До взрыва. Практика управление гневом

По заданию один должен был играть нарушителя, второй отвечал тремя способами: привычным, пассивным и ясным. Полина решила, что первым буду я. Она сделала голос мягким, почти сладким, и сказала: «Артём, нам надо поговорить». От этого голоса меня передёрнуло. Он не был похож на Ленин, но в нём было знакомое право на моё время. Я ответил слишком хорошо: «Я не готов». Полина подняла бровь. «Это уже ясный вариант. Нам нужен привычный». Пришлось доставать из себя то, что я обычно прячу за ровным лицом.

Она повторила фразу. Я сказал холодно, почти с удовольствием: «Конечно. Ты же всегда приезжаешь, когда тебе удобно». Она продолжила: «Я пытаюсь всё исправить». И тут из меня вылетело: «Поздно. Надо было слушать меня до того, как ты решила разнообразить личную жизнь в рабочее время». Слова были для Лены, но достались Полине, спортзалу, Семёну и всем этим стульям. Внутри стало жарко. Руки сжались. Я понял, почему привычный вариант называют привычным: он не просит разрешения. Он уже стоит на пороге, обутый, злой и готовый идти.

Полина перестала играть. «Вот. Это привычный». Я кивнул. Она спросила про тело, и я впервые за вечер ответил честно: руки, горло, жар. Потом спросила про мысль. Я хотел сказать что-то приличное, но устал притворяться. «Если я не ударю первым, меня заставят пожалеть её». Полина записала это без комментария. Странно, как иногда чужое молчание может быть аккуратнее любых слов. Она не стала меня спасать, учить или жалеть. Просто дала фразе лечь на бумагу.

Пассивный вариант оказался хуже. Я соглашался на разговор, говорил «ладно», заранее сдавал место, а внутри поднималась злость уже не на Лену, а на себя. Привычный удар хотя бы даёт ощущение силы. Пассивность оставляет привкус мокрой бумаги. Как будто сам себе подписал разрешение на вторжение. Полина записала: «проглотил и потом будет мстить тоном». Я попросил без художественного редактирования. Она сказала нет. На этот раз я не спорил, потому что формулировка была мерзкая, но точная.

Ясный вариант прозвучал непривычно. «Я слышу, что тебе важно поговорить. Я не готов. Если захочу, сам напишу. Сейчас ты уходишь». Полина молчала. Я спросил, плохо ли. Она сказала: «Нет. Непривычно. Для вас». Я хотел возразить, но не стал. Она была права. Говорить без удара и без уступки оказалось странно. Просто поставить точку. Не объяснять полчаса, не доказывать, не превращать свою границу в судебное заседание. В этом было что-то мерзко здоровое. Мы оба так и сказали почти одновременно, и Семён, если бы слышал, наверняка бы распечатал сертификат.

Потом пришла её очередь. Я сыграл сестру и почувствовал себя человеком, который берёт чужие ключи грязными руками. «Поля, я взяла деньги, потому что так было нужно». Она сразу напряглась. «Это были мои деньги». Я сказал: «Наши. Мы же семья». Она резко усмехнулась: «Вот это оставьте. Прямо её интонация». Я продолжил, хотя хотелось остановиться. «Я думала, ты поймёшь. Ты всегда была такой резкой, с тобой невозможно говорить. Я хотела как лучше». Полина смотрела на меня, но будто видела не меня.

Когда я сказал, что она опять всё портит своим характером, она наклонилась вперёд и почти прошипела: «Ещё раз скажешь про мой характер, я засуну тебе эту карточку в горло». Семён, который проходил мимо, остановился. Полина закрыла глаза: «Привычный вариант». Я тихо сказал, что он убедительный. Она велела мне заткнуться. Я спросил, часть ли это варианта. Она вдруг рассмеялась, нервно, коротко, с рукой на груди. Это был смех человека, который успел увидеть себя со стороны и не обрадовался знакомству.

