До взрыва. Практика управление гневом

Полина закрыла лицо ладонью. Я смотрел в папку и делал вид, что не смеюсь. Получалось плохо. Плечи всё равно дрожали.

Занятие закончилось легче, чем первое. Может, потому что мы уже знали, куда пришли. Может, потому что чужие странности начинают казаться почти родными, если видишь их два раза подряд. Это опасный эффект. Так люди привыкают к плохому кофе, шумным соседям и судебным группам по пятницам.

У выхода Полина задержалась, пытаясь вызвать такси. Экран её телефона мигнул и погас.

- Чёрт.

- Сел?

- Нет, он решил уйти от меня эмоционально.

- Телефон?

- Мужчины обычно уходят громче.

Я усмехнулся.

- Вас подвезти?

Она посмотрела на меня так, будто я предложил продать её почку.

- Нет.

- Я не серийный убийца.

- Именно так серийные убийцы и говорят.

- Могу показать багажник. Там только школьные тетради и пакет с кормом для соседской кошки.

- Соседской?

- Лидия Семёновна уехала к сестре. Кошка осталась со мной. Временно.

Полина прищурилась.

- У вас есть кошка на попечении?

- Не у меня. У соседки.

- Но корм у вас.

- Временно.

- Конечно.

Телефон в её руке снова не включился. Она выругалась тихо, но выразительно.

- Я могу вызвать вам такси со своего, - сказал я.

- Можете.

- Или довезти. Это быстрее.

- Вы очень настойчивый для человека, который утверждает, что не маньяк.

- Я учитель. Мы становимся настойчивыми, когда пятнадцатилетний человек третий раз за урок спрашивает, можно ли выйти.

Она посмотрела на дорогу. Потом на меня.

- Если вы попробуете читать мне лекцию в машине, я выйду на светофоре.

- Договорились.

- И музыку выбираю я.

- Это уже насилие.

- Хотите потренировать другое действие?

Я достал ключи.

- Садитесь.

Моя машина была не готова к пассажирам. На заднем сиденье лежали тетради, бутылка воды, спортивная сумка и тот самый корм. На переднем сиденье валялась книга про восстание декабристов, которую я обещал себе дочитать ещё зимой.

Полина села, огляделась и сказала:

- У вас машина выглядит как кабинет разведённого учителя.

- Я не разведён.

- Уже плюс.

- И это не кабинет.

- Минус.

Я завёл двигатель. Кондиционер зашумел, и мы оба на секунду замолчали от благодарности. Есть вещи, которые объединяют сильнее общих интересов. В жару это холодный воздух.

- Адрес? - спросил я.

Она назвала улицу. Ехать было минут пятнадцать.

Первые две минуты мы молчали. Потом Полина подключила телефон к зарядке и, как обещала, выбрала музыку. Из динамиков полилась песня, в которой женщина с хриплым голосом пела так, будто только что разбила чью-то машину и не пожалела.

- Подходит, - сказал я.

- Не комментируйте.

- Вы сами включили это в моей машине.

- Я включила музыку, не запрос на рецензию.

Я кивнул и замолчал. На третьем светофоре она сама заговорила.

- Вы правда учитель истории?

- Правда.

- И как? Дети ещё верят, что история чему-то учит?

- Дети обычно верят, что история нужна, чтобы испортить им средний балл.

- Разумно.

- Иногда кто-то втягивается.

- Вы любите работу?

Вопрос был простой, но ответ застрял.

- Да, - сказал я. - Хотя в последнее время она любит меня меньше.

Полина повернула голову.

- Из-за той истории?

Я смотрел на дорогу.

- Отчасти. Ещё сокращения.

- Могут уволить?

- Могут.

Она не сказала «сочувствую». Не сказала «всё будет хорошо». Спасибо ей за это.

- Поэтому вы так боитесь отчёта Семёна, - сказала она.

- Я не боюсь.

- Конечно.

- Я учитываю последствия.

- Вы боитесь с канцеляритом.

Я хотел возразить, но потом рассмеялся.

- Возможно.

