Адлер: девять дней

Глава 14. Артём. Старая груша

Артём. Адлер. Февраль 2021 года, вторник.

После блокнота дом будто сжался. Я ходил по нему осторожнее, чем раньше. Не физически. Физически он и раньше был небольшим: две комнаты, кухня, сени, веранда, окна в сад, старый шкаф в коридоре, который всегда пах нафталином и сушёной мятой. До блокнота ещё можно было делать вид, что мы чего-то не знаем. Можно было ходить из комнаты в комнату и думать — бабушка жила здесь, молилась, варила суп, ругалась на сквозняки, звонила по воскресеньям, собрала нас всех перед смертью. Теперь она была и в строчках блокнота — лекарства, ботинки, долги, дни рождения, которые она помнила лучше, чем мы свои. В словах «позвонить», «помолиться», «давление», «не давать твёрдую грушу». В фамилиях, которые для меня были просто буквами, а для неё — людьми.

Макс закрыл блокнот не сразу. Он держал ладонь на обложке так, будто там ещё было что-то, чего он не хотел слышать. Степан сидел у окна. Он уже минут десять мял в пальцах листик мяты, давно потерявший запах. Листик стал тёмный и почти прозрачный.

Тётя Валя убрала чашки в раковину и спросила:

— Суп будете?

Никто не ответил.

Она посмотрела на нас троих.

— Понятно, — сказала она. — Значит, будете позже. У тёти Вали это «позже» звучало почти как приказ.

Я стоял у плиты, хотя ничего на ней не делал. Правая рука сама тёрла запястье. Я заметил это и спрятал ладонь в карман. Поздно. Макс заметил. Он поднял глаза от блокнота, посмотрел на мою руку, потом в окно.

За окном был сад. Февральский, мокрый, голый. Инжир стоял чёрными пальцами к небу. Хурма давно облетела. Мандариновые деревья выглядели чужими — слишком зелёными для этого дня. А в дальнем углу, за сараем и низкой сеткой, темнела старая груша. Не та самая. То есть та самая, конечно. Но я почему-то хотел сказать: нет, это другое дерево. Старое, больное, перекрученное, с тёмными пятнами на коре и одной толстой веткой, которая уходила в сторону, как сломанная рука. Дерево, конечно, ничего не делало — стояло там же. Больше двадцати лет стояло, пока мы жили в Москве, Екатеринбурге, на своих работах, в квартирах, отношениях, ипотечных ставках, корпоративных чатах, барах, договорах, доставках еды и прочей взрослой жизни, в которой детство вроде бы давно закончилось и ничего уже не может предъявить. Дерево стояло. И этого почему-то хватало, чтобы спорить с памятью стало труднее.

— Ветки надо посмотреть, — сказала тётя Валя.

Я вздрогнул.

— Что?

— У груши, говорю, ветки надо посмотреть. После дождя одна треснула, кажется. Иван Никитич вчера ещё смотрел из окна, переживал. Нина Васильевна всё говорила — не пилите её, пока живая. А теперь я не знаю.

— Тётя Валя, — сказал Степан тихо. — Не надо сейчас.

— Сейчас никто пилить не собирается. Я сказала — посмотреть. Нина Васильевна говорила — дерево, если криво выросло, не надо сразу рубить. Но и подпорку ставить надо вовремя. А то сломает и себя, и того, кто под ним окажется.

Макс встал.

— Я посмотрю.

Конечно. Посмотреть. Оценить. Принять решение. Составить план. Если ветка опасна — спилить. Если дерево аварийное — вызвать специалистов. Если участок, кадастр, наследство, документы — потом. Макс уже встал. Ему всегда становилось легче, когда можно было что-то проверить.

— Я с тобой, — сказал Степан.

Макс посмотрел на него с лёгким удивлением.

— Зачем?

— Просто.

— «Просто» — плохое основание.

— Знаю.

Степан встал.