Семён спросил, что произошло в теле. Полина ответила не сразу: грудь, горло, руки. Потом мысль: «Если я не стану страшной, меня снова обманут». Эта фраза повисла между нами. Денис за соседним столом перестал говорить. Инга посмотрела в сторону окна. Даже Раиса Петровна не нашла ничего про зонт. Семён сказал, что это важное наблюдение. Полина попросила не делать из этого момент. Он отошёл. За это я впервые почти уважал его. Не всякое важное надо хватать руками и показывать группе.

Пассивный вариант у Полины был хуже привычного. Она сказала: «ладно, потом разберёмся» таким тихим голосом, что мне захотелось немедленно прекратить упражнение. Злость хотя бы защищала её. Пассивность делала моложе, почти девочкой, которую снова уговорили уступить. Она сама сказала, что ненавидит этот вариант больше. Потому что он похож на то, что было до витрины. До суда. До момента, когда все увидели только звон стекла. До этого было много «ладно», «потом», «она же сестра», «не хочу скандала». Последняя капля никогда не выглядит как вся вода.

Ясный вариант она произнесла после длинной паузы: «Ты взяла мои деньги и подписала бумаги без моего согласия. Это не помощь семье. Это обман. Я не буду обсуждать это на твоих условиях. Дальше юрист». Голос чуть дрожал, но фраза стояла крепко. Я сказал: хорошо. Она подозрительно посмотрела: «И всё?» Я сказал: и всё. «Вы не будете добавлять умную гадость?» Очень хотел, но тренировался. Она выдохнула и сказала, что ненавидит, когда эта фигня работает. Я ответил, что тоже.

Семён попросил добровольцев показать упражнение группе. Полина подняла палец ещё до вопроса: «Нет». Он сказал, что ещё не спросил. Она ответила: «А я заранее поставила границу». Пришлось показывать Денису и Раисе Петровне. Сценарий был про соседа, который громко слушает музыку ночью. Раиса Петровна играла соседку так яростно, что Денис в какой-то момент забыл текст и сказал: «Раиса Петровна, я правда выключу». В зале стало легче. Смех был уже не такой злой, как в первую неделю. Мы всё ещё были людьми, которых сюда прислали не от хорошей жизни, но перестали делать вид, что каждый сидит отдельно в своей клетке.

После ролевых упражнений Семён говорил, что граница без последствия часто превращается в просьбу, которую можно игнорировать. Если говоришь «не приходи без предупреждения», но каждый раз открываешь дверь и разговариваешь два часа, человек учится не словам, а последствиям. Если говоришь «не разговаривай со мной так», но остаёшься и продолжаешь спор, человек видит, что можно. Инга спросила, что делать, если уйти нельзя, например это начальник. Семён ответил, что граница не всегда громкая. Иногда она процедурная. Полина прошептала, что «процедурная граница» звучит как мой мокрый сон. Я почти подавился кофе.

В конце занятия домашнее задание было простым и от этого неприятным: до следующей пятницы поставить маленькую границу в обычной жизни и записать, что случилось. Маленькую. Не увольняться, не разводиться, не выбрасывать родственников из окна. Просто сказать нет там, где обычно говоришь да, или попросить не делать то, что раздражает. Семён отдельно посмотрел на Дениса. Денис сказал, что понял и дрель не трогает. Раиса Петровна добавила: «И зонт». Никто не стал спорить.

После занятия дождь всё ещё шёл. Полина стояла под козырьком и смотрела в телефон. Я предложил подвезти. Она сказала, что уже вызвала такси. Я спросил: граница? Она подняла глаза: «Самодовольство вам не идёт». Значит, да. Машина подъехала через минуту. Она села, потом опустила окно и сказала: «Маленькая граница: не пишите мне сегодня про домашку». Я сказал хорошо. Она поморщилась: «Не отвечайте таким тоном, будто ставите зачёт». Я сказал: понял. Она кивнула. «Вот это нормально». Машина уехала.

