Адлер: девять дней

Глава 13. Макс. Блокнот Нины Васильевны

Макс. Адлер. Февраль 2021 года, вторник.

Во вторник утром я проснулся без будильника. Это было нормально. Странно было другое — я проснулся и несколько секунд не понимал, за что хвататься. Вчера всё было понятно. Храм. Кладбище. Поминки. Дом. Марфа. Ключи. Даже когда происходило что-то лишнее, неправильное, не внесённое в список, оно всё равно быстро превращалось в задачу. Человек не может попасть домой — найти ключ. Нет ключа — вызвать мастера. Есть коробка — открыть коробку. Дверь закрыта — открыть дверь. Сегодня двери как будто не было. Или я не видел, к какой подойти. Был день после похорон.

Я открыл глаза.

Потолок гостиничного номера был ровный. Белый. Без трещин. В этом номере вообще всё было сделано так, чтобы человек не цеплялся взглядом — стены, светильник, шкаф, маленький чайник, пакетики кофе, зеркало, два полотенца. Ничего личного. Мне это обычно нравилось.

Я посмотрел на телефон. Семь одиннадцать. Сообщений — девять. Три рабочих. Два от бюро. Одно от кафе — благодарили за своевременную оплату и просили оставить отзыв. Я удалил, не открывая. Было сообщение от неизвестного номера — «Это Лида. Мне Рая дала ваш телефон. Простите. Позвоню позже». Артём написал — «Ты во сколько будешь?» И сообщение от Степана — «Купи по дороге сигареты. Шучу. Не покупай». На последнем я задержался. Степан шутил. И не шутил. Я написал Артёму — «Через час». Потом открыл рабочий чат. Почти сразу закрыл. В этом тоже не было подвига. Просто я увидел строку: «Максим, добрый день, когда будет статус по договору?» — и вдруг почувствовал такую усталость, будто договор был не на восемь страниц, а на всю оставшуюся жизнь. Я отложил телефон.

В ванной долго умывался холодной водой. Смотрел в зеркало, пока лицо не стало знакомым. Вчера оно было собрано похоронным днём. Сегодня ему не на что было собираться. Это опасно. Без задачи становилось тяжелее. Начинало просачиваться то, что вчера удавалось держать снаружи.

Я оделся, проверил карманы, вышел. На улице было сыро. Адлер шуршал машинами по мокрому асфальту. У ларька с выпечкой женщина доставала противень, и запах горячего теста шёл так уверенно, будто похороны не имели к нему никакого отношения.

Я сел в машину. Руль был холодный. Обычный. Я подержал руки на нём секунду дольше, чем нужно. Ничего. Правильно. Двигатель завёлся сразу. До дома бабушки было пятнадцать минут. Я ехал без навигатора. Уже знал дорогу. Это почему-то не понравилось.

Дом встретил меня открытой калиткой. Открытая калитка раздражала. Через неё мог войти кто угодно.

Я вошёл. На кухне сидел Артём. Перед ним стояла кружка. На столе лежал телефон и бабушкин молитвослов. Степан стоял у плиты и пытался жарить яйца. Пытался — точное слово. На сковороде уже было что-то белое с коричневым краем, и это что-то не внушало доверия.

— Доброе утро, — сказал я.

Степан обернулся.

— Доброе — это смело.

— Я не покупал сигареты.

— А я не просил.

— Просил.

— Я шутил.

— Значит, я понял шутку.

Он посмотрел на меня. Слегка улыбнулся. Потом не ответил.

Артём поднял глаза.

— Папа спит. Мама тоже. Тётя Валя ушла в магазин. Сказала, что дома хлеб закончился, а это безобразие.

— Хлеб есть, — сказал я.

— Вот именно. Она сказала, что такой хлеб не считается.

Я кивнул. Я поставил папку на стол.

— Сегодня нужно начать разбирать.

Степан выключил плиту.

— Уже?

— Не всё. Документы в первую очередь. Справки, квитанции, домовая книга, коммунальные платежи, медицинские бумаги. Лекарства проверить. Просроченное убрать. Личные вещи не трогаем без родителей.

Артём смотрел на меня внимательно.