Она отвернулась к окну. В отражении я видел её профиль. Острый нос, ресницы, рот уже без привычной усмешки.

- Я тоже боюсь, - сказала она через минуту.

Я не стал спрашивать сразу. На этот раз хватило ума.

- Работы? - всё-таки сказал я позже.

- И работы. И матери. И сестры. И что всё, что я копила, уйдёт на адвоката и штрафы.

- Из-за чего вы здесь?

Она медленно вдохнула.

- Не сегодня.

- Хорошо.

- Вы удивительно быстро сдались.

- Тренирую другое действие.

Полина посмотрела на меня и впервые за весь вечер улыбнулась без оружия.

- Семён бы гордился.

- Не говорите ему. Он распечатает сертификат.

Мы подъехали к её дому. Старый кирпичный дом с маленьким магазином на первом этаже. У подъезда сидел рыжий кот и смотрел на машину так, будто принимал отчёт.

- Ваш? - спросил я.

- Ничей. Он просто осуждает жильцов.

- Понимаю его.

Полина отстегнула ремень, но не вышла сразу.

- Спасибо за подвоз.

- Пожалуйста.

- Это не значит, что мы друзья.

- Конечно нет.

- И не значит, что вы меньше раздражаете.

- Я бы волновался, если бы значило.

Она взялась за ручку двери, потом обернулась.

- Артём.

- Да?

- Когда будете писать дневник, не забудьте: «Полина включила ужасную музыку, но я выдержал».

- Я напишу: «Полина признала, что боится, и сразу испугалась, что сказала лишнее».

Её лицо застыло.

Вот оно. Красный свет.

Я понял это сразу. Челюсть, грудь, плечи. Не мои. Её. Я увидел, как она закрылась, как рука сильнее сжала ремешок сумки.

- Не надо меня читать, - сказала она тихо.

Я мог ответить защитой. Мог сказать, что она сама весь вечер читает меня, как школьную доску. Мог уколоть. Очень хотелось.

Вместо этого я выдохнул.

- Извините.

Она моргнула. Не ожидала.

- Ладно.

- Правда. Это было лишнее.

Несколько секунд она молчала.

- Спокойной ночи, профессор.

- Спокойной ночи.

Она вышла, захлопнула дверь и пошла к подъезду. Рыжий кот проводил её взглядом, потом посмотрел на меня. Осуждающе, как и было обещано.

Я сидел ещё минуту с работающим двигателем. Потом достал телефон и открыл дневник.

«Пятница. 21:34. Раздражение: Полина сказала, что я боюсь с канцеляритом. Тело: челюсть, но слабее. Мысль: она права. Действие: рассмеялся».

Ниже добавил:

«Пятница. 21:49. Ошибка: попытался прочитать её вслух. Тело: стыд. Мысль: хотел быть умнее. Действие: извинился».

Я посмотрел на слово «извинился» и даже не поморщился. Странно.

Дома меня встретила кошка Лидии Семёновны. Её звали Агата, и она ненавидела меня с той спокойной уверенностью, которую могут позволить себе только коты и налоговые инспекторы. Она сидела посреди прихожей и смотрела, как я снимаю обувь.

- Не начинай, - сказал я.

Агата моргнула.

На кухне я насыпал ей корм, себе сделал чай и сел за стол с ученическими работами. Сочинение про войны всё ещё лежало сверху. Я открыл первую страницу. Ученик написал: «Люди начинают войны, потому что не умеют останавливаться, когда уже понятно, что будет плохо».

Я перечитал фразу два раза.

Поставил на полях: «Хорошая мысль. Развернуть».

Потом подумал, что это, возможно, стоило бы написать и себе.

В субботу утром позвонила Лидия Семёновна.

- Артёмчик, как Агата?

- Жива. Осуждает.

- Значит, всё хорошо. Ты ей под подбородком почеши, она любит.

- Она вчера пыталась меня ударить.

- Это она играет.

- У вас опасные представления об игре.