Первой мыслью было написать ей через час что-нибудь про границы. Второй было, что это ровно то, чего она попросила не делать. Третьей было, что Семён уже сидит у меня в голове с папкой и смайликом. Я не написал. В дневнике появилась запись: «Полина попросила не писать. Тело: зуд в пальцах, желание пошутить. Мысль: если не отвечу, разговор оборвётся. Действие: не написал». Потом добавил: «Неприятно. Выжил». Иногда взрослость выглядит настолько жалко, что её лучше никому не показывать.

Дома Агата встретила меня не у двери, а на кухонном столе. Там же стояла тарелка, которую я утром забыл убрать. Тарелка была пуста. Агата была довольна. Граница, связанная с кухонным столом, очевидно, провалилась. Я сказал: «Слезай». Она посмотрела. Я подошёл, взял её под передние лапы и поставил на пол. Она возмущённо мяукнула и тут же попыталась запрыгнуть обратно. «Нет». На третий раз она села у ножки стола и стала смотреть на меня с таким презрением, что будь у неё телефон, она бы уже написала жалобу Лидии Семёновне. Позорный, но официальный материал для домашки.

Суббота началась с матери. Её звонки всегда приходили не по одному вопросу, а цепочкой: когда приедешь, как работа, почему голос усталый, что с Леной, ты ешь нормально, у тебя точно всё хорошо. Раньше я выбирал два варианта. Либо врал бодро, либо раздражался. Оба работали плохо. В этот раз я сказал: «Мам, я не готов сейчас обсуждать всё подробно». Пауза стала плотной. Она спросила, из-за Лены ли это. Челюсть сжалась. Я сказал: «Я не хочу говорить о Лене сегодня». Она ответила не сразу, потом спросила хотя бы, ем ли я нормальную еду. Вот это была любовь в её родном виде.

После звонка я записал: «Граница: сказал маме, что не готов обсуждать Лену. Тело: челюсть, потом легче. Мысль: она обидится. Последствие: не обиделась или скрыла. Действие: выдержал паузу». Выдержать паузу оказалось труднее всего. В паузе всегда кажется, что надо срочно что-то спасать: отношения, настроение, чужое впечатление о тебе. Иногда пауза просто пауза. Кто бы мог подумать.

После обеда я поехал к Лидии Семёновне полить цветы. Она оставила ключи, список дел и пять записок на холодильнике. «Не забудь фикус». «Не переливай герань». «Проверь окно». «Если придёт Валера из третьей квартиры, не открывай». Последняя была подчёркнута два раза. Я проверил окно, полил фикус, не перелил герань и уже собирался уходить, когда в дверь позвонили. На пороге стоял Валера из третьей квартиры. Мужчина лет пятидесяти, вечная майка, запах табака и уверенность человека, которому все вокруг должны по мелочи.

Валера сказал, что Лидия обещала ему стремянку. Я ответил, что она просила никого не впускать. Он сказал, что на минуту. Я сказал нет. Он даже не сразу понял. Слово «нет» часто звучит для людей как начало торга. Он попытался ещё раз: «Мы же соседи». Жёлтый свет. Челюсть. Плечи. Я повторил, что не впущу. Он скривился и сказал что-то про молодёжь и бумажки. Обычно на такое я отвечал бы так, чтобы человек понял, что зря полез. Сейчас держал дверь и сказал: «Всего доброго». Потом закрыл.

За дверью Валера буркнул. Я стоял в прихожей чужой квартиры и чувствовал, как сердце стучит быстрее нужного. Маленькая граница, второй уровень. С человеком, который, возможно, теперь будет курить под моим окном из мести. Когда я вышел из подъезда, дождь уже закончился. На асфальте стояли лужи. Я шёл домой и думал, что границы часто выглядят не как сила, а как неприятное послевкусие. Ты сказал нет, всё сделал правильно, а внутри всё равно шевелится: может, надо было мягче, может, я грубый, может, теперь будут проблемы. Сила не всегда чувствуется как сила. Иногда она чувствуется как дрожь после.