Я остался у плиты. Очень удобно остался. Можно было сказать — у меня голова болит. Можно было пойти к отцу. Можно было открыть ноутбук, хотя ноутбука у меня с собой не было. Можно было выйти на улицу, но не к груше, а к калитке, покурить, если бы я курил. Можно было сделать что угодно, только не идти туда.

Макс уже взял куртку. Степан застёгивал молнию и не смотрел на меня. Если бы он посмотрел, я мог бы разозлиться. Сказать: что, опять ждёшь, кто первый? Или: иди уже, море там внизу. Или что-нибудь ещё — острое, заслуженное, такое, от чего мне самому стало бы легче на полсекунды. Но он не смотрел. Он не заставлял. И от этого мне стало только тяжелее — теперь остаться было уже моим выбором.

— Артёмка, — сказала тётя Валя.

Я повернулся. Она стояла у раковины, вытирала руки полотенцем. Не смотрела на грушу. Смотрела на меня.

— Не обязательно.

Странная фраза. Если бы она сказала «надо», я бы не пошёл. Если бы сказала «ты должен», я бы точно не пошёл. Если бы сказала «бабушка бы хотела», я бы, возможно, наговорил лишнего. А она сказала — не обязательно. После этого отговорка развалилась.

— Ладно, — сказал я. Голос вышел сухой.

***

Мы вышли во двор втроём. Воздух был влажный и холодный. Не московский холод, не острый, а адлерский — лезущий под воротник, в рукава, в складки одежды. После дождя земля в саду стала мягкой. Под ногами чавкали листья. Где-то за домами шумело море, но его почти не было слышно: сад глушил звук, как будто здесь действовали свои правила.

Макс шёл первым.

Степан — рядом, чуть позади.

Я — последним.

И сразу подумал — вот так же. Нет, не так же. Тогда я стоял. Они шли. Тогда было солнце, жара, шорты, маска для ныряния, запах соли, пыльная улица за калиткой. Сейчас — февраль, мокрые листья, похороны позади, блокнот на столе, бабушка в земле, крест у Степана под рубашкой, пустая шкатулка в доме, а мы трое — взрослые мужчины. Мы шли по саду, и никто не говорил лишнего. Как перед разговором, от которого уже не отвертеться. Но порядок был тот же. Макс впереди. Степан следом. Я отдельно.

— Ветка с той стороны, — сказал Макс, не оборачиваясь. Он говорил спокойно. Делом. Я почти благодарил его за это. Почти.

Старая груша стояла в дальнем углу сада. Под ней было темнее, чем везде. Не от мистики. Просто ветви переплелись низко, мокрые, чёрные, с прошлогодними листьями в развилках. Земля вокруг ствола провалилась, корни местами вышли наружу, похожие на жилистые руки. Ствол был шире, чем я помнил. И меньше. Так бывает с местами из детства — они одновременно увеличиваются и уменьшаются. Дерево было уже не мачтой и не центром мира, а старым деревом во дворе старого дома. Но где-то внутри меня оно всё ещё было выше любого здания.

Макс подошёл к ветке, поднял голову.

— Треснула, — сказал он. — Не сильно. Но если ветер будет — может уйти вниз. Надо подпорку или спилить часть.

— Нина не давала пилить, — сказал Степан.

— Нина много чего не давала, — сказал Макс. — Но если ветка упадёт на человека, будет поздно обсуждать.

— На какого человека? — спросил я.

Макс посмотрел на меня.

— На любого.

— Тут теперь много людей ходит?

— Артём.

— Что?

— Не начинай.

Вот оно. Не начинай. Много лет назад он сказал бы иначе. «Игра не получится». «Пленники на море не ходят». «Ты проиграл». Сейчас словарь стал взрослым, но интонация осталась прежней — есть порядок, и я своим присутствием его порчу.

Я подошёл ближе. На стволе, чуть выше моей поясницы, был старый рубец. Не верёвка. Верёвки давно не было. Не могло быть. Двадцать с лишним лет, дожди, солнце, ветер, бабушкины руки, чужие сезоны. Но на коре осталась вмятина — неровная, тёмная, как будто дерево когда-то долго терпело чужую петлю и потом зарубцевалось вокруг неё.