— Ты сейчас звучишь как инструкция к эвакуации.

— А как надо звучать?

— Не знаю.

— Я тоже.

Он замолчал.

Степан переложил яйца на тарелку.

— Есть кто будет?

Мы посмотрели. Он тоже посмотрел.

— Ясно, — сказал он. — Сам виноват. Вид у них сложный.

— Я съем, — сказал Артём.

— Не геройствуй.

— Я не геройствую. Я голодный.

Степан поставил перед ним тарелку так, будто приносил извинение.

Я отвернулся. В этой их болтовне пользы не было никакой. И всё равно она почему-то цепляла. Я взял папку.

— Начну с комнаты бабушки.

— Один? — спросил Артём.

— Документы посмотрю один. Потом позову.

Он открыл рот. Но Степан вдруг сказал:

— Пусть.

Артём повернулся к нему.

— Почему?

Степан пожал плечом.

— У него руки для бумаг. У нас — для того, чтобы всё уронить.

Шутка была слабая. Но добрая. И Артём её принял. Кивнул.

Я пошёл в бабушкину комнату. С тех пор как её вынесли, я входил туда несколько раз. Каждый раз вход был делом. Дело защищает. Пока ищешь паспорт, можно не смотреть на кровать. Комната была маленькая. Кровать у окна, комод, старый шкаф, стул, на стене иконы, под ними лампадка уже без огня.

На подоконнике стояла банка с водой и две веточки мяты. Кто поставил — не знаю. Наверное Степан. или они всегда там стояли, а я только сейчас заметил.

Я открыл комод. Верхний ящик — платки, носки, маленькая коробка с пуговицами, очки в футляре, связка резинок — такие почему-то никто никогда не выбрасывает в домах пожилых женщин. Второй — документы в прозрачных файлах, медицинские выписки, квитанции, несколько конвертов, старый пенсионный билет. Третий — полотенца, простыня, маленький пакет с лекарствами.

С документами всё было аккуратно. Я вынес их на столик и начал раскладывать. Паспорт. Полис. СНИЛС. Выписки. Квитанции. Договор на газ. Свидетельство на дом. Какие-то старые бумаги, которые уже не имели силы, но почему-то хранились. Я хотел сразу отложить их в пакет «архив/уточнить», потом остановился. Даже старые квитанции рука не поднималась сразу выбросить. Хотя толку от них уже не было.

Я открыл нижний ящик шкафа. Там лежала зелёная папка на завязках. Старая, картонная, с потёртыми углами. На ней бабушкиным почерком было написано — «Дом. Люди. Не забыть». Я сразу решил, что это коммунальные контакты. Электрик или сантехник. Соседи. Может быть, телефоны тех, кому нужно сообщить о смерти.

Я сел на край стула и развязал тесёмки. Внутри лежали несколько тетрадных листов, два конверта и блокнот. Обычный блокнот. В клетку. С серой картонной обложкой, на которой когда-то были цветы, но теперь они почти стёрлись. Угол обложки был заклеен скотчем. На первой странице, крупно — «Чтобы не забыть». Ниже, другим нажимом — «Господи, помяни всех, кого я не вспомнила».

Я закрыл блокнот. Слишком быстро. Потом открыл снова. Страница два.

«Марфа. Славка. Приступы. Ключи в синей коробке. Давление у неё после обеда. Чай без сахара. Если говорит «ничего» — значит, надо спросить ещё раз».

Я прочитал дважды. Потом перевернул страницу.

«Рая рынок. Мята. Муж умер в августе. Не говорить «держись». Ей от этого хуже. Лучше спросить про внучку. Внучке тетрадки к школе».

Дальше.

«Зоя Павловна. Инжирное варенье. Сын звонит редко. Не осуждать сына при ней. Она сама его защищает, а потом плачет. Лекарство от сердца — проверить».

Дальше.

«Отец Сергий — свечи для храма. Не забыть передать за Любу. Люба просила не говорить мужу. Разобраться осторожно».

Я переворачивал страницы медленнее. Имена. Суммы. Продукты. Лекарства.

«Позвонить». «Зайти». «Не спрашивать при всех». «Помолиться». «Не давать денег сразу. Сначала слушать».