Вечером Полина написала сама: «Ну что, профессор. Справились без моих отчётов?» Я ответил, что почти, поставил границу кошке и соседу, кошка опаснее. Она написала: «Кошки не признают границ. Они признают слабость». Я сказал, что тогда обречён. Она согласилась слишком быстро. Я хотел спросить, какую границу поставила она, но сдержался. Через минуту она сама написала, что сказала матери: не придёт на семейный обед, если там будет сестра. Мать назвала её жестокой.

Я долго смотрел на слово «жестокая». Вот обратная сторона границ. Ты говоришь простую вещь, а тебя называют холодным, неблагодарным, сложным. Люди не всегда злятся на твой отказ. Иногда они злятся на потерю прежнего удобства. Я спросил, выдержала ли она. Ответ: пока да, но хочется позвонить и сказать, что подумает. Я написал, что она не обязана отвечать сразу. Она сказала, что я звучу как Семён, потом добавила: «Но спасибо». Без шутки на конец. Без защиты. Просто спасибо. Я положил телефон и почему-то почувствовал гордость. Не за себя. За неё.

В понедельник на работе меня ждал родительский чат, распечатанный завучем. Родители действительно писали письмо. Нормальное, без истерики. Просили оставить меня, потому что дети стали лучше понимать предмет и перестали бояться отвечать у доски. На третьем листе была фраза от матери Никиты: «Мой сын впервые сам рассказал дома о теме урока». Я сидел над этой фразой, пока не прозвенел звонок. Опять не злость. С этим чувством было сложнее. Хорошие новости иногда пугают, потому что требуют поверить, что всё не обязательно рухнет.

На уроке девятый «Б» обсуждал причины революций. Я услышал себя со стороны: «Люди редко взрываются из-за одного события. Обычно есть долгий список того, что копилось до него». Никита поднял руку и спросил, как с последним пирожком в столовой, когда тебя весь день грузили. Я сказал, что пример грубый, но направление верное. Он спросил: «Значит, пирожок не причина, а триггер?» Класс замолчал. Я тоже. Семён добрался даже до девятого «Б». Мир катился в странную сторону.

В среду Лена пришла в школу. Я увидел её после шестого урока у окна рядом с кабинетом завуча. Светлый плащ, собранные волосы, красивая и чужая. Сердце ушло куда-то вниз. Она сказала, что я не отвечаю. Я сказал: не здесь. Она спросила, где. Я сказал: нигде, я не хочу разговаривать. Она посмотрела с обидой: «Ты ведёшь себя жестоко». Вот опять это слово. Как у матери Полины. Жестоко. Сколько людей используют его, когда ты перестаёшь быть удобным.

Челюсть, горло, руки. Я сказал: «Нет. Я веду себя отдельно от тебя». Она не поняла. Тогда я сказал проще: «Я не готов говорить. Не приходи ко мне на работу. Если тебе нужно передать вещи, напиши Матвею. Я сам тебе не отвечу». Она спросила, правда ли я хочу закончить всё вот так. В коридоре пахло мокрыми куртками и мелом. За стеной кто-то смеялся. Где-то хлопнула дверь. Я ответил: «Всё уже закончилось». Она заплакала, и вот тут стало трудно. Не из-за любви даже. Из-за привычки. Когда человек, которого долго утешал, плачет перед тобой, тело само хочет подойти, обнять, забрать вину себе, лишь бы это прекратилось. Я не подошёл.