Я смотрел на этот рубец и вдруг почувствовал запястья. Не памятью даже. Кожей.

— Я помнил, — сказал Степан.

Никто не пошевелился. Даже Макс не сразу ответил.

Степан стоял у корня, руки в карманах, плечи подняты. Он смотрел не на меня, а на ствол. Как будто легче было говорить дереву.

— Что? — спросил Макс.

Степан сглотнул.

— Я сказал, что я помнил.

Я усмехнулся. Звук вышел некрасивый.

— Поздравляю.

Степан кивнул.

— Да.

— Двадцать четыре года ушло, но ты справился.

Он снова кивнул. Не защищался. Вот это злило сильнее, чем если бы начал.

— Артём, — сказал Макс.

— Что, Макс?

— Он говорит сейчас.

— А тогда молчал.

— Мы были детьми.

Я повернулся к нему. Вот эта фраза, наверное, должна была прозвучать. Она слишком долго ходила где-то рядом. Мы были детьми. Удобное взрослое отпущение грехов задним числом. «Мы были детьми» звучало удобно. Слишком удобно.

— Да, — сказал я. — Были.

Макс выдержал мой взгляд.

— Тогда ты понимаешь.

— Понимаю.

— Тогда зачем ты сейчас говоришь так, будто мы...

Он остановился.

— Что? — спросил я. — Будто вы что?

— Будто мы специально хотели тебе навредить.

Степан закрыл глаза.

Макс увидел и раздражённо повернулся к нему:

— Что?

— Ничего.

— Не «ничего». Говори.

Степан вытащил руки из карманов. Пальцы у него были красные от холода.

— Макс, мы ушли на море.

— Я помню.

— Нет.

Очень тихо сказал. Но так, что я посмотрел на него.

— Ты помнишь, что мы пошли. А я помню, как.

Макс молчал.

Степан говорил дальше, коротко, с трудом, будто каждое слово надо было протащить через горло.

— Он стоял тут. Ты завязал. Он сказал: не сильно. Ты сказал: конечно. Потом мы вышли. Я думал, вернёмся быстро. Потом не вернулись. Потом я вспомнил. Потом сделал вид, что не вспомнил. Потом увидел его. И ты спросил...

— Степан посмотрел на меня впервые.

— Ты спросил, — нормально там было?

Я почему-то тоже помнил именно это. Эту фразу — «Нормально там было?»

Как будто нормальность можно назначить вопросом.

— И я сказал «нормально», — продолжил Степан. — Хотя видел, что не нормально.

Макс отвернулся.

— Ты теперь решил всё рассказать?

— Нет.

— А что?

— Не отворачиваться.

Он сказал это не как лозунг. Скорее как человек, который повторяет чужие слова, потому что своих пока нет. Бабушкины слова.

Я понял.

Потому что бабушка говорила с ним об этом до смерти. Значит, она знала. Значит, этот день был не моей личной тайной, которую я хранил против них как доказательство. Значит, бабушка всё это носила в себе. Она помнила. И молчала. Не потому что не важно. Может, бабушка понимала, что пока я сам держусь за эту историю...

— Красиво, — сказал я.

Степан вздрогнул.

— Что?

— Не отворачиваться. Красиво. Записать можно.

Слова были злые. Я слышал это и всё равно говорил.

— Я не красиво хотел сказать, — сказал Степан.

— А как?

— Не знаю.

— Удобно.

— Да.

Он не поднял голоса.

Макс сделал шаг ко мне.

— Хватит.

— Ты командуешь мной?

— Я говорю — хватит.

— А я говорю — не хватит.

Мы стояли у дерева. Макс с верёвкой. Степан с полотенцем. Я с запястьями. Калитка. Море. Только бабушки уже не было, чтобы поставить на стол кукурузу и спросить, как море.

— Тебе что нужно? — спросил Макс.

Он правда спросил. Не зло даже. Устало.

— Чтобы мы сейчас встали тут и сказали — да, Артём, мы виноваты? Чтобы Степан поплакал? Чтобы я извинился? Что это изменит?