Лидия Семёновна засмеялась и попросила ещё проверить цветы. Я сказал, что проверю. И только после звонка понял, что не раздражён. Устал, да. Не хотел, да. Но не раздражён. Записывать такое было неловко, но я записал.

«Суббота. 10:07. Лидия Семёновна попросила про цветы. Тело: нормально. Мысль: можно сделать сразу и забыть. Действие: сделал».

Потом, чтобы не превратиться окончательно в примерного ученика Семёна, я добавил: «Всё равно кран у неё проклятый».

Днём Матвей вытащил меня на пробежку. Вернее, он называл это пробежкой, а я называл это медленным перемещением двух взрослых мужчин, один из которых слишком много говорит о коленях.

- Как твоя группа злости? - спросил он, когда мы остановились у парка.

- Управления гневом.

- Я так и сказал.

- Нормально.

- О, уже нормально. На прошлой неделе было «государственная шутка». Прогресс.

Я наклонился, упёр руки в колени.

- Там есть люди.

- Неожиданно для группы.

- Я имею в виду... нормальные.

Матвей оживился.

- Женщина?

- Что?

- Когда мужчина говорит «там есть люди» таким голосом, он имеет в виду одну женщину, которая его бесит.

- Ты слишком много преподаёшь геометрию. Везде ищешь закономерности.

- И нахожу. Как зовут?

- Полина.

Матвей улыбнулся так широко, что мне захотелось толкнуть его в куст.

- Полина из группы гнева. Звучит как название песни.

- Она меня раздражает.

- Конечно.

- Правда раздражает.

- Ещё лучше.

- У неё тяжёлый характер.

- У тебя тоже не подарочный набор.

Я выпрямился.

- Ты на чьей стороне?

- На стороне будущего весёлого рассказа.

Мы пошли дальше. Матвей болтал про дочь, про жену, про то, как его тёща решила, что ребёнку надо срочно учить английский с носителем, хотя ребёнок пока говорит «кака» увереннее, чем «мама». Я слушал и думал, как странно: ещё неделю назад я не рассказал бы ему даже про группу. Сейчас он уже знал про Полину. Не всё, но достаточно, чтобы потом издеваться годами.

Вечером Лена снова появилась в голове. Не сообщением, не звонком. Просто воспоминанием. Мы с ней на кухне прошлой осенью, она в моей старой футболке, режет клубнику и говорит, что хочет когда-нибудь дом с большим окном. Я тогда думал: будет. Конечно, будет. Мне тридцать два, я работаю, коплю, всё идёт туда, куда надо.

Самое больное в предательстве не сама сцена. Сцена ужасна, но она хотя бы ясная. Больнее то, что после неё приходится пересматривать все хорошие воспоминания. Каждое. Думаешь: а здесь уже было? А тогда она уже врала? А я уже выглядел дураком?

Я открыл дневник. Хотел записать злость на Лену, но записал другое.

«Суббота. 22:18. Тоска. Тело: тяжесть в груди. Мысль: я скучаю не по ней, а по человеку, которым был рядом с ней до того дня».

Посмотрел на фразу и чуть не удалил. Слишком голая. Слишком честная. Потом оставил. Телефон не осуждает. В отличие от Агаты.

В воскресенье я решил выполнить домашнее задание заранее. Список Семёна лежал на столе. Прогулка, спорт, уборка, рисование, музыка, дыхание. Секс, по версии Дениса, тоже где-то между строк, но этот вариант требовал второго участника и меньше внутреннего бардака.

Я выбрал уборку.

Не романтично, зато полезно. Начал с кухни, потом ванная, потом шкаф. И вот там меня накрыло. На верхней полке лежал шарф Лены. Серый, мягкий, с запахом её духов, хотя прошёл месяц. Я стоял с этим шарфом в руках и чувствовал, как злость поднимается быстрее, чем тоска. Злость удобнее. Её можно направить: в мусор, в стену, в сообщение, в голос.

Я хотел выбросить шарф. Даже подошёл к пакету.

Потом остановился.

Не потому что жалко. Потому что понял: если я сейчас швырну его в мусор с таким чувством, это будет не уборка. Это будет продолжение разговора с Леной, только без Лены.