В кабинете я закрыл дверь и сел за стол. Запись заняла пять минут: «Граница: сказал Лене не приходить на работу. Тело: челюсть, горло, руки. Мысль: я жестокий. Другая мысль: нет, я имею право не разговаривать. Действие: не утешал. Последствие: тяжело, но ясно». Потом написал Полине: «Поставил большую границу. Не маленькую». Она спросила, жив ли я. Я ответил да. Она написала: «Тогда зачёт». Потом ещё: «Горжусь. Но не расслабляйтесь, Артемий». Бывает, человек пишет одно слово, и оно сбивает с ног сильнее длинного разговора.

К пятнице я пришёл в районный центр с двумя выполненными домашними заданиями и ощущением, что неделя была длиннее обычной. Полина уже сидела в зале. На этот раз она заняла два стула: на одном сидела сама, на втором лежала её сумка. Когда увидела меня, молча убрала сумку. Я спросил, что это. Она сказала: «Не делайте вид, будто вам не приятно». Я ничего не сказал. Она добавила: «Вы сказали лицом». Возможно, лицо действительно предало меня раньше, чем я успел его остановить.

Она рассказала, что на семейный обед не пошла. Мать написала три сообщения. В последнем сказала, что ей больно. Полина ответила: «Мне тоже». Хороший ответ. Короткий и без места, где можно спрятаться. Я рассказал, что Лена приходила в школу, и я выдержал слёзы. Полина ничего не сказала. Просто слегка коснулась плечом моего плеча. Случайно, конечно. У нас всё было случайно, если верить официальной версии.

Семён вошёл и написал на доске: «ОТВЕТСТВЕННОСТЬ». Денис застонал, что только начал жить. Раиса Петровна поправила жемчуг и сказала, что после границ это логично: сначала говоришь нет, потом отвечаешь за последствия. Семён посмотрел на неё с восхищением и спросил, готова ли она вести занятие. Она ответила, что нет, у неё зонт. Группа засмеялась. И в этом смехе было что-то новое. Не счастье. Не исправление. Просто люди, которые начали узнавать свои слабые места и ещё не сбежали.

Семён попросил поделиться домашним заданием. Я рассказал про мать, Валеру и кошку. Про Лену не стал. Не потому что стыдно. Потому что не всё обязано становиться общим материалом. Это тоже граница. Полина рассказала про семейный обед без подробностей. Сказала, что самым трудным было не доказывать, что она не жестокая. Семён не стал дополнять. Хорошо. Денис рассказал, что не дал брату дрель и потом сорок минут слушал, какой он жадный. Инга сказала начальнице, что не готова задерживаться третий вечер подряд без оплаты. Раиса Петровна положила записку соседу на самокат: «Ещё раз, и зонт вспомнит молодость». Семён долго пытался объяснить, что угроза не совсем граница, но спорить с ней никто не рискнул.

Когда занятие закончилось, дождя уже не было. Мы с Полиной вышли вместе. Она не торопилась к такси. «Кофе?» спросила она. Я уточнил, сейчас ли. Она сказала: «Нет, в следующей жизни. Да, сейчас». Это было приглашение, хотя она назвала бы его проверкой моей способности отвечать без уточняющих вопросов. Мы пошли до маленькой кофейни за углом. Она заказала раф. Я взял американо. Она посмотрела с жалостью: «Вы пьёте кофе как человек, который сам себя наказывает». Я сказал, что она пьёт десерт в стакане. Она ответила, что умеет радоваться. Спорное утверждение, но я оставил его при себе.

Мы сели у окна. За стеклом люди шли по мокрому тротуару, машины шуршали шинами, город выглядел вымытым и чуть менее злым. Полина сняла куртку, и я заметил, что на запястье у неё снова виден шрам. На этот раз она не стала его прятать. Я не стал смотреть дольше. Она сказала: «Спасибо». За то, что не спросил. Я ответил, что тренируюсь. Она сказала, что получается. Мы молчали нормально. Не как люди, которым нечего сказать, а как люди, которым впервые не надо срочно закрывать паузу колкостью.