— Ничего.

— Тогда зачем?

Я не ответил сразу. Потому что хороший вопрос. Ничего не изменит. Действительно. Запястья давно зажили. Мне давно уже не семь. Море высохло в памяти до соли на коже. Верёвка сгнила или её сняли. Мы выросли. Бабушка умерла. Даже если сейчас Макс скажет «прости», что изменится? Я стану другим? Он? Степан? Нет. Ничего. И всё. Вот в этом и была ловушка.

— Не знаю, — сказал я.

Макс смотрел на меня внимательно.

— Тогда зачем ты держишься за это?

Я рассмеялся. Не громко.

— Я держусь?

— Да.

— Я?

— Да, ты. Двадцать четыре года.

Он сказал это слишком быстро. Слишком уверенно. И я понял. Он нашёл место, куда можно поставить рычаг. Если я «держусь», значит, говорить можно уже не о том, что они сделали, а обо мне. Удобно. Очень по-максовски.

Я поднял правую руку.

— Видишь?

Он посмотрел на запястье. Кожа была чистая. Ни следа.

— Что я должен увидеть?

— Ничего. Вот именно. Ничего нет. Поэтому можно сказать, что я держусь.

Степан прошептал:

— Артём...

— Нет, Стёп. Сейчас я.

Он замолчал.

Я посмотрел на Макса.

— Мне семь лет было. Ты завязал. Ушёл. Вернулся через два часа. Развязал. Сказал, что я проиграл. Потом за ужином бабушка спросила, как море, и вы оба ответили. А я сидел и думал, что если скажу, буду маленьким. Понимаешь? Не жертвой. Не обиженным. Маленьким. А вы были старшие. Вы знали правила. Вы знали, как не быть лишним.

Макс сжал челюсть.

— Я не помню двух часов.

— Конечно.

— Я серьёзно. Я не помню, сколько прошло.

— А я помню.

— Я не понимал.

— Ты понимал узлы.

Это попало. Я увидел. Лицо у него почти не изменилось, но что-то под кожей дрогнуло. Не раскаяние. Нет. До раскаяния Максу было далеко. Скорее досада от того, что простая защита не сработала.

— Узлы — это не намерение, — сказал он.

— А что?

— Игра.

— Игра закончилась, когда вы ушли.

Степан выдохнул так, будто его ударили.

Макс молчал.

Ветер прошёл по саду. С дерева сорвалась капля и упала мне на рукав. Мокрая, холодная. Я смотрел на эту каплю, потому что на братьев смотреть уже не мог.

— Я боялся, — сказал Степан.

Мы оба повернулись к нему. Он стоял у корня груши и смотрел в землю.

— Тогда. Не сейчас. Хотя сейчас тоже. Но тогда... я боялся, что если скажу «давай развяжем», Макс посмотрит на меня как на... ну, как на тебя тогда. Что я зануда. Маленький. Не в команде. Я хотел на море. Хотел быть с ним. Хотел, чтобы он выбрал меня.

Макс резко сказал:

— Степан.

— Нет.

Степан поднял голову. Впервые за всё время его голос стал твёрже. Не громче. Твёрже.

— Не закрывай. Я двадцать четыре года говорил «нормально». Хватит.

Макс замолчал. Я тоже. Потому что это было впервые. Не то чтобы Степан говорил против Макса. Он и раньше мог огрызнуться, пошутить, уйти, хлопнуть дверью. Но сейчас он стоял и говорил серьёзно. Не делал вид, что легче, чем есть.

— Я помнил, — повторил он. — Не каждый день. Но помнил. Когда ты, Тём, на меня смотрел так... ну, будто я сейчас опять скажу «нормально». Я знал, почему. И всё равно делал вид, что не знаю. Потому что так проще.

Он повернулся ко мне.

— Прости. — Слово прозвучало плохо. Не потому что неискренне. Наоборот. Наверное, потому что было настоящим.