Я положил шарф в отдельный пакет. Не нежно. Просто положил. Завязал. Убрал к двери, чтобы потом отдать через Матвея или курьера. Может, выброшу позже. Но не в эту секунду.

Записал: «Воскресенье. 13:02. Триггер: шарф. Первая мысль: она всё испачкала. Чувство: злость, тоска. Тело: руки, горло. Привычное действие: выбросить с размахом. Другое действие: убрать в пакет».

Семён мог бы гордиться второй раз за неделю. Это уже становилось опасно.

К вечеру квартира выглядела лучше. Не новой, не свободной от прошлого, но хотя бы моей. Агата проверила каждую комнату, залезла в пустую коробку и уснула там, как инспектор, который завершил проверку.

Я сел на пол рядом и впервые за долгое время почувствовал не счастье, нет. Спокойствие. Короткое, осторожное, как птица на подоконнике. Если пошевелиться резко, улетит.

Телефон завибрировал.

Сообщение с незнакомого номера.

«Это Полина. Вы вчера не забыли записать, что моя музыка была отличной, а вы просто зануда?»

Я смотрел на экран и улыбался, как идиот.

Потом написал: «Записал честно: музыка пережила поездку хуже нас обоих».

Ответ пришёл почти сразу.

«Слабый удар. Тренируйтесь».

Я набрал: «У меня двенадцать недель».

Она прислала: «Одиннадцать. Не расслабляйтесь».

Я положил телефон на пол и посмотрел на Агату.

- Не смотри так. Это просто человек из группы.

Агата открыла один глаз. В её взгляде было всё, что я сам себе не хотел говорить.

В понедельник утром я пришёл в школу раньше обычного. Коридоры ещё были пустыми, пахло влажной тряпкой и мелом. В учительской сидела только Тамара Ивановна, преподаватель литературы, женщина с вечной брошью на воротнике и способностью знать всё раньше официальных объявлений.

- Артём Викторович, - сказала она, - директор вас искала.

- Уже?

- Не волнуйтесь так явно. Морщины пойдут.

Я поставил сумку на стул.

- Есть новости?

Она сняла очки.

- Будет комиссия. По сокращениям. И ещё родители девятого «Б» собирают какое-то письмо. В вашу защиту, кажется.

- В мою?

- Не удивляйтесь. Дети вас любят. Родители терпят. Для школы это почти победа.

Я не знал, что ответить. В груди что-то дрогнуло. Не злость. Не страх. Что-то другое, к чему я был меньше готов.

- Спасибо, - сказал я.

- Мне не за что. Лучше проверьте контрольные. И перестаньте ходить с лицом декабриста перед ссылкой.

В кабинете я сел за стол и достал дневник. Записал: «Понедельник. 08:14. Новость: родители пишут в защиту. Тело: тепло в груди, неловкость. Мысль: может, не всё потеряно. Действие: захотелось спрятаться».

Странно, но хорошие новости тоже могут пугать. Они требуют поверить, что всё не обязательно рухнет. А это рискованно. Когда ждёшь плохого, хотя бы чувствуешь себя подготовленным.

На большой перемене ко мне подошёл Никита из одиннадцатого. Высокий, сутулый, вечный спорщик. Из тех учеников, которые начинают фразу словами «а если логически», а потом десять минут проверяют твоё терпение.

- Артём Викторович, это правда, что вас могут убрать?

Я отложил ручку.

- Кто сказал?

- Все говорят.

Все. Великий источник школьной информации.

- Пока ничего не решено.

- Если что, мы можем написать. Ну, типа, что вы нормальный.

- Спасибо за такую высокую оценку.

Он смутился.

- Я не это имел в виду. Вы объясняете нормально. И не орёте.

Я чуть не рассмеялся. Вот оно, главное педагогическое достижение: не орёте.

- Ценю.

Никита потоптался у стола.

- Просто у нас до вас была историчка, она кидалась мелом.

- Я стараюсь развиваться в других направлениях.