Потом она сказала, что сестра раньше была её человеком. Тем, кому звонишь, когда всё плохо, хорошо или ничего не происходит, но хочется сказать какую-нибудь ерунду. Поэтому она так злится. Не только из-за денег, кабинета, адвоката и всей этой грязи. Хуже то, что теперь, когда ей плохо из-за сестры, ей всё равно хочется позвонить сестре. Я сказал, что у меня с Леной похоже. Я скучаю по человеку, который до сих пор кажется единственным, кто мог бы меня утешить, хотя утешать надо из-за неё. Полина сказала, что мы очень умные люди. Суд особенно оценил.

Разговор перестал быть продолжением курса незаметно. Может, когда она рассказала, как в детстве они с сестрой делили одну комнату и дрались за лампу. Может, когда я рассказал про Матвея и его торт с надписью «психованный профессор». Может, когда она призналась, что ненавидит бананы из-за запаха, а я почему-то запомнил это как важный факт. Мы просидели почти час. Когда вышли, было темно. Я предложил подвезти. Она согласилась без борьбы, что само по себе было подозрительно.

В машине музыка играла тихо. Не её обычная воинственная женщина, а что-то спокойнее. На полпути Полина сказала: «Не думайте, что теперь мы друзья». Я сказал: конечно. Она велела не улыбаться. Я сказал, что не улыбаюсь. Она ответила: «Улыбаетесь голосом». У её дома снова сидел рыжий кот и смотрел на нас как на людей, которые слишком долго разбираются с очевидным. Полина отстегнула ремень, сказала до следующей пятницы, потом добавила, что сегодня я меньше похож на человека с табуреткой превосходства. Лучший комплимент недели, если не считать «горжусь». Хотя считать я, конечно, не собирался.

Дома Агата опять сидела на столе. Я сказал нет. Она спрыгнула сама. Я замер. Кошка прошла мимо с видом существа, которое просто решило не тратить силы. Я всё равно записал: «Граница с кошкой дала первый результат. Не радоваться рано». Потом открыл новую строку: «Полина сказала, что я меньше похож на человека с табуреткой превосходства. Тело: тепло, неловкость. Мысль: приятно. Действие: не спрятал приятное за гадостью». Перечитал и добавил: «Пока не спрятал». Честность должна быть точной.

На следующий день я проснулся раньше будильника. Обычно суббота начиналась с переговоров между мной и потолком: кто кого пересмотрит. Но в этот раз сон ушёл резко. На кухне Агата сидела на подоконнике и следила за голубями. Я сделал кофе и поймал себя на том, что прокручиваю вчерашний разговор. Не весь. Отдельные куски. Как Полина сказала «мой человек». Как не спрятала шрам. Как принесла кофе не дружбы, а акции, хотя мы оба понимали, что акция была отговоркой.

Я не любил такие мысли. Они делали меня человеком, который слишком быстро придумывает значение там, где, возможно, его нет. После Лены это казалось особенно опасным. Когда тебя предали, хочется либо никого не подпускать, либо слишком жадно хвататься за тех, кто оказался рядом и сказал пару честных слов. Оба варианта выглядят по-разному, а пахнут одинаково: страхом. Я открыл дневник и написал: «Полина становится важнее, чем должна. Тело: тепло и тревога. Действие: не писать первым». Тридцать два года, высшее образование, педагогический стаж, а главное достижение утра - не написать женщине из группы управления гневом.

Матвей позвонил в десять и вытащил меня гулять с ребёнком. Он катил коляску по мокрому парку и спрашивал про курс с видом человека, который уже знает половину ответа. Я рассказал про границы. Маме, соседу, бывшей и кошке. Он остановился именно на кошке, потому что умел выбирать главное. Потом спросил про Полину. Я сказал, что мы выпили кофе после занятия. Матвей присвистнул тихо, чтобы не разбудить дочь: «Группа гнева превращается в кружок знакомств». Я сказал нет. Он сказал: конечно нет, просто два человека после суда обсуждают границы за рафом.