Я ждал, что почувствую облегчение. Не почувствовал. Ощутил злость. И усталость. И ещё что-то, похожее на жалость, от которой стало совсем противно.

— Я не могу сейчас сказать «прощаю», — сказал я.

Степан кивнул сразу. Слишком быстро. Но не обиженно.

— Я понял.

— Не понял.

— Наверное.

— Если ты сейчас ждёшь, что я скажу, и всё станет нормально...

— Не жду.

— Ждёшь.

Он помолчал.

— Да.

Это обезоруживало. Я почти хотел ударить его словами ещё раз, но не нашёл куда. Бить словами стало некуда — Степан сам всё уже сказал.

Макс тихо сказал:

— Никто от тебя этого не требует.

Я повернулся к нему.

— А ты?

— Что — я?

— Ты требуешь?

— Нет.

— Правда?

Он долго молчал. Потом сказал:

— Я хочу, чтобы это закончилось.

Вот оно. Честно. Почти.

— Конечно, — сказал я. — Ты же не любишь незакрытые задачи.

Макс шагнул ко мне ближе.

— Не превращай всё в шутку.

— Это я превращаю?

— Да.

— Осторожнее, Макс. Ещё немного — и окажется, что это я вас привязал.

Он резко протянул руку и схватил меня за запястье. Не сильно. Даже почти не больно. Наверное, хотел остановить. Но пальцы легли именно туда. На правое запястье.

Мир сжался. Не драматично. Не было какой-то вспышки или мистического света. Был мокрый сад. И рука Макса на моём запястье. Я перестал дышать.

Макс понял почти сразу. Отпустил. Отступил на шаг.

— Я не хотел.

— Знаю, — сказал я. Голос был чужой.

— Вот в этом и проблема.

***

За спиной хрустнула ветка. Мы обернулись. Тётя Валя стояла у дорожки. В руках у неё были садовые перчатки и маленькая пила. Видимо, она всё-таки решила, что одних мужчин к дереву отпускать нельзя. Она смотрела не на меня. На Макса.

— Максим, — сказала она.

Он выпрямился.

— Я случайно.

— Случайно — не всегда случайно, Максим. Иногда рука сама делает то, к чему привыкла.

Он не ответил.

Тётя Валя подошла ближе, остановилась у старого ствола и провела ладонью по коре. Очень осторожно, будто гладила не дерево, а старого больного человека. Она посмотрела на ветку, потом на нас.

— Людей можно держать, — сказала она. — Маленьких — за руку, больных — под локоть, стариков — чтобы не упали. Можно. Только держать можно по-разному. За руку — одно. За горло — другое.

Макс опустил глаза. Я ждал, что он возразит. Макс промолчал.

Тётя Валя вздохнула.

— Ветка, кстати, правда треснула. Но сегодня пилить не будем. Сегодня только подпорку поставим.

— Я поставлю, — сказал Макс.

— Ты сначала постой.

Он поднял глаза.

— Что?

— Просто постой. Без пользы.

Если бы это сказал я, он бы разозлился. Если бы Степан — отрезал. Тётя Валя сказала так буднично, что спорить было почти глупо.

Макс остался стоять.

Тётя Валя пошла к сараю за доской.

Мы молчали. В этом молчании не было примирения. Не было красивого духовного итога. Не было музыки. Были мокрые ботинки, холодные пальцы, старое дерево, фраза «прости», которую я не мог принять, и Макс, который впервые не нашёл правильного распоряжения.

Степан присел на корточки и поднял с земли маленькую чёрную грушу — прошлогоднюю, сморщенную и твёрдую.

— Смотри, — сказал он.

— Не надо, — сказал я.

Он сразу положил её обратно.

— Прости.

— Не за всё надо извиняться.

— Я пока не различаю.

Это было настолько степановское, что я почти усмехнулся.

Почти.

Макс посмотрел на грушу у корня.

— В блокноте была запись, — сказал он.

— Я помню.

— Про твёрдую грушу.

— Помню.

— Я сначала подумал, что это... ну, про зубы. Про желудок. Детская еда.