Он ушёл, а я ещё минуту сидел и думал о том, что люди часто запоминают не наши умные слова, а то, как рядом с нами было их телу. Спокойно или опасно. Можно дышать или надо защищаться. В этом смысле Семён со своей футболкой был, возможно, ближе к делу, чем хотелось признавать.

В среду Полина снова написала. Фото кружки кофе и подпись: «Триггер: клиентка сказала, что дома сама выдавила прыщ иголкой. Тело: умерла внутри. Действие: не закопала её в кабинете».

Я ответил: «Отличное другое действие».

Она: «Семён бы плакал от гордости».

Я: «И распечатал сертификат».

Она прислала смеющийся смайлик. Обычный, жёлтый, глупый. Почему-то я смотрел на него дольше, чем нужно.

К пятнице я уже ждал занятия. Это раздражало отдельно. Нельзя ждать судебный курс. Это неправильно. Это как ждать визита к стоматологу, потому что там смешная администраторша.

Перед выходом я долго выбирал рубашку. Потом понял, что выбираю не для Семёна и не для отчёта. Разозлился на себя и надел первую попавшуюся. Синюю. Она оказалась мятой. Я погладил. Потом разозлился, что всё-таки погладил.

В дневник это не записал. Есть пределы честности.

На третьем занятии Семён объявил, что мы будем разыгрывать ситуации.

Полина, сидевшая напротив, закрыла глаза.

- Нет.

- Да, - радостно сказал Семён.

- Я передумала исправляться.

- Это не исправление. Это практика.

- Ещё хуже.

Нас снова поставили в пару. На этот раз сценарий был «ваш коллега взял ваш обед из холодильника». Полина получила роль человека, который обед взял. Я должен был реагировать.

- Как жизненно, - сказала она. - Вы, наверное, из тех, кто подписывает контейнеры полным именем.

- А вы из тех, кто ест чужое и говорит, что не заметил.

- Я бы заметила. Просто мне было бы всё равно.

Мы вышли в центр круга. Взрослые люди смотрели на нас с тем облегчением, с каким смотрят на чужой экзамен.

- Начинайте, - сказал Семён.

Я сделал вид, что открываю холодильник.

- Где мой обед?

Полина сидела на стуле, изображая офисную кухню и полное моральное разложение.

- Какой обед?

- Контейнер с гречкой и курицей.

- А. Это была гречка?

- Была.

- Сочувствую.

В круге кто-то прыснул.

- На контейнере было моё имя.

- Плохо написано. Я решила, это название блюда.

Я шагнул ближе. По сценарию я должен был показать неправильную реакцию, а потом правильную. Но Полина смотрела так довольно, что неправильная пошла сама.

- Вы всегда такая наглая?

- Только когда голодная.

- Может, стоит приносить свою еду?

- Может, стоит готовить хуже, чтобы её не крали?

Я почувствовал, как улыбаюсь. Не от злости. От удовольствия. И это было куда опаснее.

- Полина, - вмешался Семён, - отлично провоцируете. Артём, что сейчас происходит в теле?

Я повернул к нему голову.

- Челюсть не сжалась.

- Что чувствуете?

Я посмотрел на Полину. Она подняла брови, ожидая ответа.

- Веселье, - сказал я честно.

Семён просиял так, будто я только что защитил диссертацию по эмоциональной зрелости.

- Прекрасно. Иногда, когда мы замечаем игру, реакция меняется.

Полина наклонилась ко мне и тихо сказала:

- Скучно. Я старалась.

- У вас было несколько сильных попыток.

- Несколько?

- Не зазнавайтесь.

Она улыбнулась. Я видел это близко. Слишком близко. И впервые за всё время подумал не о том, как она раздражает, а о том, что у неё красивая улыбка, когда она забывает защищаться.

Мы вернулись на места. Остаток занятия прошёл в шуме. Люди разыгрывали соседей, начальников, родственников, украденные парковочные места, громкую музыку, разбитые телефоны. Раиса Петровна играла так убедительно, что Денис потом сказал, что боится её больше суда.