Последняя фраза была подчёркнута. Я почувствовал раздражение. Не давать денег сразу. Это звучало красиво, пока человеку не нужно было закрыть реальную проблему. Деньги не решают всё — фраза для тех, у кого они есть. У кого нет, тот обычно относится к деньгам честнее. Я продолжил читать.

«Лида. Костя ботинки 36. Старые малы. Работу потеряла, но стыдится. Не спрашивать — «сколько надо?» Сначала чай. Потом — что случилось? Деньги через Раю, если не возьмёт. Но лучше не деньгами, а ботинки. И мясо. Костя худой».

Внизу была сумма. Небольшая. Смешная. Если смотреть из Москвы. Если смотреть из бабушкиной пенсии — не смешная. Я достал телефон и открыл калькулятор. Потом остановился. Палец завис над экраном. Я сам не понял, что хочу посчитать. Сколько она отдала? Или сколько у неё взяли? Я всё равно посчитал. Не сразу. Но посчитал. Пятьсот. Тысяча двести. Семьсот. Три тысячи. Ботинки. Лекарство. Проезд. «Если не отдаст — не напоминать». «Вернула половину. Слава Богу». «Не брать обратно вареньем, у неё самой мало сахара».

Я считал и злился. Злиться было проще. Мою бабушку использовали. Эти сволочи тянули деньги с доверчивой старухи.

Я встал. Прошёлся по комнате. Сел обратно. Открыл блокнот на середине.

«Максим. Добрый. Только боится, что если не держать, всё развалится. Не спорить с ним при всех. Говорить просто. Он слышит не сразу».

Я перестал дышать. На секунду. Потом вдохнул. Закрыл страницу ладонью. Посмотрел на окно. На мяту. Вздохнул ещё раз и убрал ладонь. Строка осталась.

«Он слышит не сразу».

Я услышал её сразу. Именно поэтому захотелось не слышать. Я перевернул страницу. И увидел ещё одну запись. Короткую. Без даты.

«Артёмке твёрдую грушу не давать. Лучше порезать мелко. Он делает вид, что не хочет, а сам боится. Не смеяться. Максиму сказать отдельно — не надо проверять людей на силу. Стёпке — не отворачиваться».

Я закрыл блокнот так резко, что обложка хлопнула.

Груша. Сад. Верёвка.

Артём у ствола.

Я тогда тоже держал грушу в руке. Твёрдую. Зелёную.

Бабушка потом принесла её Артёму — порезанную мелко, на тарелке. Я видел. Не понял тогда, зачем мелко.

Теперь понял.

Она знала. Не тогда узнала — знала всегда.

И не сказала мне ничего. Не при всех. Не при Степане. Не при Артёме.

Просто порезала грушу мелко и поставила на стол. Я помнил ещё одно. Не хотел помнить — но б локнот вытащил то, что я давно убрал подальше и называл « неважным ».

Мне было лет восемь. Может, девять. Мы с Артёмом поспорили из-за чего-то — я уже не помнил из-за чего. Я был прав. Я всегда был прав в таких спорах, потому что умел формулировать быстрее и громче. Артём замолчал. Степан засмеялся. Я почувствовал что-то похожее на удовлетворение.

Потом бабушка вошла в комнату. Она ничего не сказала. Просто посмотрела на меня. Как смотрят на человека, которого жалеют, но не унижают жалостью. Я не выдержал этого взгляда.

Вышел на улицу. Сел за сараем. И — вот это я помнил точно, и именно это всегда хотел забыть — заплакал. Оттого, что она увидела. Что-то такое, чего я сам в себе не видел. Или видел — и не хотел, чтобы кто-то ещё. Я тогда вытер лицо рукавом так яростно, будто можно было стереть не слёзы, а сам факт, что они были. Потом вернулся в дом.

Бабушка стояла у плиты. Не обернулась. Только сказала:

— Суп стынет, Максим.

Я сел за стол. Съел суп. И решил, что если не думать об этом — оно само пройдёт. Прошло. Я думал.

***

Я не заметил, сколько просидел.

На кухне что-то упало.

— Макс? — крикнул Артём.

— Нормально.