— А теперь?

Он не ответил сразу.

Потом сказал:

— Теперь не знаю.

Для Макса это было почти исповедью.

Не знаю. Два слова, которые он произносил реже, чем «прости».

— Она не всё объясняла, — сказал я.

— Да.

— Иногда просто не давала твёрдую грушу.

— Да.

— А вы дали верёвку.

Макс закрыл глаза.

Я сам услышал, как жестоко это прозвучало. Но назад не взял.

Степан тихо сказал:

— Тём.

— Что?

— Я не прошу, чтобы ты был добрый.

Я посмотрел на него. Он пожал плечами.

— Просто... не знаю. Не режь себя об это, что ли.

— А тебя?

Он подумал.

— Меня можно. Немного. Я заслужил.

— Дурак.

— Есть такое.

И впервые за весь день это не было шуткой для бегства. Просто факт.

Тётя Валя вернулась с доской и молотком. Макс сразу шагнул к ней.

— Давайте.

Она не отдала.

— Вдвоём поставите. Один держит, другой прибивает.

— Я прибью, — сказал Макс.

— Конечно, ты прибьёшь. А держать кто будет?

Он посмотрел на меня. Нет. Не так. Раньше он бы посмотрел так, будто назначил. Сейчас — будто спросил.

Я хотел сказать — сам держи.

Очень хотел. Потом посмотрел на треснувшую ветку. Увидел рубец в коре, Степана, который стоял рядом и не прятался.

На тётю Валю, которая держала молоток так уверенно, будто могла при необходимости забить гвоздь в любого из нас.

— Давай, — сказал я.

Макс кивнул.

Мы поставили доску под ветку. Он держал верх, я — низ. Потом наоборот. Доска скользила по мокрой земле. Степан подложил камень. Тётя Валя сказала, что камень не туда. Степан переставил. Макс хотел сказать, что лучше знает угол, но не сказал. Я это заметил. Он тоже заметил, что я заметил. Мелочь. Смешная, почти ничтожная. Но, может быть, не всё сразу начинается с больших слов.

Макс забил первый гвоздь. Глухой звук пошёл по саду. Потом второй. Потом третий. Ветка легла на подпорку. Не выпрямилась и не исцелилась. Перестала висеть так, будто вот-вот сломается.

— До весны хватит, — сказала тётя Валя.

— А весной? — спросил Степан.

— Весной видно будет.

Я смотрел на подпорку. Вот и всё. Не прощение или примирение. До весны хватит. Мне тоже хватило. Этого оказалось достаточно, чтобы я впервые за всё время смог вдохнуть глубже.

Мы пошли обратно к дому. Степан шёл рядом со мной. Мы шли впереди Макса. На крыльце он остановился.

— Тём.

— Что?

— Я всё равно скажу ещё раз. Не сейчас. Потом. Когда ты сможешь слушать. Или не сможешь. Но скажу.

— Что скажешь?

— Что помнил.

— Уже сказал.

— Не всё.

Я кивнул.

— Потом. Я не обещал простить. Просто не сказал «нет».

Макс поднялся на крыльцо последним. У двери он задержался, будто хотел что-то сказать. Я даже приготовился. Не к хорошему — просто к чему-нибудь. Он посмотрел на моё запястье. Потом на меня.

— Я помню, как завязывал, — сказал он. И вошёл в дом. Для Макса это было больше, чем я ожидал.

Я остался на крыльце на несколько секунд. В саду старая груша стояла под серым небом. Под веткой была подпорка. У корня лежала чёрная твёрдая груша, которую никто не поднял. Верёвки на дереве давно не было. Запястья всё равно болели.

Теперь хотя бы не я один знал, откуда эта боль.

Интерлюдия. Артём. Дневник. Лог 06. После груши

[заметки / телефон / вторник вечер]

Старая груша.

Состояние: факт восстановлен.

Не примирение. Не прощение. Не «мы поговорили , и стало легче». Не «детская травма наконец закрыта».

Факт был общий.

Двадцать четыре года он существовал как мой.