К концу вечера я устал, но не был выжат. Странное чувство. Как после нормальной работы, а не наказания.

У выхода Полина сама подошла ко мне.

- Подвезёте?

- Телефон опять умер?

- Нет.

- Тогда почему?

Она посмотрела в сторону, потом обратно.

- Тренирую другое действие. Прошу прямо.

Я кивнул.

- Садитесь.

В машине она снова выбрала музыку. На этот раз чуть тише. Мы ехали по вечернему городу, и фонари ложились полосами на лобовое стекло. Полина молчала почти всю дорогу. Перед её домом сказала:

- Я здесь из-за сестры.

Я не сразу понял, что она продолжает разговор недельной давности.

- Что случилось?

- Не сегодня целиком.

- Хорошо.

Она провела пальцем по ремешку сумки.

- Мы копили вместе. На помещение. Я хотела свой кабинет. Маленький, но мой. Она должна была внести свою часть и оформить документы. Вместо этого деньги ушли. Куда, она не объясняет. Потом я узнала, что она подписала кое-что от моего имени. Я устроила сцену. Очень громкую. С разбитой витриной.

Она говорила ровно, но кулак в груди, о котором она рассказывала, кажется, снова был там.

- Поэтому суд.

- Поэтому суд.

Я молчал. Слова «сочувствую» опять казались недостаточными.

- И теперь все думают, что я просто психанула, - сказала она. - А я не просто психанула. Я долго держалась. Очень долго. Потом увидела её в кафе. Она смеялась. Как будто ничего не случилось. И меня будто выключили.

Я вспомнил Лену у кабинета. Как будто выключили. Да.

- Понимаю, - сказал я.

Она резко посмотрела.

- Не надо.

- Я правда понимаю.

- У вас тоже?

Я кивнул.

- Бывшая. Другой мужчина. Потом штраф. Потом бумага в глаз инспектору.

Полина молчала. Впервые за всё время без колкости, без смешка, без попытки закрыть неловкость.

- Бумага в глаз, конечно, финал сильный, - сказала она наконец.

Я рассмеялся. Она тоже. Тихо. Не потому что история смешная. Потому что иногда, если не засмеяться, придётся сидеть рядом с чужой болью слишком прямо.

- Спасибо, что рассказали, - сказал я.

- Не привыкайте.

- Даже не думал.

Она вышла из машины, но на этот раз не сразу закрыла дверь.

- Артём.

- Да?

- Вы всё ещё раздражаете. Но уже не так бесполезно.

- Это лучшее, что мне говорили за неделю.

- У вас грустная неделя.

- Есть такое.

Она закрыла дверь и ушла к подъезду. Рыжий кот снова сидел на месте и смотрел на меня, как судья без мантии.

Я открыл дневник.

«Пятница. 22:03. Полина рассказала про сестру. Тело: тяжесть в груди. Мысль: мы оба злимся не на то, что все видят. Действие: не стал умничать».

Потом добавил:

«Это, кажется, было правильное действие».

Дома Агата встретила меня у двери. На этот раз не ударила. Даже позволила почесать себя под подбородком. Я сделал это осторожно, ожидая подвоха.

- Видишь, - сказал я ей, - мы все можем меняться.

Агата тут же цапнула меня за палец.

Ну да. Не все и не сразу.

Я вымыл царапину, налил чай и сел проверять тетради. За окном шумели машины, телефон молчал, квартира была всё ещё пустой, но уже не такой враждебной. На столе лежала папка группы, рядом дневник, сверху ручка.

Я подумал о том, что слабые места есть у всех. Просто одни прикрывают их шутками, другие рубашками, третьи чужими ошибками, четвёртые татуировками на шее. Я прикрывал свои спокойным голосом. Полина прикрывала свои ядом. Смешно, что суд отправил нас учиться не злиться, а мы для начала учились хотя бы замечать, куда больно нажимают.

Это не делало нас лучше.

Но делало немного честнее.

И, как ни обидно признавать, для второй недели этого оказалось достаточно.