Я посмотрел на закрытый блокнот. Груша. Сад. Верёвка. Артём у ствола. Степан рядом, бледный, смешной, жалкий. Тогда это казалось проверкой. Игра такая. Страшно, что я до сих пор иногда думаю так же.

Я встал. Блокнот взял с собой.

На кухне Артём уже ел холодные яйца Степана и выглядел так, будто это было нравственное решение. Степан курил бы, если бы был во дворе. Но он был здесь, у окна, и крутил в пальцах ложку.

— Нашёл? — спросил Артём.

— Блокнот.

— Какой?

— Бабушкин.

Я положил его на стол, но руку не убрал. Артём заметил. Конечно.

— Что там?

— Имена. Контакты. Записи.

— Можно?

— Потом.

Он медленно отложил вилку.

— Макс.

— Не сейчас.

— Почему?

Я вздохнул и отвёл от него взгляд.

— Это личные записи.

Артём усмехнулся. Очень тихо.

— Её личные или наши?

— В том числе чужие. Людей, которые ей доверяли.

— А ты уже прочитал.

— Я искал документы.

— Конечно.

В этом «конечно» было столько Артёма, что я почувствовал, как поднимается старая злость. На его тон. И его способность одним словом сделать меня виноватым.

— Не надо превращать чужие вещи в материал для твоих заметок, — сказал я.

Артём побледнел. Степан перестал крутить ложку.

— Интересно, — сказал Артём. — А в материал для твоего порядка можно?

Я ничего не ответил.

— В папку можно? В список можно? В «личные вещи отдельно, церковное отдельно, лекарства проверить»? Так можно?

— Я пытаюсь не устроить здесь хаос.

— Нет, Макс. Ты не хаос здесь убираешь. Ты от него прячешься.

Степан тихо сказал:

— Ребят.

Мы оба посмотрели на него. Он сразу пожалел. Но не отвёл глаза.

— Может, не на кухне?

— А где? — спросил Артём.

Степан сглотнул.

— Не знаю. Просто… не при ней.

Он кивнул в сторону бабушкиной комнаты. Я убрал руку с блокнота.

— Читать будем вместе, — сказал я. — Но не всё вслух. Там чужие вещи.

Артём смотрел на меня.

— Ты что-то скрыл.

— Да, — сказал я.

Он не ожидал. Я тоже. Слово вышло раньше защиты.

— Что?

— Пока не могу.

Артём открыл рот. Закрыл. Степан встал.

— Я чай сделаю.

— Ты уже делал, — сказал Артём автоматически.

— Значит, теперь получится лучше.

И пошёл к чайнику. В это время открылась входная дверь.

Тётя Валя вернулась с хлебом, зеленью и пакетом яблок.

— Что вы тут, суд открыли? — спросила она с порога.

Никто не ответил.

Она посмотрела на блокнот. Лицо у неё изменилось. Не удивилось. Значит, знала.

— Нашли, — сказала она.

— Вы знали про него? — спросил Артём.

— Конечно.

— И что это?

Тётя Валя сняла платок, повесила на гвоздик, положила хлеб на стол.

— Память.

— Память о чём?

— О людях, Артём.

— Там суммы, — сказал я.

Она посмотрела на меня.

— И что?

— Там много сумм.

— У тебя тоже много сумм, Максим. Только они у тебя в телефоне красивее выглядят.

Степан кашлянул. Артём впервые за утро почти улыбнулся. Я не улыбнулся.

— Её могли использовать.

Тётя Валя села. Медленно.

— Могли.

Я ждал продолжения. Она молчала.

— И всё? — спросил я.

— А что ты хочешь, чтобы я сказала — не могли? Могли. Люди бывают разные — слабые, хитрые, бедные, гордые. Иногда всё вместе. Нина Васильевна не слепая была.

— Тогда зачем?

— Затем, что не всё в человеке в отчёт помещается, Максим.

Я хотел возразить, что отчёт тут ни при чём. Тётя Валя не дала.

— Она не всем деньги давала. Иногда суп. Иногда ключ. Иногда сидела рядом. Иногда ругала так, что потом неделю не звонили. А потом всё равно звонили.

