутки. Без защиты. Просто кивнул.
Её лицо немного смягчилось, но сразу закрылось обратно. Как окно, которое открыли на щель и тут же захлопнули, потому что с улицы пахнуло дымом.
Семён попросил пары поделиться выводами. Мы с Полиной одновременно уставились в листы, изображая занятость. Не помогло.
- Артём, Полина? Что у вас получилось?
- У нас получилось не убить друг друга, - сказала Полина.
- Это уже навык, - серьёзно ответил Семён.
Денис засмеялся. Раиса Петровна сказала: «Некоторым семьям бы такой навык».
Пришлось говорить мне. Я пересказал сценарий, упомянул стыд под злостью, привычку отвечать сверху. Полина слушала, не перебивая. Это было странно. Я ждал колкости, но она молчала.
- Хорошая работа, - сказал Семён. - Особенно про стыд. Часто гнев защищает то место, где нам больно или неловко.
Я пожалел, что вообще открыл рот.
Полина вдруг добавила:
- Ещё он помогает не выглядеть слабым.
Семён повернулся к ней.
- Да. Очень точное дополнение.
Она пожала плечом, будто ей всё равно. Но я видел, что не всё равно. Люди редко говорят точные вещи случайно.
После упражнения Семён устроил короткую лекцию о реакции «бей или беги». Он рассказывал про сердце, дыхание, мышцы, туннельное внимание. Про то, что тело может готовиться к драке даже тогда, когда перед тобой не хищник, а коллега, сестра, начальник или человек с парковочным бланком.
Мне не нравилось, как хорошо это ложилось на мою историю. Я помнил тот вечер телом. Не мыслями, а именно телом. Как гудело в ушах. Как руки стали горячими. Как мир сузился до лица инспектора, бумаги в её руке и идиотского знака о запрете парковки после пяти. Я не думал: «Сейчас я совершу нападение». Я думал: «Ещё и это».
Ещё и это. Самая опасная фраза в голове.
Семён попросил нас закрыть глаза и вспомнить, где в теле начинается злость. Полина тут же открыла один глаз и посмотрела на меня, проверяя, буду ли я выполнять. Я специально закрыл оба.
Сначала было глупо. Сидишь в спортзале с закрытыми глазами, вокруг чужие люди дышат и скрипят стульями, а мужчина в футболке «Дыши» говорит мягким голосом: «Найдите первую точку напряжения». Хотелось встать и уйти.
Потом я нашёл.
Челюсть. Всегда челюсть. Сначала она. Потом горло. Потом плечи. Потом руки.
- Запомните, - говорил Семён. - Это ваш ранний сигнал. Не ждите поступка. Ловите тело раньше.
Ранний сигнал. Я представил светофор внутри себя. Зелёный: человек ещё шутит. Жёлтый: сжалась челюсть. Красный: летит бумажный штраф. Очень наглядно. Очень тупо. Очень полезно.
Когда мы открыли глаза, Полина смотрела в пол. Её лицо было другим. Не злым. Уставшим.
- Где? - тихо спросил я.
Она не сразу поняла.
- Что где?
- У вас где начинается?
Полина хотела отшутиться. Я видел, как фраза почти подошла к губам. Потом она почему-то передумала.
- В груди, - сказала она. - Как будто там кто-то сжимает кулак.
- Неприятно.
- Вы эксперт по очевидному?
- Да. У меня диплом.
Она фыркнула. Почти смех.
Семён дал домашнее задание: сделать что-то, что помогает выпускать напряжение без вреда себе и другим, и описать, что изменилось в теле. Список предложений прилагался. Прогулка, спорт, уборка, рисование, музыка, дыхание.
- Секс там есть? - спросил Денис.
Семён замялся.
- Если это безопасно, добровольно и не создаёт новых проблем, физическая близость может снижать напряжение.
- Значит, есть, - довольно сказал Денис.
Раиса Петровна подняла руку.
- А если партнёра нет?
- Тогда можно выбрать прогулку.
- Несправедливо, - сказала Раиса Петровна.