Потом Матвей спросил не смешно: хочу ли я быть рядом с Полиной, потому что она мне нравится, или потому что мы оба ранены в похожих местах. Я не ответил. Он кивнул, как человек, которому ответили достаточно. Вопрос остался. Человек после пожара иногда тянется к тому, кто тоже пахнет дымом. Не потому что любовь. Потому что не надо объяснять, почему кашляешь. Дома я записал и это. Семён, если бы увидел мой дневник, наверное, заплакал бы от счастья и выписал диплом. Хотя дело было уже не в Семёне. Он просто дал форму. А дальше мы сами начали складывать туда то, что раньше валялось по полу.

В воскресенье вернулась Лидия Семёновна. Она вошла в мою квартиру без стука своим запасным ключом, потому что, как она сказала, она же не чужая. Прекрасная иллюстрация темы недели, прямо с порога. Я стоял в коридоре в старой футболке и сказал, что она не может просто заходить. Она замерла: что значит не может, она за Агатой. Я ответил, что можно позвонить или постучать, но не заходить без предупреждения. Она поджала губы, назвала меня взрослым занудой, но согласилась. Агата предала меня сразу, потеревшись о её ноги. Через пять минут они ушли. Лидия Семёновна всё-таки постучала с той стороны двери и крикнула: «Так хорошо?» Я сказал: идеально.

К понедельнику я уже устал от собственной осознанности. Раньше живёшь как живёшь: раздражаешься, отвечаешь, жалеешь, забываешь, повторяешь. Теперь каждое движение подсвечено. Челюсть, горло, руки, мысль, действие, последствие. Как будто в голове поселился маленький протоколист. На педсовете завуч попросила заполнить раздел по внеурочной активности до среды. Раньше я бы согласился, а потом злился до полуночи. В этот раз сказал, что до среды не успею, могу к пятнице. Завуч нахмурилась, но согласилась. Коллега справа шепнул: «Смело». А я всего лишь произнёс нормальный срок вслух.

После педсовета директор сказала, что комиссия будет на следующей неделе и письмо родителей сыграло в мою пользу. Потом добавила, что история с задержанием не должна повториться ни в каком виде. Вот так. Похвала и поводок в одном предложении. Мне захотелось сказать, что один идиотский вечер не описывает всю мою жизнь. Не сказал. Ответил коротко: прохожу курс и делаю то, что должен. В дневнике появилась запись: «Директор напомнила о задержании. Тело: жар, челюсть. Мысль: меня свели к одному поступку. Действие: ответил без лекции». Без лекции. Почти праздник.

Во вторник я передал Лене её шарф через Матвея. Он не стал давить, только спросил, уверен ли я. Через два часа пришло сообщение с нового номера. Лена благодарила за шарф и писала, что всё ещё надеется на разговор. Ответ был почти готов: «не о чем», «поздно», или длинная речь, где я наконец объясню ей, что именно она разрушила. Все варианты были оружием. Я удалил сообщение и заблокировал номер. Записал: «Хочу, чтобы она поняла. Действие: не стал учить её понимать». Это была, пожалуй, самая трудная граница недели. Отказ от последнего слова.

В пятницу Полина пришла раньше меня. На стуле рядом с ней стоял кофе. Второй. Я спросил: акция? Она сказала нет. Просто решила, что может принести кофе человеку, с которым не дружит. Бариста опять написал на стакане «Артемий», и она не могла лишить меня этого унижения. Я сказал спасибо за кофе. Она посмотрела на меня, потом быстро отвернулась и сказала: пожалуйста. Семён вошёл и написал на доске новое слово: «ВИНА». Группа дружно застонала. Денис сказал, что только жить начал. Раиса Петровна вздохнула, что вина у неё обычно после разговоров с дочерью. Инга тихо добавила: у неё до разговоров.