— Здесь написано — «не давать денег сразу», — сказал я.

— Вот видишь.

— Но давала.

— Когда надо было — давала.

— И не просила вернуть.

— Иногда просила.

— А иногда нет.

— А иногда нет.

Я посмотрел на блокнот. Серая обложка. Скотч на углу. Я почти назвал это базой данных. И сразу понял — это моё слово. Не бабушкино.

— Я позвоню Лиде, — сказал я.

— Зачем? — спросила тётя Валя.

— Она написала утром. И в блокноте есть запись.

— Тогда позвони.

Она сказала это спокойно.

***

Я вышел во двор. На кухне слушали бы не Лиду. Слушали бы, как я разговариваю. Во дворе было мокро. Под старой грушей лежали прошлогодние листья, чёрные, прижатые дождём к земле. Я нарочно не смотрел туда. Нашёл сообщение Лиды. Нажал вызов. Она ответила не сразу.

— Алло?

Голос молодой. Уставший. Настороженный.

— Лидия? Это Максим Громов. Внук Нины Васильевны.

Пауза.

— Да. Здравствуйте.

— Вы писали.

— Я… да. Простите. Я не знала, можно ли. Рая сказала, что Нина Васильевна… что вы сейчас в доме.

— Что у вас случилось?

Я услышал, как она вдохнула.

— Ничего. Я уже поняла, что не вовремя. Простите.

— Лидия, если нужна финансовая помощь, скажите сумму. Я переведу.

Тишина стала такой, что я услышал во дворе каплю с крыши.

— Что? — спросила она.

— Деньги. Вам нужны деньги?

— Нет.

Ответ был быстрый.

— В блокноте Нины Васильевны указано, что у Кости ботинки малы. Я могу купить или перевести.

Она молчала. Потом сказала:

— Вы читали её блокнот?

— Да.

— Понятно.

Я сжал телефон.

— Я хочу помочь.

— Понимаю.

— Тогда в чём проблема?

Она тихо засмеялась.

— Вы правда её внук.

— Что это значит?

— Ничего. Простите.

— Лидия.

— Нина Васильевна никогда не спрашивала сначала про сумму.

Я закрыл глаза. Бабушкина запись — «Не спрашивать — сколько надо? Сначала чай. Потом — что случилось?»

— Я не Нина Васильевна, — раздражённо сказал я.

— Я знаю.

Без злости сказала.

— Но если у ребёнка нет обуви, это решается просто.

— У него есть обувь.

— В блокноте написано…

— Это было месяц назад. Она уже принесла.

Я замолчал.

— Не новые, — сказала Лида быстро, будто защищала бабушку. — От кого-то остались. Хорошие. Он носит. Я просто хотела… Я не за этим писала.

— А зачем?

Она долго не отвечала.

— Я хотела узнать, можно ли прийти на девятый день. Я с Костей. Он… он её любил. Она ему книжку читала, когда я на смене была. Я думала, вдруг нельзя. Мы же не родственники.

Я открыл глаза. Старая груша стояла передо мной — мокрая, тёмная. Взял телефон другой рукой.

— Можно, — тихо сказал я.

— Вы уверены?

Я посмотрел на дом. В кухонном окне двигались тени. Артём, Степан, тётя Валя. Отец, может быть, уже проснулся.

— Да.

— Спасибо.

— Лидия.

— Да?

Я хотел сказать: если нужны деньги, звоните.

Правильная фраза. Удобная. Управляемая.

Я сказал:

— Костя какой чай пьёт?

Она молчала так долго, что я подумал, что связь пропала. Потом услышал, как она плачет. Тихо. Стыдно.

— С сахаром, — сказала она наконец. — Две ложки. Хотя я ругаю.

— Понял.

— Ему семь.

— Понял.

— Он не всегда здоровается. Не потому что грубый. Он стесняется.

— Хорошо.

— Нина Васильевна знала.

Разумеется.

— Хорошо, — сказал я.

Мы попрощались. Я остался во дворе. Телефон в руке.

Я убрал телефон в карман. Постоял. Потом вернулся на кухню.

— Лида придёт на девятый день с сыном, — сказал я. — Костя. Семь лет. Чай с двумя ложками сахара.

Тётя Валя кивнула.

Артём смотрел на блокнот.

— Можно я всё-таки посмотрю?

Я сел. Пододвинул блокнот на середину стола.

— Да. Но по одному. И если там чужое — не записывать в телефон.

Он поднял глаза.

— Ты мне не начальник.

— Знаю.

— Тогда почему говоришь как начальник?

Я устал. Очень.

— Потому что иначе пока не умею.

Степан тихо поставил чайник на стол. Чайник был горячий. Артём ничего не сказал. Тётя Валя нарезала хлеб.

Я открыл блокнот не на странице с грушей. Не смог. Открыл на Лиде. Показал. Артём прочитал. Степан наклонился рядом.

— Костя ботинки тридцать шестой, — сказал он. — Семь лет и тридцать шестой? Ничего себе.

— Тридцать шестой размер был месяц назад, — сказал я. — Лида сказала, что уже закрыто.

— Закрыто, — повторил Артём.

Я услышал.

— Не так, — сказал я.

— А как?

Я посмотрел на блокнот. Страницы были исписаны где-то аккуратно, где-то второпях. На полях — крестики, номера телефонов, стрелки, слова «не забыть», «после службы», «позвонить вечером», «не при муже», «спросить тихо», «если будет гордиться — не давить».

— Не закрыто, — сказал я. — Просто теперь мы знаем.

— Что?

— Что Костя пьёт чай с двумя ложками сахара.

Степан вдруг улыбнулся. Артём опустил глаза.

— Это мало.

— Да.

Я посмотрел на серую обложку.

— Но, кажется, с этого она начинала.

Мы сидели молча.

Потом отец вошёл на кухню. В домашнем свитере, с небритым лицом. Он постарел за эти дни.

— Что нашли? — спросил он.

Никто сразу не ответил. Я повернул блокнот к нему.

— Мамин список людей.

Отец сел. Взял очки. Надел. Прочитал первую страницу. Губы у него дрогнули.

— Она всегда боялась забыть, — сказал он. — Не вещи. Людей.

Он провёл пальцем по строке.

— Даже меня.

— Тебя? — спросил Артём.

Отец перевернул страницу ближе к началу и показал нам.

«Ваня. Давление. Делает вид, что не устал. После разговора с мальчиками долго молчит. Не трогать сразу. Чай. Пусть сам скажет».

Отец снял очки.

— Вот ведь, — сказал он.

И заплакал. Тихо. Как взрослый мужчина, который уже не может удерживать лицо перед детьми, потому что его мать даже это предусмотрела — не трогать сразу.

Я не знал, что делать. Артём тоже. Степан уже потянулся к салфеткам, уронил одну, поднял, подал отцу. Отец взял.

— Спасибо, Стёпа.

Степан кивнул. Я смотрел на блокнот.

— Это не в документы, — сказал Артём.

— Знаю.

— И не в личные вещи.

— Знаю.

— А куда?

Я посмотрел на него. Потом на отца. Потом на Степана.

— Пока на стол, — сказал я.

Интерлюдия. Артём. Дневник. Лог 05. После блокнота

[заметки / телефон / вторник]

Блокнот Нины Васильевны. Блокнот бабушки.

Первая модель: база данных.

В базе данных нет поля « стыдно просить » . А у бабушки, кажется, было .

Вторая модель: бухгалтерия.

Кто получил.

Кто должен.

Сколько потрачено.

Что вернуть.

Ошибка модели: у бабушки не сходится баланс.

Она всё время в минусе по себе.

И почему-то это не минус.

Третья модель: карта.

Имена — точки.

Ключи — маршруты.

Дом — узел.

Ошибка модели: карта нужна, чтобы пройти маршрут.

А здесь маршрут проходит через тебя.

[поиск / телефон]

Запрос: «тайная милостыня православие» .

Запрос: «милостыня чтобы никто не знал евангелие» .

Запрос: «почему нельзя рассказывать о добрых делах» .

Нашёл знакомый смысл — не выставлять добро перед людьми.

Фразу про трубу тоже нашёл.

Очень точная фраза. Слишком точная для моего сегодняшнего состояния.